– Елизавета Тихоновна! Елизавета Тихоновна! – донеслось сквозь множество голосов и обрывков речей.

От этого зова из прошлого – отчаянной молодости, где ещё был жив муж, и чудом удалось вырваться из фашистской преисподней – сердце Елизаветы затрепыхалось. Взгляд побежал по мундирам с орденами, лицам фронтовиков, поверх голов и вдруг застыл. Сквозь толпу пробирался высокий пожилой мужчина в сером костюме. Он замахал, одновременно приспуская за узел галстук.

Елизавета крепче сжала локоть дочери.

– Аринушка, смотри! Это же…

– Гриша-а-а! – воскликнула та, оказавшись вместе с матерью в крепких объятиях.

– О-ох! – вырвалось у Елизаветы. – Ну и хватка у тебя! Прям медвежья! – она рассмеялась.

– Как же долго я пытался вас найти! – забасил Григорий, поймав их ладони. – Знал… Был уверен, что эту встречу ветеранов в Бресте на сорокалетие Победы уж точно не пропустите… Когда вы, Елизавета Тихоновна, вышли на сцену, я еле сдержался, чтобы не закричать с последнего ряда. А когда слушал о вашем подвиге, даже прослезился, хоть и не к лицу бывалому вояке.

– Да что ты, Гриша, какой же тут подвиг? Все так жили: чем могли, фронту помогали, – ответила Елизавета, заметив ненароком, что на лице Арины блуждает печальная улыбка.

Нетрудно было угадать мысли дочери, ведь и собственное сознание отказывалось принимать случившиеся за сорок лет перемены. Память хранила образ старшего сержанта как молодого красавца. Увы, от былой красоты остались только выправка да излучающие доброту чёрные глаза с огоньком.

– Где вы теперь? – продолжал частить ординарец. – Как жизнь после войны сложилась? Ну же, рассказывайте скорее!

– Гриша, сейчас перерыв после Торжественного. До поездки в Беловежскую Пущу есть время, надо бы нам добраться до того дома, где жили во время оккупации.

– Так и я с вами! Сослуживцев повидал, что теперь попусту одному болтаться? Мы как раз в старом центре находимся. Можно и пешочком прогуляться.

– Нет, дорогой ты мой. Нога болит. Уж лет десять мучаюсь. Потому и не приезжала на ветеранские встречи, хотя всегда звали.

– Елизавета Тихоновна, если трудно ходить, почему вы без тросточки? Забыли где-то?

Она вздёрнула подбородок, приняв ещё более горделивую осанку.

– Гриша, обижаешь, – сказала строго. – Чтобы я – жена комиссара – как старушка дряхлая, на палку опиралась?! Да лучше дома в четырёх стенах запереться, чем на людях показаться в такой немощи.

– Понял. Извините, – с улыбкой отчеканил Григорий, подставляя локоть. – Держитесь, сударыня. Пойдёмте, машину ловить.

– Может, лучше на автобусе? – смущённо предложила Арина.

– Нет-нет, и не думайте! – запротестовал ординарец. – Все расходы беру на себя.

У Дома культуры было не менее оживлённо, чем внутри. На прилегающей стоянке ожидали припаркованные такси. Григорий, салютуя, махнул рукой. Тут же подъехала машина с шашечками.

Елизавета устроилась рядом с Ариной на заднем сидении. Назвала адрес.

– Шо-то я о таком не слыхал, – оглянувшись, с сомнением проговорил молоденький водитель.

– Тогда – на кладбище. То, что за Кобринским мостом. Там ещё Православная церковь неподалёку.

– А-а, это зна-аю, – удовлетворённо протянул шофёр и завёл мотор.

– Могилки проведаем, а потом, может, и сами найдём тот дом, – объяснила Елизавета.

– Так точно! – бодро отозвался Григорий, усевшийся на переднем сидении вполоборота к ним с Ариной. – Я теперь весь ваш.

Таксист вырулил на проезжую часть, помчал по безукоризненно гладкому асфальту. Елизавета всматривалась в очертания города, дивясь: ничего невозможно узнать, это совершенно другой Брест.

За окном мелькали выстроившиеся часовыми бетонные столбы, удерживающие сочленения электрических проводов. Поодаль проплывали многоэтажки, школы, больницы. По аллеям, украшенным цветниками, прогуливались парочки.

– От былого – ни следа… – прошептала она взволнованно. – Спасибо, Аринушка, что уговорила меня поехать. Удалось-таки перед смертью ещё разок побывать здесь.

– Мама, зачем вы опять о грустном? Вам ещё жить да жить: стройная, подтянутая, морщин почти нет – это в ваши-то годы.

– Аринушка, я не про возраст, – и, обратившись к ординарцу, пожаловалась: – Болею, Гриша… Телом и душой болею.

– После того, что вы пережили, не удивительно, – сочувственно проговорил тот. – А я ведь, Елизавета Тихоновна, приезжал в Иваново… Года три спустя, как расстались. После Дайрэна домой подался – в Горький. Устроился дальнобойщиком. Женился. Сына родил. А из головы всё не выходило, чтобы Пал Семёныча и вас повидать. Однажды от маршрута отклонился да прямиком на тот адрес, где у вас коммуналка была. Открыла незнакомая женщина. Объяснил ей, кого ищу. А она: нет, мол, тут такой семьи. Нина – да, проживает, но пока в отъезде, у какой-то родственницы гостит. Так я ни с чем и убрался.

– Всё правда, Гриша. Мы по возвращении эту комнату золовке оставили. Пал Семёныч так решил. Тем более что Петя – брат мой, муж Нины – с войны так и не вернулся. Везде и всюду искали. Ни в похоронных списках, ни в без вести пропавших не оказалось. Затерялся. Нина подозревала, что нашёл где-то новую зазнобу, там и остался… А что до нас: купили для начала домик-развалюшку на Энгельса. Потом городские власти участок под строительство дали – хор-ро-оший, рядом с парком. Там построились.

– Всё, как товарищ подполковник хотел. И что ж сам? Он ведь…

– Я сильно извиняюсь, – перебил водитель, остановившись у кладбищенского ограждения. – Дальше на машине не мог’у.

– Спасибо, сынок, – ласково поблагодарила Елизавета; с помощью дочери выбралась из машины, облокотилась на Григория и, прихрамывая, но держа спину ровно, побрела ко входу.

За массивными коваными воротами она снова растерялась. Кладбище тоже изменилось до неузнаваемости: расширилось, разбегаясь от самых ворот новыми дорожками вправо и влево; обросло бесчисленными памятниками, запестрело ухоженными цветниками.

Дойдя по главной аллее до развилки, Елизавета остановилась в нерешительности. Она помнила, что могилки матери и дочки Танечки должны быть где-то близко, но поняла, что самой не найти. Отправила Арину с Григорием в разных направлениях и, терпя ноющую боль в ноге, опустилась на скамью у водопроводного крана.

Стала расспрашивать людей, подходивших набрать воды. Всё напрасно. Скоро вернулись посыльные. И тоже ни с чем.

– Давайте хотя бы в храм зайдём, – предложил Григорий.

Елизавета взглянула с сомнением. Она думала о том же, но боялась сказать.

– Да вы не переживайте, Елизавета Тихоновна, – успокоил ординарец, видимо, уловив смятение. – Я ведь сам очень верующий. Отец был священником. Просто никто не знает.

Елизавета всплеснула руками.

– Неужели?! Так пойдём же, голубчик. Ну, рассказывай, рассказывай!

– А рассказывать-то особо и нечего, кроме того, что я с детства к Богу приобщён. От отца не отрёкся, но пришлось скрывать его существование. Сами понимаете… Осторожно, тут отколотые ступеньки… Опирайтесь на меня получше. Вот та-ак…

Помолившись и поставив свечи, Елизавета забыла про затихшую на время ногу, и под руку с Григорием довольно бодро вышла за ворота.

– Мама, через мост вам не перейти, – забеспокоилась Арина. – Даже не знаю, как быть.

– А мы сейчас попросим кого-нибудь, подбросить. Я заметил, что здесь народ добрый, – отозвался Григорий и спешно направился с пожилому мужчине, открывающему дверцу «Волги».

Вернувшись, заговорил:

– Пойдёмте, дамочки. Вон тот почтенный гражданин охотно согласился нас подвезти. Он, оказывается, вдовец. Жену и сына в войну потерял.

