Ощущение обретённой маленькой свободы ещё долго отзывалось приятным волнением в груди. Однако темпа жизни Елизавета не сбавляла, а в свободное время помогала снохе – просто так, безвозмездно, по-родственному.

– Нин, а хорошо меня тогда воришки проучили, – сказала она как-то, раскраивая ткань. – Теперь уж везде смотрю в оба, деньги подальше прячу. Впрок наука-то пошла.

– Только дураки на одни и те же грабли дважды наступают – факт.

– И как же я рада, что всё потихоньку налаживается: дети не голодают, учатся.

– Гм, тебе-то хорошо, – пробурчала сноха; прострочила шов. – А что до меня, так по острию ножа хожу со своими квухвайками. На базаре озираюсь. Везде милиционеры в штатском мерещатся. Кто пристально взглянет, так сердечко и заходится. Вот-вот загребёт. А куда деваться-то? От Петеньки до сей поры ни слуху ни духу.

– Ничего-ничего, Нина, неделя-другая, и войне конец. Вернётся и наш Петя. Сводки с фронта вон какие обнадёживающие. Слышала, в городе даже летние сады открыли? На дворе середина апреля, снег только сошёл, а девчонки уже на танцы побежали, ишь, как стосковались.

– Э-эх! – отмахнулась сноха, поднимаясь из-за машинки. – Корми своих, а я выйду, по улице пройдусь, – сказала, сгребая со стола обрезки; убрала шитьё в комод, стала собираться.

Елизавета накрыла на стол. Крикнула детей с улицы. Те, ворвавшись, без уговоров принялись за еду и даже не подняли головы, когда прожужжал дверной звонок.

– Кого там нелёгкая принесла? – проворчала Нина. – Лиза, поди открой, мне денежку да карточки взять осталось, а то так и не уйду.

Елизавета поспешила в прихожую. Отщёлкнула замок.

В полумраке лестничной площадки стоял интеллигентный пожилой человек в круглых очках, с профессорским портфелем в руке. Распахнутый плащ открывал строгий чёрный костюм.

– Извините, что без предупреждения, Елизавета Тихоновна, – с суровой вежливостью проговорил гость. – Я бы хотел побеседовать.

– Сергей Сергеич! – воскликнула Елизавета, признав классного руководителя сына; посторонилась. – Конечно- конечно, пожалуйста, проходите! Вешайте одежду сюда… Вот так… И давайте пройдём в комнату, мы как раз ужинаем.

Распахнув дверь, без промедления представила:

– Дети, это Сергей Сергеевич – Колин учитель.

Трёхступенчатым эхом раздалось робкое:

– Здрасть.

Елизавета уловила, как сын медленно втягивает голову в плечи, но тут же переключилась на гостя.

– Присаживайтесь за стол, Сергей Сергеич. Я вам щец налью.

– Нет-нет, от еды откажусь, – мягко запротестовал тот, доставая из портфеля блокнот и авторучку. – А вот чаю выпью с превеликим удовольствием.

Елизавета достала из буфета чайную пару.

– Очень рада, что наконец заглянули к нам, – заговорила, наливая душистую заварку из листьев смородины. – Я ведь на родительских собраниях бываю. Знаю, что классных руководителей обязывают посещать семьи, а потому, когда вас увидела, совсем не удивилась. Наоборот, даже обрадовалась… Да вы угощайтесь. Вот сахарин. Плюшечка осталась, как знала, что гость пожалует.

– Мама, это же ваша плюшка, – взглянув исподлобья, робко пролепетала Арина.

Елизавета спрятала смущение под непроницаемой маской.

– Ну что ты, доченька, я свою давно съела, как только испекла. Ты просто не видела.

Подкрученные кончики усов учителя приподнялись от улыбки. В уголках глаз заиграли морщинки. До того суровое лицо моментально преобразилось в добродушное.

– Спасибо, я ведь поговорить пришёл, посмотреть, как живёт семья комиссара. А тут на тебе – ещё и угощение. Уверяю вас, Елизавета Тихоновна, сладкого чая будет больше, чем достаточно.

По тому, как спешно дети опустошают тарелки, становилось очевидным, что их тяготит нежданная компания. Проглотив остатки еды, все трое, как сговорившись, встали из-за стола, унесли грязную посуду на кухню, быстро вернулись.

– Мама, можно идти? – шепнула на ухо Надя.

Елизавета кивнула. Девочки, попрощавшись, выбежали. Сын отошёл к окну, стал копошиться в портфеле.

Сергей Сергеевич осматривался, постукивая авторучкой по блокноту, куда до сих пор не занёс ни единой записи.

– Коля, – прервал неловкую тишину спокойный, но твёрдый голос Елизаветы.

Поймав внимание сына, она молча указала глазами на дверь. Тот беспрекословно повиновался.

– Какие милые дети, – отметил классный руководитель. – На пустом месте такого не бывает. Чувствуется твёрдая рука. Похоже, вы здесь семейный генерал.

Последние слова были очевидны, Елизавета не стушевалась. Она сидела в своей обычной позе – с идеально ровной спиной и горделиво поднятой головой – будто не на стареньком стуле, а в министерском кресле, и спокойно ожидала продолжения беседы.

