В духовке томилась картошка с говядиной. На плите пыхтел чайник. Елизавета, прихрамывая, курсировала между кухней и комнатой, готовясь к встрече.

Два дня ожидания показались ей вечностью, но последние минуты были особенно мучительны, и ноющая нога тут совершенно ни при чём. Важной представлялась встреча с дочерью, снабжённой интересными новостями.

И всё же звонок застал врасплох. Грохнув на стол, выскользнувшую из рук хлебную тарелку, Елизавета суетливо поспешила открывать. Увидев Арину, разволновалась ещё больше и, вместо того, чтобы выразить радость, сама не зная почему, буркнула:

– Ох, Аринка, ты от вокзала, всё равно что через Центральный добиралась. Здесь же пятнадцать минут ходу.

Дочь помрачнела. Опустила сумку на пол.

– Это вам от Гриши. А это, – протянула перевязанную ленточкой коробку, – от меня… Вечно вы, мама, недовольны. Я торопилась… Первым делом, как всегда, к вам заглянула – сказаться… Хотела приятное сделать. А вы опять с претензиями… Ладно, пойду душ приму с дороги да переоденусь.

– Вот и жди её… С порога накинулась, слова не скажи, – проворчала Елизавета, подняла сумку, похромала в кухню.

Разбирать не стала. «И зачем мне эти подачки, если слова доброго не дождёшься?» – подумала, распаляясь, но всё же поставила подогревать чайник. Дождалась, пока тот вскипит. Заварила. Принялась раскладывать по тарелкам картошку.

Вдруг душа разболелась от угрызений совести. «И правда, что это я к Аринке прицепилась? Вон ведь какую тягу тащила. Вся взмыленная вошла… Ой, чуть не забыла, конфетки-то, конфетки надо выставить… Специально ж для неё сто граммов взяла».

Достала из буфета бумажный кулёк. Высыпала «Кара-Кум» в китайскую бордовую вазочку в ажурной металлической корзинке.

«Что-то не идёт. Наверно, обиделась», – подумала беспокойно.

Вышла на лестничную площадку. Нажала кнопку звонка. На бодрящую трель почти сразу отозвался голос:

– Иду, иду! Кто там?

– Аринушка, это я. Давай поедим, а то всё остынет.

В дверях показалась дочь со взъерошенными, мокрыми кудрями.

– Причесаться бы надо, – сказала, будто и не было ссоры.

– Пойдём-пойдём, и так хорошо.

– Как скажете.

Арина бросила ключи в карман халата, захлопнула за собой дверь и шагнула через соседний порог.

За трапезой она в подробностях рассказала о путешествии, начиная со встречи на вокзале и до обратного отправления. Однако Елизавета то и дело улавливала недоговорённость. Это становилось особенно очевидным, когда дочь задумывалась, будто подбирала слова.

Елизавета вновь развернула разговор на прогулку в парке.

– Аринушка, верю, что природа там красивая, но о чём вы беседовали? Что Гриша рассказывал?

– Так всё о том, что в семье нелады, – уклончиво ответила дочь.

– Ну, и чем же ему Любушка не угодила?

Задавая наводящие вопросы, Елизавета постепенно выудила подробности.

– Ну и дела-а-а, – протянула задумчиво. – Хм, а ведь Люба тоже прислала мне письмо. Аккурат, как ты уехала. Говорит, взяла адресок у Гриши, решила со мной отдельную переписку наладить. Собирается за ситчиком приехать. Справлялась, нельзя ли у меня остановиться. Я, конечно же, пообещала приютить, насколько потребуется… Вот тут и расспрошу поподробнее, что у них там не клеится.

– Ой, мама, лучше не трогайте эту тему.

– А чтой-то ты так забеспокоилась?

– Да я же знаю: начнёте советы давать, как вы любите. Потом крайней останетесь. Пусть уж сами разбираются.

– Аринушка, ты явно о чём-то умалчиваешь. Вон как лицо краской залилось. Давай-ка, выкладывай всё до конца.

Дочь тяжело вздохнула.

– О-ох, мама. Ничего от вас не скроешь… Гриша мне замуж предложил…

Обескураженная известием Елизавета поднялась со стула.

– Как это?! – воскликнула возмущённо. – Седина в бороду – бес в ребро? Да как же это – семью-то оставить?! А ты? Ты что?

– А вы как думаете? Конечно же, отказала.

– Ну и ладушки, – проговорила Елизавета спокойнее. – А то от позора не отмоешься. Слыхано ли дело – человека из семьи увести?

– Всё, мама, вопрос решён, нечего и рассуждать. Только вот не знаю, приедет ли теперь Люба за тканями.

– А что ж не приехать-то? Ей со мной делить нечего. Тем более, она с подругой собиралась, а не с Гришей. Он-то заикнулся, что двадцать третьего февраля меня поздравит. Потом ещё, Бог даст, снова в Бресте увидимся.

За беседой просидели ещё с полчаса. Арина, сославшись на усталость, пошла к себе, а Елизавета осталась со своими мыслями. «Да как же Гришка – стервец – до такого додумался? Гляньте-ка, жених выискался! Аринку с толку сбивает, меня покоя лишил…»

Навязчивые мысли будоражили и на другой день, и неделю спустя. Но Григорий всё меньше виделся возмутителем спокойствия. Чаще вспоминались эпизоды из далёких сороковых. Особенно запавший в душу случай на пути из Литвы. Тогда нервное напряжение на контрольных пунктах оказалось столь сильно, что после пересечения белорусской границы Елизавету буквально свалило с ног внезапное головокружение. Вскоре подступила тошнота. Появился жар, быстро сменившийся ознобом.

Ординарец побежал по вагонам, нашёл доктора. Тот выявил скачки давления. Дал что-то выпить. Оставил таблеток и категорически запретил вставать. Тут-то забота Григория проявилась во всей полноте. До самой Москвы он ухаживал за больной и детьми: по часам контролировал приём лекарств, кормил, развлекал историями.

«А что, если бы Гриша не был женат? – подумала Елизавета, прокрутив историю в очередной раз. – Сейчас могли бы породниться. Он ведь мне как сын, а тут и жили бы по соседству».

Смена настроений случалась непредсказуемо. Последствия и возможные варианты встреч хотелось обсуждать с Ариной, но та избегала подобных разговоров, показывая всем видом, что это её тяготит. Приходилось переживать одной.

Елизавета баюкала себя мыслью, что вот-вот приедет Люба и посвятит в подробности своей семейной жизни. Однако надежда оказалась призрачной. Ближе к празднику пришла Новогодняя открытка со скупым поздравлением и объяснением о переносе визита из-за случившегося у мужа недомогания. Следом прилетела весточка с подтверждением от самого Григория.

Оставалось уповать на февраль. Но и эти ожидания не оправдались. Причиной называлась всё та же немощь. Люба клятвенно заверяла, что уж к марту она поднимет мужа на ноги и тогда точно приедет вместе с ним.

***

– Мама, с первым днём весны! – крикнула Арина, заглянув перед работой. – Сегодня освобожусь пораньше. Готовьте инвентарь, будем окна мыть, как договаривались.

Елизавета взбодрилась. Проводив дочь, достала стопку прошлогодних газет, губку; сполоснула и без того чистый тазик.

«Ничего не сделала, а уже дух вон, – подумала с горечью. – Надо бы оставить дверь на защёлке, не ровён час сердечко встанет, очень уж расшалилось».

Отперев замок, она прилегла. Мысли смешались, стремительно погрузив в тревожную дрёму, где за ней гнался обрюзгший, потный фашист. Догнав, начинал душить. Потом отпускал. Снова догонял и душил. Так, до тех пор, пока её не коснулась тёплая, будто ангельская, рука и не вырвала из крючковатых вражеских пальцев.

– Мама, – послышался над ухом мягкий шепоток, – пляшите – вам письмо. Наверно, Люба пишет, когда встречать.

Елизавета приоткрыла глаза. Со стоном спустила ноги с дивана. Прерывисто вздохнула.

– Вам плохо? – забеспокоилась дочь.

– Нет-нет, Аринушка, продышалась. Видно, неудобно лежала. А ты читай, читай, – поторопила она, наблюдая, как Арина ловко вскрыла конверт, развернула лист, заскользила по нему глазами.

Вдруг лицо дочери помрачнело.

– Мама… – оторвавшись от чтения, упавшим голосом проговорила она. – Гриша… умер… Неделю назад… От инфаркта… Люба пишет, что в госпитале скончался.

Елизавета не смогла ничего ответить, лишь часто задышала, по-рыбьи ловя ртом воздух. Арина засуетилась.

– Мама, прилягте… Осторожно… Вот так… – дрожащими пальцами расстегнула верхнюю пуговку халата матери. – Дышите… Дышите глубоко. Я добегу до автомата, вызову скорую.

В прихожей звякнули ключи. Звук отдался в голове Елизаветы церковным колоколом. Дверной замок зловеще щёлкнул, словно клацнул стальными зубами.

Тело ватно обмякло. В сознании замелькали обрывки событий: безмятежные лица спящих детей в июне сорок первого, похороны матери, рождение Танечки, встреча с Павлом под Брестом…

Резкая боль просверлила грудь. В следующую минуту пришло облегчение. От несказанной лёгкости Елизавета почувствовала себя парящей в невесомости.

В темноте забрезжили очертания, а затем отчётливо проявился любимый образ. Муж стоял совсем рядом, протягивая руки, словно приглашая в объятия.

– Иду к тебе… – прошептала Елизавета, и пересохшие губы застыли в счастливой улыбке.