– А мать знает, что у вас такой психолог?

– Да ей по фиг, ей бы выпендриться. Типа, она беспокоится обо мне, а на самом деле ей главное меня сломать. Заставить делать то, что она хочет.

– А на кой ты ей поломанная нужна?

– Сломанный человек – он слабый, зависимый и, главное, никому больше не нужный. Его никто не отберет, и сам он уйти не может.

– Стремно это.

– А я про что. Эх, встретить бы такого крутого плохиша, который будет хорошим только для меня, и уйти с ним подальше отсюда.

Лексус качнул головой.

– Всеобщая бабская мечта – хороший плохиш. А я хотел бы, наоборот, встретить такую хорошую девчонку, которая будет плохишом только для меня.

– У тебя их много было?

– Кого? Баб? Я не считал. В прошлую субботу опять с одной разбежался.

– Почему? – Фрейя подалась к экрану с интересом.

– Она взяла мою мобилу фотки посмотреть и уронила. Телефон – вдребезги. – Лексус поморщился от воспоминания. – Ну я ей и сказал, что у неё руки из жопы растут. Она, короче, закислячила. Спрашивается, с чего?

– Вообще-то ты её оскорбил. – Фрейя приподняла бровь.

Лексус недоуменно уставился в экран.

– Значит, когда я ей говорил, что у неё ноги от ушей – это норма, а руки из жопы – нет?

Лицо Фрейи озадаченно вытянулось.

– Ну да, странно, – она прикусила губу. – Если подумать, и то и другое жесть. Так вы что, из-за этого расстались?

– И да и нет. Я сказал: «Извини, Лиза…» Так, мол, и так… А она – не могу, потому что я Алиса. И ушла.

Фрейя сочувственно покачала головой.

– Да я, в смысле, не парюсь. Я еще не встретил ту, от которой сердце заходится. – Лексус заметил непонимающий взгляд Фрейи и пояснил: – Ну ту, от которой крышу сносит. И уже ты – не ты, а кто-то другой.

– А ты веришь в вечную любовь? – Фрейя внимательно всматривалась в экран.

– Сто процентов, – Лексус зевнул. – Любовь – она одна, только попутчики меняются. С женщинами сейчас совсем неинтересно. Не успеешь сказать «привет», как они мысленно сыграют свадьбу и родят от тебя пятерых детей. Женщины стали слишком предсказуемы.

– Ну конечно, – перебила Фрейя, ощетинившись. – Я вот что тебе скажу. Я вчера, когда суп ела, представила, как мой бывший сделал предложение моей бывшей. – Её глаза азартно блеснули. —И понеслось – я сразу же мысленно их убила, трупы расчленила и спрятала в гараже. Потом раскаялась, пришла в полицию с повинной. Отсидела пятнадцать лет и, выйдя на свободу, начала новую жизнь. – Она замолчала. Глаза её бегали. —Много ты знаешь о женских фантазиях? Я сама не пойму, откуда это всё в моей голове.

Лексус тупо смотрел на неё. В глубине его квартиры тикали часы, отмеряя поздний час.

– Да, не всё всегда так однозначно. Он не понимает её, она не понимает себя…

– Как ты думаешь, бывает ли дружба между мужчиной и женщиной? – внезапно оживилась она.

Лексус утвердительно кивнул, выпустив облачко дыма.

– Но чаще кто-то из дружбанов уже давно мысленно поимел другого в разных позах…

– Значит не бывает… – подытожила Фрейя.

***

Антуан выключил камеру, разложил купленные продукты, сварил себе кофе и сделал несколько бутербродов. Съел их торопливо, без удовольствия, просто чтобы насытиться. Покончив с едой, он сел за компьютер, открыл в проводнике флешку с видеозаписями и заметками о Фру Юзефсон и погрузился в их изучение.

Когда Антуан наконец поднял глаза на часы, на них было уже шесть вечера. Больше трех часов пролетели незаметно. Он встал, потянулся и размял ноги. Внезапно комнату заполнила громкая музыка, заставив Антуана вздрогнуть. Мужской голос сотрясал пространство:

Разбуди меня, когда стихнет ветер,

Когда я стану мудрее, сильнее.

Я искал в этом мире ответы,

Не зная, что потерялся в пути.

Разбуди меня, разбуди.

Антуан раздраженно схватил швабру, которую уже давно не уносил из гостиной, и начал стучать ею по полу.

– Сейчас ты у меня проснешься, потеряшка! – заорал он со злостью.

Музыка стихла, но прежде, чем Антуан успел облегчённо вздохнуть, в воздухе резко запахло ментоловыми сигаретами. «Господи, что за стены! Просто картонка какая-то! Как же мне с соседом не повезло!» – подумал он, тщетно унимая не заставивший себя ждать мучительный приступ кашля.