– Куда же разошлись дети? – поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Младшая – к соседским девочкам. Надя с Колей – по своим друзьям. На улицу выйдут. После школы они долго за уроками сидят, а вечерами головы проветривают. Надо же когда-то отдыхать.

– Совершенно согласен. Про дочерей не знаю, а у сына успеваемость хорошая, сразу видно, что дома занимается.

Учитель неслышно отхлебнул из чашки. Снова обвёл взглядом комнату.

– Надо отметить, что у вас идеальный порядок и в комнате… – он помолчал. – И в отношениях. Дети маму на «вы» называют, со взгляда понимают; к труду приучены – за собой без напоминания убрали… Всё это прекрасно… М-м, знаете ли, Елизавета Тихоновна…

Она насторожилась, несколько секунд напряжённо смотрела на учителя, но тот вдруг опустил глаза. Медленно сложил в портфель блокнот и авторучку.

– Счастье, что у наших защитников отличный тыл – верные, надёжные жёны, – твёрдо проговорил и поднялся. – Ну что ж, мне пора. Рад был познакомиться с семьёй подполковника поближе. Если понадобится помощь, обращайтесь. Сделаю что смогу.

Елизавета проводила гостя до порога. Вернувшись, села на кровать в раздумье. Не оставляло тревожное чувство. Во время всего разговора казалось, что классный руководитель хочет выяснить что-то конкретное, но не решается. Он будто чего-то недоговаривал – начинал, но уводил мысль в сторону.

Чувство недосказанности продолжало беспокоить в последующие дни, но домашние заботы и повседневные хлопоты всё же отодвинули его на второй план. Однако не прошло и двух недель, как в Колином дневнике обнаружилась жирная запись красными чернилами: «Уважаемая Елизавета Тихоновна! Прошу прийти в школу для разговора о поведении Вашего сына. С уважением, классный руководитель…», далее красовалась извилистая подпись.

– Николай! – строго проговорила Елизавета. – Как ты это объяснишь?

– Мама, не слушайте! – возмутился сын. – Он всё врёт, этот Сергей Сергеич! Лучше вообще не ходите!

– Ну уж нет. Раз дожила до такого позора, что в школу вызывают, – пойду. Хорошо ещё, что дневники существуют, а то отчислили бы тебя под конец учебного года, а я и знать не знала бы.

На следующий же день Елизавета отправилась на разговор. Поднявшись на второй этаж, она заглянула в учительскую. Сергей Сергеевич, в одиночестве работавший за столом, оторвался от тетрадей, поспешил навстречу.

– Елизавета Тихоновна, голубушка, рад вас видеть. Извините, что прямо накануне Первомая потревожил. Проходите, присаживайтесь вот сюда, – он вежливо отодвинул стул, сам расположился напротив. – М-м, не знаю, с чего и начать, – заговорил, потирая пальцами висок. – Тут такое дело… Учится Николай, как я уже говорил, отлично, но…

– Сергей Сергеевич, я ещё, когда вы приходили, почувствовала, что сын что-то натворил. Скажите прямо. Я уж с ним дома разберусь, обещаю.

– Ну что ж, прямо так прямо. Поначалу Коля слыл примерным мальчиком, но в последнее время его не узнать. Дисциплину нарушает: на уроках вертится, списывает. Мало того, учителям дерзит. Это уж никуда не годно. Вчера и вовсе из ряда вон – с одноклассником подрался. А ведь до конца учебного года остаётся всего месяц…

Классный руководитель продолжал говорить сдержанно, без нападок, но Елизавета, узнавая о «подвигах» сына, от стыда не знала, куда спрятать глаза: то вскидывала взгляд к потолку, то, уставившись, смотрела в точку на столе, то отворачивалась к окну.

– Я к вам с этим и приходил, – сознался наконец Сергей Сергеевич. – Что-то меня тогда удержало. Подумал, может, самому ещё раз с Колей побеседовать. Так и сделал… А знаете, он ведь всегда очень внимательно слушает. Со всем соглашается. Но потом снова за своё. Думаю, только вы, Елизавета Тихоновна, сможете на сына повлиять. Ведь одного раза достаточно, чтобы понять: вы для него непререкаемый авторитет.

– Теперь ясно, – проговорила Елизавета, поднимаясь со стула.

Она попрощалась с достоинством. Вышла из учительской, степенно прошла по коридорам. Пересекла двор. Но лишь оказалась за воротами школы, побежала, пытаясь заглушить клокочущий внутри стыд.

Домашние были в сборе. Елизавета отправила Нину с девочками на кухню. Прикрыла комнатную дверь. Взяв Колю за плечи, пристально посмотрела в глаза и угрожающе тихо, с расстановкой начала:

– Значит, сынок, ты вырос… – помолчала, наблюдая, как тот захлопал длинными ресницами. – Значит, стал взрослым…

– Мама, да чего я такого сделал? – прерывая звенящее молчание, дрожащими губами пробормотал Коля. – Этот очкарик ко мне постоянно придирается. Подумаешь, к Ильину повернулся, ответ хотел сравнить. А он сразу: «Давай дневник». Спрашиваю: «За что?» А он: «Тогда ещё и два в журнал».