Яков Борисович, так представился водитель, услышав адрес, хмыкнул в усы.

– Г’м, улицу Хмельницкую я помню. Несколько домов на окраине г’орода было. Но-о… вряд ли там шо-то сохранилось. Повсюду новая застройка.

Он проехал через мост. Медленно повёл автомобиль по ближайшему району.

«Словно и не было ничего, а лишь приснилось… – думала Елизавета, окончательно потеряв надежду встретиться с прошлым. – Но, может, к лучшему – видеть, что жизнь не остановилась на тех страшных временах?»

Свернули в соседний квартал. Елизавета по-прежнему оставалась в своих мыслях: «Какие светлые головы у людей: придумали проекты, собрали технику, возвели всё это!.. У нас в Иванове попроще, помрачнее… Ох, да только бы внукам никогда не увидеть войны…»

Искренне сожалея, что не смог помочь, Яков Борисович доставил гостей к Дому культуры. Это оказалось кстати. Фронтовики, ветераны, молодёжь уже стекались к туристическим автобусам.

Встав в одну из плавно двигающихся очередей, Елизавета разговорилась с приветливой сухонькой женщиной. Когда поднялись в салон, та предложила сесть вместе.

– Мама, через два ряда есть двойные места, я с Гришей пойду туда. Не теряйте нас, – сказала Арина, продвигаясь по проходу.

– Эй, комсомольцы, давайте в друг’ую машину! Здесь комплект, стоя не возьму! – беззлобно крикнул водитель, вскочившим на подножку сопровождающим ветеранов.

Те послушно ретировались. Дверь плавно скрыла проём. Высокий, комфортабельный автобус мягко заскользил, вписываясь в общую колонну.

– Арина, так непривычно видеть тебя взрослой женщиной, – тепло проговорил Григорий. – Сколько тебе?

– Сорок семь.

– Да неужели? Не подумаешь! Такая стройная и красивая девушка… Конечно же, обзавелась семьёй?

– Хм, – печально усмехнулась она. – Обзавелась… Брат, когда служил в Вышнем Волочке, написал, что один из срочников приставлен к нему обслуживать самолёты. Нахваливал. Говорил, уж очень деловой, весёлый: и на аккордеоне, и на гитаре может, да к тому же без вредных привычек. А мне тогда некогда было о парнях думать. В институте на инъязе училась – по Надиным стопам пошла. Там день и ночь зубрила, чтобы маму, не дай Бог не расстроить, если что не сдам. Так вот, через два года, это было летом, когда только-только диплом получила, Коля в свой очередной отпуск вместе с этим срочником заявился. «Аринка, – говорит, – это Саня, о котором я тебе все уши прожужжал. У него дембель, так напросился со мной». А тот рядом стоит с чёрным футляром в руке и улыбается во всё лицо. Оказалось, что мне в подарок итальянский аккордеон-«половинку» привёз.

– Ты, что же, играть умеешь?

– Да. На фортепиано раньше с педагогом занималась. Правда, на дому. А на аккордеоне – самоучкой. Папа, у кого-то купил немецкую «четвертушку». Помню, на слух подобрала песню, – закатив глаза, она тихонечко запела: – В городском саду играет духовой оркестр… – перевела дух. – В школе выступала… Так вот, такая любовь у нас с Саней началась, только в кино увидишь. Потом поженились, дочка родилась. Он к тому времени тоже институт окончил. А четыре года назад… – она осеклась, сглотнула.

– Что? Бросил? – выждав с минуту, спросил Григорий.

– И так можно сказать… Умер Саня… – скорбно проговорила Арина. – Убеждённым спортсменом был: не пил, не курил… В военном училище физподготовку и единоборства преподавал. Все его уважали… До сих пор не пойму, откуда этот «рак» у него взялся…

Она достала платок, промокнула под глазами. Григорий осторожно тронул руку.

– А дочь с тобой?

Арина словно оттаяла изнутри.

– Лана через год институт заканчивает. Да вот, замуж собралась.

– Э-эх! На свадьбе погулять бы-ы-ы! – мечтательно протянул Григорий.

– Да какая свадьба? Распишутся с заднего крыльца… Без Сани трудно стало. Одной тянуть приходится… Да что ж я всё о себе? Кому действительно всю жизнь тяжело, так это маме. Нервы у неё никуда. Первое время после Дайрэна как-то держалась, а потом такие истерики начались! Взрывы по каждому поводу. Никто ей не перечил. Мы боялись, папа жалел… Но вообще, у мамы хватка железная. Дом, хозяйство – всё на себе везла, образцово держала. Следила, чтоб все были накормлены, обстираны. Нас ничего делать не заставляла, только учёбу спрашивала. Добилась, чтобы все высшее образование получили. Коля лётчиком стал, на сверхзвуковых летает. Уже до подполковника дослужился. Надя…

– Уважаемые фронтовики и ветераны, – зашуршал микрофон. – Прибываем в Беловежскую Пущу. Ког’да откроется дверь, просьба не спешить, на стояночке не суетиться. Вас встретят и везде проводят. Хорошег’о отдыха.

Григорий поспешно поднялся.

– Обязательно договорим. Пойду вперёд, надо помочь людям выйти.

***

После заседания гостей пригласили то ли к обеду, то ли к ужину. Елизавета взялась с одной стороны за Арину, с другой – за Григория и в потоке не спеша побрела за организатором.

Неподалёку от клуба прямо на поляне ждали сдвинутые в ряд, празднично накрытые столы, изобилующие закусками: салатами, холодцом, заливным, помидорами под сыром, огурцами с чесноком и зеленью, маринованными грибочками, нарезкой колбас и сыров. В центре на некотором расстоянии друг от друга по всей длине группировались напитки на любой вкус: водка, вина, соки.

Один за другим зазвучали тосты.

– Видно, все здорово проголодались, – прошептала Елизавета. – Тостующего поддержат, рюмочку опрокинут и молча жуют.

– Я заметила, – с улыбкой ответила Арина. – Сама не прочь перекусить. Мы только завтракали, а время уже к вечеру.

Официанты понесли горячее. Получив порцию жареной картошки с отбивной, захмелевший полковник, сидящий напротив, поднялся с рюмкой в руке.

– Друзья-однополчане, – начал он размеренно. – Много страшного мы сегодня вспомнили. Почтили память погибших и ушедших после войны. Но ведь в жизни были не только ужасы. Наверняка у каждого случались забавные случаи. Давайте-ка выпьем и разбавим нашу встречу весельем, а то всё плачем да плачем… Елизавета Тихоновна, может, с вас начнём?

Под звон бокалов она, превозмогая боль в ноге, бодро поднялась. Обвела взглядом собравшихся и, убедившись, что те готовы слушать, начала:

– А расскажу я вам про сына. Когда пришло время ему в лётную школу поступать, я Пал Семёнычу говорю: «Надо бы с Николашей сходить. Узнать, когда экзамены? Какие документы нужны?» А он: «Пусть сам. Что ж это за будущий курсант, которого родители за руку водят?» Ну, думаю, пусть так. Супруга на работу проводила. Колю с постели подняла, отправила в разведку. Сама – на рынок. Возвращаюсь и, что б вы думали: лежит сын на диване; на руке часы отцовские – наградные, на коленях петух возвышается, квохчет задуше-евно так. «Мама, – говорит сынок, – смотрите, я тут дрессировкой занимаюсь. С пестрохвостым разговариваю, а он мне отвечает». Я спрашиваю: «Коленька, сыночек, всё ли ты узнал про поступление?» А он: «Да нет. Ничего не нашёл. Там столько объявлений висит, не разберёшься».

– О-ой, подумать страшно, что тут началось, – игриво пробасил Григорий под возникший хохоток.

Елизавета убедительно покивала.

– «Ка-ак это? – тихо так говорю. – Значит, все ребята разобрали-ись, и только у Коли Кузнецова соображения не хватило?» Полотенце схватила, да как шугану: «Ах ты, недоросль, за свет твою голову! Часы на руку нацепил, а в мозгах пусто! А ну, снимай, кому сказала?! И марш назад! Пока не выяснишь, не смей домой нос показывать». Сыночек петуха за бока да на двор. И самого, как ветром сдуло.