Антуан брызнул из ингалятора в горло и открыл форточку. Взгляд упал на окно напротив – её окно. Шторы были плотно задернуты, через них едва пробивался тусклый свет. Интересно, что она сейчас делает? Рисует, кормит птичку или, может, снова сражается с эклерами? Вспомнив об эклерах, Антуан невольно улыбнулся. После их первой встречи Микаэла не выходила у него из головы, но он заставлял себя не думать о ней. Ему не хотелось еще больше усложнять свою и без того непростую жизнь. Девушка привлекала его, но это чувство не приносило радости, напротив, рождало новый мучительный страх, ощущение своей уязвимости.

Антуан охотно зашел бы к Микаэле, но убеждал себя не делать этого так скоро. Он не хотел допускать и мысли, что их знакомство может перерасти во что-то большее.

«Нет, не стоит в это влезать, – подумал он и вдруг осёкся. – Черт возьми, я становлюсь похожим на Алекса. Страх влюбиться, страх потерять контроль… Но разве всё это уже не захватило меня глубже, чем я думал и хотел?» Антуан тяжело вздохнул. Как же он устал от всех этих мыслей.

В комнате стало прохладно. Глубоко вдохнув свежего воздуха, Антуан закрыл форточку. Перед его глазами всё еще мерцало окно Микаэлы. Вдруг в нем возникла она сама. Красивая, с шелковистыми рассыпанными по плечам волосами, она не видела Антуана, просто смотрела вдаль – за пределы вечернего Стокгольма. Свет из комнаты, падая сзади, создавал нимб вокруг её головы. Такая далекая и такая родная… Фарфоровое лицо, огромные глаза. Он никогда не видел таких глаз. Глаз не от мира сего.

Антуан подошел к столу, спрятал флешку и, включив камеру видеоняни, решительно отправился к Мике. Ему стало совершенно безразлично всё, о чём он думал раньше. Будь что будет, думал он. Пусть она разобьет ему сердце. Как говорил Царь Соломон: «И это пройдет». Однажды всё пройдет. Вообще всё.

Антуан -

– Ты ужасно вовремя! – обрадовалась Мика, увидев Антуана. – Я как раз закончила свою картину.

Она сидела в своем кресле-каталке на кухне и ела яблоко, аккуратно выковыривая зернышки на тарелку.

– Это для Силы, – пояснила она. – Хочешь яблоко?

– Нет, спасибо.

– А если почищу?

Антуан широко улыбнулся.

– Я обычно яблоки с кожурой ем, но все равно спасибо.

Мика понимающе кивнула.

– Представляешь, вчера весь день не могла собраться с мыслями. Никакого вдохновения! Уже отчаялась. А перед сном прям второе дыхание открылось, до трех часов ночи писала, оторваться не могла.

– Вообще-то, ничего удивительного. – Антуан сел напротив. – Наш мозг делает творческую работу лучше, когда мы устали. – Мика недоверчиво посмотрела на него. – Звучит странно, знаю. Но это так. Усталый разум не отвлекается и сосредотачивается на конкретной задаче. На самом деле у нас больше шансов создать что-то новое, когда мозг работает не так эффективно.

– Откуда ты знаешь? – серьёзно спросила Мика.

– Ну, я вообще-то мозг изучаю, – немного смутился Антуан.

– Изучать человеческий мозг человеческим мозгом – сомнительное занятие, – пожала плечами его собеседница.

– В целом – да, – охотно согласился он, – наш мозг нам не по мозгам.

Мика выбросила огрызок в мусор и развернула коляску к двери.

– Пойдем, я тебе покажу, что у меня получилось.

Антуан зашел в гостиную и оторопел. Картины стояли повсюду, возле стен на полу, на столе и даже на диване. Комната походила на картинную галерею перед новой выставкой, когда еще не успели разместить экспозицию.

– Это все твое? – Он снял очки и прищурился.

– Да! – Мика гордо вздёрнула подбородок, её глаза сияли. – Ну, как тебе?

– Неожиданно, – Антуан закашлялся. – Даже для очень усталого мозга.

– Конечно, я всё не за один раз написала. Эти работы из мастерской – я заказывала багеты. Теперь планирую выставить. Сделаю фотографии и опубликую онлайн, – беззаботно щебетала Микаэла. – Нравится?

Антуан внимательно рассматривал картины. Одни сюжеты представляли геометрические фигуры в духе Малевича, другие – странных людей с непропорциональными телами, как у Пикассо. Пейзажи, лики святых, окружённые ангелами. «Чёрт знает что», – подумал Антуан, но вслух произнес:

– Красочно.

– А какая нравится больше всего? – не отступала Мика.

– Я не очень разбираюсь в искусстве, – уклончиво ответил он.

– Тебе что, ничего не нравится? – она взглянула на него испытующе.

Не успев опомниться, Антуан услышал свой низкий глухой голос:

– Нет.

Художница поглядела на него удивленно и с недоверием.

– Вот, – показала она пальцем, – та самая, которую я всю ночь писала.

Антуан подошёл ближе и вгляделся. В картине было много синего и чуть-чуть желтого, но смысла Антуан не разобрал.

– Своеобразно, – скупо пожал он плечами.

Микаэла подозрительно посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, я никчемный художник?

– Да ничего такого я не хочу сказать, – неловко принялся оправдываться Антуан.