– Ага… Вот оно что… – кивая, снова медленно заговорила Елизавета. – Значит, на свою голову ты не надеешься? Считаешь, что одноклассник умнее, если без его подсказки никак? И в чём же тогда учитель не прав?

– Да чёй-то?.. Да я просто… – замямлил Коля.

– А когда ты на перемене так нёсся, что чуть учителя по истории не сбил с ног, и вместо того, чтобы извиниться, начал оправдания придумывать, это тоже, потому что взрослым стал?..

Елизавета продолжала перечислять всё услышанное от классного руководителя. Она не кричала, но, нагнетая, говорила так жёстко и напористо, что накалялся воздух вокруг. Интонации становились хлёсткими, летели сыну в лицо, словно пощёчины.

– Отец на фронте каждый день жизнью рискует! Солдат дисциплине учит, чтобы по безалаберности не гибли! А ты его позоришь! Что я, по-твоему, должна теперь писать: воюй, Павел Семёнович, чтобы сынку твоему было вольготно лоботрясничать?! неучем расти?! с учителями пререкаться?!

Наконец, вытянув указательный палец, она скомандовала:

– Марш в угол! Там лучше думается!

Отвернувшись к стене, Коля молча затрясся.

– Поплачь-поплачь, – строго подначила Елизавета. – Может, теперь забудешь, как старшим дерзить. А нет, так в другой раз я и ремень возьму, дурь-то повыбью, – погрозила она кулаком и вышла, оставив сына в одиночестве.

В кухне нашла притихших дочерей со снохой. Села на табурет перед окном.

– Лиза, – нарушила молчание Нина, – что ж такого малец натворил, что ты его так?

– Сам знает, – отрезала Елизавета; пошла к плите, поставила чайник.

– Мама, не ругайте Колю, он больше не будет, – робко вступилась за брата Арина.

– Пусть сам это скажет. А главное – выполнит. Тогда посмотрим, – ответила Елизавета сурово.

– Да поделом Кольке, – бросила Надя. – Давно ему взбучка нужна. Он же не только себя – семью позорит. А ещё собирается в пионеры вступать. Был бы при галстуке, его бы на собрании пропесочили, будь здоров! Пусть ещё спасибо скажет, что маму к классному руководителю вызвали, а не к директору или на педсовет… В нашей школе всё строже.

Повисла тишина, нарушаемая лишь мерными ударами капель из подтекающего крана.

– Мама, вы пожалеете Колю? – шепнула Арина.

Елизавета достала сахарницу, щипцы. Принялась колоть спрессованные кубики. Возмущение давно улеглось. Уже хотелось обнять сына, сказать, как сильно она его любит, но не могла. Знала: сто́ит дать слабину, послушания больше не добиться. А тут ещё и дочери. Чтобы всех вывести в люди, надо держать в кулаке.

В коридоре послышалось шлёпанье босых ног. В дверном проёме возник Коля.

– Мама, можете пойти со мной в комнату? – буркнул он вспухшими губами.

– Говори тут, сынок. У меня от семьи секретов нет.

– Я больше не буду.

– Что-о? Что ты там промычал под нос?

– Я больше никогда не буду дерзить взрослым, – тихо, но чётко проговорил Коля.

– А-а, ну вот теперь мы все услышали. Так ведь? – Елизавета вопросительно кивнула появившемуся у сына за спиной Степану.

– Точно так, – подтвердил тот.

После чая домочадцы отправились в комнату. Елизавета осталась мыть стаканы.

– Ну и характер у вас, Елизавета Тихоновна, – кремень, – пробасил Степан, закуривая у открытой форточки. – Меня б так мать воспитывала, может, человеком стал бы.

– Так ещё непоздно.

– Непоздно что?

– Да человеком стать. Это, Стёпа, никогда не поздно. Тебе бы на фронт, там, знаешь ли, сама жизнь, ох как быстро воспитывает. Не то что твоя воровская шайка.

– Вот-вот, она-то мне руки и ноги сковала, – сосед тяжело вздохнул с присвистом в груди. – В последней отсидке брякнул я сокамернику, что завяжу, как на волю выйду. Так следующей же ноченькой тёмной меня чуть и не порешили…

Он забился в хриплом кашле. Снова затянулся. Выпустил в форточку густой, белый дым.

– На фронт, говорите… Да кто ж меня возьмёт с тремя отсидками да отбитым ливером?

Елизавета, качая головой, вытерла руки о полотенце. Сняла фартук, вздёрнула на крючок. Пошла к себе.

– А наши-то немца громя-я-ят! Кажись, скоро войне конец! – услышала вслед.

Это она и сама знала из сводок. Ждала только, когда же наступит победа.

«Завтра уже первое мая. Я так надеялась, что к празднику война закончится. И кто бы мог подумать, что последние дни окажутся самыми томительными. Не зря в народе говорят: ждать и догонять – хуже не бывает… Ну да ладно. Утром напеку пирогов с капустой и яйцом. Своих накормлю вдоволь и соседей угощу».