Полковник одобрительно «крякнув», покачал головой.

– Ох, строга, Елизавета Тихоновна! Ну, строга-а! Да только так и надо!.. И чем же дело кончилось?

– Ну-у, часа через два является сынок и гордо так заявляет: «Зря вы, мама, ругались. Всё я узнал. Даже заявление написал. Завтра документы понесу». «То-то же, – говорю. – Можешь взять часы в комоде. Но, смотри-и-и, если не поступишь, не видать тебе их больше как своих ушей».

Раздался хохот. Эстафету перехватил новый рассказчик.

– Елизавета Тихоновна, – шепнул Григорий, – мы с вами про товарища подполковника недоговорили. Где он после войны работал и долго ли протянул?

– Ах да, это же самое главное. Павел Семёныч сразу, как вернулись из Китая, устроился начальником райжилуправления. Меньше чем через год, ему предложили должность освобождённого секретаря партийной организации на хлебозаводе.

– Во-от, это де-ело.

– Так-то оно так, да пожить ему пришлось недолго – всего восемь лет… – Елизавета тяжело вздохнула. – А как было? Вечером доклад писал, а утром оделся, умылся, завтракать сел… охнул и упал головой на стол. Сердце отказало… – она смахнула слезу. – Случилось это в самый Аринкин день рождения. Восемнадцать ей исполнилось. Я пироги поставила… Хотели праздник отмечать, а пришлось – поминки…

В задумчивости помолчав, она заговорила еле слышным шёпотом:

– Знаешь, Гриша, не зря в народе говорят: беда не приходит одна. На другой день стала я документы перебирать и наткнулась на свёрток, а там, представляешь, – юани. Пал Семёныч не успел поменять в Дайрэне до отъезда.

– Так это ж целое состояние!..

– Тише, тише, – Елизавета сжала его запястье.

– Только вот вопрос: как их обналичить? Тогда же все репрессий хуже огня боялись, – зашептал ординарец.

– Вот именно. И мы жили как птички на ветке – боялись, чтобы, не дай Бог, кто не узнал про жизнь в оккупации. Да и с Китаем у многих проблемы были. Считалось ведь, если за границей был – потенциальный шпион. А тут ещё и деньги иностранные.

– И как же?

– А вот как: печь растопила, да всю пачку туда и бросила. Что ж ещё было делать-то? Зато на душе полегчало.

Григорий покачал головой.

– Военкомат с похоронами помог? – спросил скорбно.

– И военкомат, и хлебозавод – никто в стороне не остался, – со вздохом ответила Елизавета. – Похороны на демонстрацию походили. Мы с детьми рядом с гробом в кузове грузовика ехали. Ме-едленно так… А следом – целое шествие. Люди растянулись далеко-далеко… Да что говорить, у меня фотография с собой.

Она достала из ридикюля и протянула чёрно-белый снимок.

– Вот, видишь, хоть издалека снято, а всё равно все в кадр не уместились… Шли пешком аж на другой конец города. И никто ведь не отстал, не свернул… На кладбище оружейными залпами салютовали… Вот какого человека я потеряла…

Елизавета уткнулась лицом в платок. Всплакнув, утёрлась, взглянула с улыбкой.

– А знаешь, Гриша. В войну жить было трудно, но… – задумалась, подыскивая слово, – Бодрее, что ли. Надо было не только самим выжить, но и фронту помочь, а значит – всегда среди народа. И руки при деле, и голова соображает. Не будешь начеку, прихлопнут, как вошь на гребне… А что сейчас? Сижу в четырёх стенах, как в камере-одиночке. Одна отрада – Аринушка забежит, хлеба принесёт, словцом перекинется…

– А старшие?

– Ну, как же, как же? Наденька с мужем и сыном из Костромы время от времени заезжают. Коля с женой тоже раз в год – в отпуск. Правда, мимоходом, проездом к тёще. Раньше хоть внуков оставляли на недельку, а как те подросли, некогда стало. Да я и понимаю: какой интерес молодым с нами – стариками?

– Елизавета Тихоновна, у вас же дом: сад с вишней, малиной… А вы про какие-то квартиры говорите.

– Ах, так я ж до этого ещё не дошла! Тут целая история, ещё один курьёз, можно сказать. Городские власти решили в нашем переулке пятиэтажку ставить. Три частных дома, в том числе и наш, определили под снос. Мы к тому времени через стенку с Аринкой и её семьёй жили. Пришли два солидных таких молодых человека. «Расселять, – говорят, – будем. Квартиры дадим. Вам, Елизавета Тихоновна – однокомнатную, в сталинской постройке с высокими потолками, в центре города. Родственникам вашим – двухкомнатную в новостройке, в тридцатом микрорайоне». А это, что б ты, Гриша, понимал, – палкой не докинешь…

– Хм, нехорошо, – ординарец неодобрительно покачал головой.

– Вот-вот… А они бумаги подсовывают. «Подпишите документики, – говорят, – и заезжайте в новое жильё». Как не объясняла, что место это дорого мне в память о муже, те – ни в какую. Не выдержала: макулатуру их со стола смахнула. На дверь указала и тихо так, но убедительно, говорю: «Никуда с этого места не уйду! Я перед фашистами головы не склонила. Думаете, на вас управы не найду?» Ох, раскраснелись оба, повскакивали с табуреток. Бумажонки с пола сгребли. «Ещё встретимся!» – кричат из-за двери.

Заметив, что у Григория пальцы сжались в кулак, Елизавета продолжила, добавляя красочных интонаций:

– А вскоре, представляешь, повестка в суд приходит. Нас с Аринушкой по поводу выселения требуют. Что ж, пришлось присяжным всю судьбу рассказать. Тут прораб и представитель городской власти – те, что приходили, – извиняться стали, повели, мол, себя недостойно. Предложили компромисс: мы соглашаемся на вре́менное расселение, а они нам – гарантийные письма и квартиры в новом доме с условием, что расположение сами будем выбирать. Тогда, мол, и план города – не коту под хвост, и мы вернёмся на прежнее место, но уже в благоустроенное жильё.

– Што ж, и не обманули?

– К их чести, нашему счастью, сделали, как обещали. Только дом вместо двух, три года строился. Целый год я изводилась: а ну, как сошлются, что в гарантийном письме другой срок обозначен, и оно больше недействительно?..

Елизавета не успела до конца выразить переживания, связанные со сносом дома, подошла девушка-организатор, объявила о плане на завтра и распорядилась идти к автобусам.

***

Григорий занёс чемодан в купе.

– Ваши полки нижние, – сказал деловито.

Елизавета устало опустилась на край.

– Присядем на дорожку.

– Как же я счастлив, что встреча состоялась! Елизавета Тихоновна, обязательно приезжайте с Ариной в гости. Вы обещали. Адрес я написал. Ближайший праздник – седьмое ноября. Это через пару месяцев, совсем недолго. Всей семьёй будем вас ждать. Только не передумайте.

– Хорошо-хорошо, Гриша, а теперь беги, скоро отправление.

Минуты не прошло, как по ту сторону окна показалось улыбающееся лицо. Ординарец стоял, не отводя глаз. Потом зашагал рядом с тронувшимся поездом и быстро скрылся из виду.

Дорога неожиданно оказалась лёгкой. Боль в ноге притупилась. Елизавета спокойно добралась до дома, взобралась на третий этаж без передышки.

Однако облегчение было скоротечным. Будто организм на время важного события мобилизовался, но больше того перенести не смог. Боли возобновились с новой силой.

Таблеток Елизавета не пила принципиально, а мазью теперь натирала ноги чаще обычного. Её тянуло на свежий воздух, но чувствовала, что до магазина не дойти, а на лавочке у дома никогда не сидела – не любила обсуждать с «местными прокурорами» соседей.

В конце сентября пришла весточка от Григория. Тот напоминал о приглашении. Прочитав письмо, Елизавета печально выдохнула.

– Жаль, Аринушка, что мне не легчает. Придётся тебе одной ехать.

– Ой, мама, даже не думайте! – запротестовала та. – Как же вас в таком состоянии оставить?

– Я обещала. А ты знаешь, что моё слово значит. Лана ведь на ноябрьские домой приедет? Вот и присмотрит за мной. Только напиши ей поскорее. Да заранее билет возьми. А я сообщу Грише.