– Чтобы рассуждать о таланте художника, надо самому уметь рисовать, —назидательным тоном отрезала Мика.

– В этом я не уверен, – неожиданно для себя возразил он. – Я никогда не был поваром, но разбираюсь в том, что такое хорошая еда. Вот, например, эта картина. Где ты видела ангелов в вязанных шапках?

– А где ты видел ангелов без них? – В её легком прищуре читался вызов.

Антуан не нашел, что ответить, и устремил взгляд на другое полотно.

– Не мучайся, – усмехнулась Мика. – И так понятно, что ты ничего в этом не смыслишь. Не всем дано постичь искусство. Утешай себя тем, что ты такой не единственный. Картина Матисса «Лодка» провисела в Музее современного искусства в Нью-Йорке вверх тормашками полтора месяца, пока один из посетителей не сообщил об этом смотрителю музея. Но тебе прощается, – добавила она снисходительным тоном. – Знаешь почему? Потому что я та самая девушка, которая гуглила «химический алфавит», когда искала таблицу Менделеева. – Она снова захихикала.

– Ты много работала. – Антуан переходил от картины к картине. – Здесь материала на несколько выставок.

– Усидчивость – мое лучшее качество. Работаю не вставая. – Микаэла похлопала по подлокотнику инвалидного кресла.

Антуан промолчал, в очередной раз пораженный тем, с какой легкостью она подтрунивала над собой. Микаэла совсем не походила на человека с ограниченными возможностями. Полная жизни, необидчивая, словно светящаяся теплым внутренним сиянием, она казалась счастливой.

– Но это, конечно, непросто, – продолжала художница. – Картина должна волновать, заставлять человека чувствовать, мыслить. Моя последняя работа далась мне с трудом. – Она вертела белокурой головой, выписывая круги вокруг сине-желтого полотна и с удовольствием разглядывая своё творение со всех ракурсов.

– А что ты хотела сказать этой картиной? – искренне полюбопытствовал Антуан.

Микаэла на некоторое время ушла в себя.

– После моей смерти специалисты разберутся, – неохотно произнесла она наконец. – Все, довольно на сегодня искусства. Пойдём, попробуешь мои эклеры.

Антуан сел за стол, а Мика достала из холодильника красивые пирожные, покрытые глазурью.

– Выглядят аппетитно, – похвалил Антуан.

– Ты будешь кофе или чай? – спросила она.

– Чай.

Она, как и в прошлый раз, ловко расставила чашки и аккуратно разлила заварку.

– Ну, давай пробовать, – улыбнулась хозяйка и откусила эклер. Её лицо вдруг исказила едва заметная гримаса удивления.

Антуан тоже попробовал пирожное и сразу понял, что не так. Тесто внутри эклера не пропеклось, сырая масса смешалась с шоколадной начинкой, образовав нечто вроде приторной липкой замазки. Мика мужественно ела, делая вид, что не замечает ужасного вкуса выпечки. Антуан с трудом проглотил кусок и отложил эклер на тарелку.

– Что, и эклеры мои никуда не годятся? – расстроенно фыркнула Микаэла, сорвалась с места и вылетела из кухни.

– Годятся, годятся! – как можно убедительнее закричал он и бросился ее догонять. Антуан бежал за ней с пирожным в руке и уговаривал: – Очень вкусно! Смотри, я ем, ем!

Он нашел Мику в маленькой, слабо освещённой настольной лампой комнате-кабинете. Девушка сидела к нему боком и скорбно смотрела в окно. Прозрачные капли густо били по стеклу, искажая видимость и превращая вид улицы в нечеткую, расплывающуюся картину. Антуан подошел к Мике.

– Пуантилизм, – тихо произнесла она.

– Что?

– Дождь рисует точками. Одно из направлений импрессионизма.

– Извини, Мика, не знаю, что на меня нашло, – покаянно вздохнул Антуан.

– И ты извини, – отрешённо отозвалась она.

– За что? – изумился он.

– Здесь не прибрано.

Антуан сразу и не заметил, что пол вокруг усыпан обрезками бумаги, а на письменном столе валяются краски, кисти и разные безделушки.

– Ты одна живешь?

– Сейчас да. Раньше жила с мамой. Папа умер, когда я была совсем маленькой. Я его не помню.

– А как ты со всем справляешься?

– Ко мне тетя приходит, сестра мамы. Каждый день. Помогает. Просто я тут успела уже после ее ухода побезобразничать. Могла, конечно, сама, за собой прибрать, и уборка меня, наверное, не убила бы, но зачем рисковать? – лукаво улыбнусь Мика.

– Я вообще не представляю, как ты управляешься. Картины, эклеры – и все это на коляске.

Он придвинул стул и сел рядом с ней.

–Я как-то попробовала вести себя как больной человек. Вела, вела, а потом вдруг поняла, что не мое это. Вот не мое и всё. И снова зажила обычной жизнью.

Антуан улыбнулся. Девушка заметила, что он все еще держит в руках злополучный эклер.

– Ты, конечно, тот еще джентльмен! Мог бы хоть сделать вид, что понравилось, – добродушно упрекнула она.