Ночью не спалось. Она то и дело подходила к окну. Наблюдала за безостановочной круговертью метели. Та словно желала удивить горожан, превратив воскресенье в зимнюю сказку.

Так и вышло. Утро выдалось безоблачным и ясным. Под ярким солнцем искрил снег. От чудесного начала дня на душе Елизаветы было светло. Подбадривало и то, что на продажу оставалось ещё четыре ватника. «Если распродадим всё, сразу купим Аринке бельишко», – думала она, укладывая товар на санки.

Путь показался короче обычного. Елизавета радовалась, что дочка семенит рядом, усердно помогает тащить санки, невзирая на лёгкий морозец, тронувший щёки румянцем.

Рыночная площадь кипела. В большинстве торговцы хаотично перемещались в центре, смешиваясь с толпой покупателей. Другие стояли по периметру, разложив товар на мешках и тряпках прямо на припорошенной снегом земле.

Елизавета прошла вдоль валенок, рабочих инструментов, книг, домашней утвари.

– Пожалуй, остановимся здесь – в уголочке, – сказала она и принялась расчехлять товар.

Стоило достать ватник, появились заинтересованные. Поначалу это были просто зеваки: разглядывали, щупали и отходили. Но вскоре стали прицениваться те, кто действительно хотел купить.

Елизавета подбирала размеры, заботливо помогала примерять, справляться с застёжкой. Арина с деловым видом крутилась рядом. Подавала ватники. Поправляла, сложенные на санках, следила, чтобы ненароком не свалились.

Оставалось два размера, когда подошёл низкорослый, коренастый мужичок с неровно подстриженной, всклокоченной бородой. Оценив покупателя взглядом, Елизавета взяла фуфайку, распахнула для примерки.

– Не-е, мне поболее давай, – бросил бородач.

– Примерить-то можно, не жалко. Но та будет велика, уж поверьте.

– Говорю, давай другую, – он выхватил из рук Арины больший размер, надел прямо поверх потрёпанного пальтишка.

В это время вальяжно подплыла пара: моложавая толстушка под руку с мужчиной средних лет, ростом гораздо выше бородача.

– Скидывай! – пробасил он. – Эта фуфайка в аккурат на меня!

– Ага! – подхватила женщина. – Сымай, мужик, сымай! Моему в самый раз будет!

Бородач не сопротивлялся. Толстушка суетливо стянула ватник, подала мужу.

– А ты, Федька, влезай в рукавищи-то, да не порви, чай не одну зиму носить, коль подойдёт…

Взглянув на Елизавету, бросила:

– Ну, что стоишь, товарка? Другим-то мужиком, занимайся. Я пока что швы проверю, да не торчит ли где вата.

Елизавета подхватила фуфайку. Держа за полы, снова распахнула перед бородачом.

– Мама-а-а-а! – раздался истошный вопль.

Она обернулась. Выпустив ватник из рук, бросилась к дочери, которая барахталась на земле, пиная снег в попытках подняться на ноги.

– Аринушка, что?! Что случилось?! – воскликнула, протягивая руку.

Помогла встать, поправила съехавшую набок шапку, заправила выбившуюся прядку волос.

– У…крала… Тё…тенька украла де…ньги, – захлёбываясь от волнения, проговорила Арина. – Вы…тащила, когда вы фу…файку держали. Я за…кричала, а о…на… меня то…лкнула.

Внутри у Елизаветы похолодело. Она опустила дрожащие пальцы в карман, ощутила пустоту.

– Боже мой, что ж это творится? – прошептала еле слышно, обводя взглядом рынок.

Ни бородача, ни парочки. За считаные минуты злосчастная троица растворилась в толпе вместе с выручкой и двумя оставшимися ватниками.

– Ничего, ничего, Аринушка, – шептала Елизавета, усаживая дочь в санки. – Значит, им нужнее… Ещё нашью.

– А я буду помогать.

Горячая слеза обожгла щёку. Елизавета сглотнула застрявшую в горле обиду. Подхватила верёвку и быстро потащила санки.

Поднявшись на свой этаж, звонить не стала, отперла ключом. Попыталась войти как можно тише. В прихожей прислонила санки к стене. Присела на корточки, принялась развязывать шнурки на ботинках Арины. Дочка неловко повернулась, санки загрохотали о пол. Из комнаты выскочила Надя.

– Мама, наконец-то! Давайте скорее чай с пастилой пить! – крикнула, пробегая в кухню. – Вон уж чайник кипит!

Из-за двери показалась голова Коли.

– Так-так-так, где тут вкусненькое?

Елизавета, занимаясь шнурками, не подняла головы. Сын подошёл ближе.

– Что-то я сумку с продуктами не вижу, – проговорил он, подозрительно оглядываясь.

Елизавета не могла больше держаться. Покачнувшись, села на пол. Заревела навзрыд.

Дети бросились на шею, стали утешать. Выглянул Степан.

– Э-э! Елизавета Тихоновна, что так убиваетесь?! Кто помер, что ль? – прохрипел он и, неуклюже ковыляя, направился к Елизавете.

Оказавшись рядом, присел, положил её безвольную руку себе на плечо, аккуратно приобнял огромной ладонью за талию.

– Давай-ка те, держитесь за меня. Вот так. Теперь подымайтесь. Негоже барышне у порога рассиживаться, – подбадривая, повёл в кухню.

Усадил на стул.

– Так-то оно лучше. Так что там стряслось-то?

Елизавета всё слышала и видела: соседа, плачущих детей, Нину, вбежавшую в кухню с улицы прямо в пальто и принявшуюся утешать, но не могла говорить. Её било и трясло как в лихорадке.

– Арина, ты же с мамой была! – воскликнула Надя. – Давай, рассказывай.

Младшая пугливо взглянула на мать и прошептала:

– Тётенька деньги украла… А дяденьки – две фуфайки.

Коля присвистнул.

– А вчера ещё у Аринки сумку с чистым бельём на базаре спёрли.

– Ах ти, Господи! Горе-то какое! – воскликнула Нина, схватившись за голову.

Скинув верхнюю одежду, она засеменила по коридору, разматывая на ходу шарф.

– Лиза, погоди минуточку, пальтецо повешу.

Вернулась.

– Горе-то оно, конечно, горе, да не беда, – заговорила спокойнее, вытряхивая из пузырька в стакан с водой вонючие капли; поболтала, смешивая, чуть ли не силком влила Елизавете в рот. – Вот если б с Пал Семёнычем худое приключилось, это – беда. А выручку да одёжку прошляпить, хоть и сильно жалко, всё одно – неприятности. Воровство-то, я тебе скажу, дело привычное. Нонче времена такие: держи ухо востро, не зевай.

При последних словах Степан, шаркая потрёпанными тапками без задников, побрёл к себе.

– Видать, я его невзначай задела, – сконфузилась Нина. – А ты, Лиза, не убивайся так. Я вчера хорошо наторговала, поделюсь денежкой. С голоду не помрём.

– Спасибо тебе. Ох, спасибо, – отозвалась Елизавета. – Я отдам. Ты знаешь. Понемногу, но всё до копеечки верну.

– Сочтёмся. Родня как-никак.

В коридоре послышалось шарканье. Снова появился сосед. Плюхнул перед Елизаветой авоську картошки.

– