Арина долго оставалась под впечатлением. Прогуливаясь по набережной Сормовского парка, куда её привёз Григорий после просмотра, она снова вернулась к теме:

– Душевное кино. Жизненное. И артисты так натурально играют.

– Да-а-а, Гурченко хороша-а-а. Нестареющая женщина – огонь… В следующий раз, когда приедешь, пойдём в «Рекорд». Так со временем все кинотеатры обойдём.

Арина внутренне сжалась.

– А ты уверен, что мне сто́ит приезжать ещё? – спросила неуверенно.

Григорий остановился.

– Откуда сомнения?!

– Я не очень понимаю, что происходит, – честно ответила Арина. – Любовь Степановна злится, ты нервничаешь, с Константином чуть не поссорился. И всё, как будто бы из-за меня. Я же помню: поначалу все были весёлые, дружелюбные…

– Сейчас-сейчас, попробую объяснить… Может, сядем.

Григорий направился к скамейке. Рывком вытащил из кармана обрывки билетов, скомкал, бросил в ближайшую урну. Нервно стянул с руки неподатливую перчатку, стряхнул с сидения листья. Арина задумчиво опустилась на скамью. Он присел на край рядом.

– Не знаю, с чего начать… – заговорил, подбирая слова. – Э-эх, чего уж кружить вокруг да около. Скажу прямо: с нашей встречи в Бресте я места себе не нахожу. Время военное перед глазами встало, как наяву. И я сам – молодой, бедовый… Тогда по-хорошему Пал Семёнычу завидовал, какая у него жена: с виду властная, непреступная, а к нему ласковая. Думал, вернусь с войны, выберу себе такую же.

– И ведь выбрал. Любовь Степановна с тем ещё характером.

– Про характер не спорю. Да только оказалось, ласки в ней – ни на грамм.

– Зачем тогда женился? После войны одиноких женщин было, что полевых цветов. Каких только пожелаешь: и скромных, и красивых, и деловых.

– То-то и оно. Приехал я из Дальнего, осмотрелся. Устроился на работу. По вечерам стал на танцплощадку бегать. А там девуше-ек. Среди других Любу приметил, очень уж красива была: фигуристая, в теле, молодая – на семь лет моложе меня… Загулял с ней. Да жениться сразу не собирался, не-ет… Только вот она ребёночка понесла. Куда ж было деваться? – он помолчал; вздохнув, продолжил: – Всё нажили: квартиру, машину, дачу. Денег я прилично зарабатываю. И на жену, и на сына с семьёй хватает… – сглотнул, замолчал.

– А счастья не было и нет, – продолжила за него Арина.

– Во-о-от. Ты меня, Аринка, понимаешь. А Люба – она твердокаменная. Для неё главное: беседку поставить, сервиз дефицитный, рюмки хрустальные достать. А души-то… Души не-ет… Она ведь не старая ещё, а видела, сколько морщинок вокруг глаз и на лбу? И всё почему? Да постоянно от недовольства и подозрительно щурится… Я уж давно смирился, что жизнь вот так пролетела. И вдруг – ты. Как звёздочка ясная в темноте. Такая скромная, такая душевная, понимающая.

Арина открыла рот, чтобы возразить, но Григорий остановил.

– Подожди-подожди, дай сказать, а то в другой раз духу не хватит… Я ведь о том, что во мне снова все желания проснулись. Таким молодым себя почувствовал, – он на мгновение смолк, потом шумно набрал воздуха и выпалил: – Аринушка, давай сойдёмся.

От неожиданности она закашлялась. Выставив ладонь, остановила Григория от попытки постучать по спине. В желании сбить с лица жар, похлопала себя ладонями по щекам. Попыталась собрать мысли.

– Гриша, это безумие… Ты сам не понимаешь, о чём говоришь. У тебя семья: жена, сын со снохой, внук. Ты что, хочешь бросить всех разом?

– Я же объяснил. Когда узнал, какая жизнь бывает, понял – не могу больше маяться. Пусть мне недолго осталось. Может, ещё лет пять протяну, но счастливо, по-человечески.

Арина наконец внутренне собралась и ровным тоном проговорила:

– Вот ты предлагаешь сойтись, а сам всё о себе да о себе…

– Ах, Ариша! – с жаром перебил Григорий. – Да я для тебя всё сделаю! На руках буду носить, как в былые времена…

– Постой-постой… Тогда я ребёнком была. А сейчас давай начнём с того, что у нас разница в возрасте почти шестнадцать лет. Тебе вот-вот, шестьдесят три стукнет…

– А-а, ну да-а… ста-арый я… – сникнув, протянул он.

– Да я не о старости, а про разницу в мировоззрении… Ну, хорошо, оставим возраст, но мы же ничего друг о друге не знаем: ни об интересах, ни о стремлениях. И это бы ладно, со временем поправимо. Но чувства. Их-то где взять? Или, думаешь, у тебя загорелось и довольно, а мне – стерпится-слюбится? Нет, Гриша. Если б так, я бы давно уже снова замужем была. В том-то и дело, что не могу просто так к мужчине прибиться. Хочется, чтобы сердечко трепетало. Получается, мы одного желаем. Значит, можешь меня понять.

С минуту посидели молча.

– А вообще-то, – снова заговорила Арина, – надумал ты себе с три короба. Тридцать шесть лет с нашего расставания в Дальнем прошло. Мы уже совсем другие. Что можно понять за два дня недавнего общения в Бресте и два дня здесь? Толком ничего, та-ак – в общих чертах. Может, не будь ты женат, я со временем изменила бы мнение. Но разбивать семью – увольте, ни за что и никогда.

Лицо Григория приобрело болезненно-желтоватый оттенок, поперечная складка на лбу и морщины в уголках глаз углубились. Плечи ссутулились, будто держали непомерный груз. На глазах Арины бывший ординарец отца – недавний бравый фронтовик-ветеран с военной выправкой – вмиг превратился в замученного жизнью, побитого старика. Было видно, что он с трудом сдерживает слёзы.

Арину пронзило острое чувство жалости, но – это всё, что она сейчас испытывала.

Ощутив ноябрьский холодок, забравшийся под пальто лёгким ознобом, она встала, побрела к выходу из парка. Григорий догнал, молча пошёл рядом.

– Отвезу тебя к Костику. Тот уже должен вернуться, – сказал он в машине, заводя мотор. – Соберёшься, и на поезд. Я заскочу домой, ко времени подъеду.

Всю оставшуюся дорогу тягостное молчание сглаживала лишь музыка, мягко льющаяся из встроенного транзистора.

***

Константин Степанович доставил Арину на вокзал за час до отправления.

– Зачем мы так рано? – спросила она.

– Мало ли что на дорог’ах бывает. Мог’ли в затор попасть. Мы хоть на новых Жиг’улях, но быстрее положенног’о по г’ороду не проехали бы.

– И что будем делать? В зале ожидания сидеть?

– Не-е-е, насидеться в поезде успеешь. Предлаг’аю пройтись.

– Где ж тут гулять? Разве что, вдоль перрона.

– Да какая разница. Просто пойдём.

– Ой, я же хотела маме горьковский тортик привезти. Тут поблизости можно купить?

Они прошлись до магазина, набрали сладостей. Вернувшись, вышли к поездам. Побрели по платформе. Константин Степанович, стараясь перекрыть шум составов и пассажиров, оживлённо рассказывал истории из жизни. Арина делала вид, что слушает, сама же искала глазами Григория, надеясь, что тот вот-вот появится. Хотелось поговорить, как ни в чём не бывало: беззаботно, по-дружески. А потом расстаться с лёгким сердцем.

Вдруг Константин Степанович остановился. Взял за руку. Выражение его лица резко сменилось с беззаботного на чрезвычайно серьёзное.

– Арина, можно я буду тебе писать? – спросил с мольбой в голосе. – Пожалуйста, оставь адрес.

Она на мгновение застыла в замешательстве, но быстро нашлась.

– Лучше я сама… когда надумаю… Твой адрес я запомнила.

Скользнув взглядом через его плечо, она заметила в дверях вокзала Любовь Степановну. Та махнула рукой, быстро зашагала навстречу.

Арину прошил неприятный озноб. Головной болью отозвался вопрос: «Где Григорий?», но произнести это вслух она постеснялась.

Неожиданно выручил провожатый.

– А Г’ришка г’де? Вроде обещал проводить, – спросил он, обнявшись с сестрой.

– Да спит, – отмахнулась та.

– А-а-а, как обычно? – понимающе протянул Константин.

– Ну, шо ж с им ешо поделаешь? – пренебрежительно бросила Любовь Степановна и, взглянув на Арину, объяснила: – Г’риня – тот ешо ловелас… Волочытся за каждой юбкой. Вот я ему в чай снотворног’о и подсыпаю, шо б посмирнее был.

«Ну и стервозина», – подумала Арина, едва сдержавшись.

Под неотступно преследующие назойливые шаги провожатых она поспешила к вагону. После проверки билета наскоро распрощалась, ловко поднялась по ступеням и, не оглядываясь, нырнула за спасительные двери тамбура.

В дороге одолевали мысли о последних событиях. Прояснялись мотивы поступков. Ревность Любовь Степановны объяснялась легко: муж вызывающе явно предпочёл другую женщину. Повышенное внимание со стороны Константина Степановича – вдовца, ищущего спутницу жизни, – тоже было понятно. А вот внезапные порывы Григория сбивали с толку, пугали. Но всё это, тем не менее, приятно будоражило, ведь за четыре последних года она совершенно забыла о личной жизни.

Тут ей стало до слёз жаль себя. В голове забурлили мысли о низкой зарплате музыкального работника детского сада. О второй работе, которую пришлось взять, и таскаться туда с собственным аккордеоном. О выходных, растрачиваемых на подготовку сценариев к праздникам. О полном отсутствии личного времени, ведь каждую свободную минуту приходится отдавать матери, живущей по соседству.

«Боже! Что это я?» – спохватилась Арина.

Устыдившись недостойных жалоб на судьбу, она стала представлять, как мама ждёт её, как обрадуется подарочному торту и собранной Григорием продуктовой сумке с вареньем, соленьями, колбасой, сыром и сгущёнкой.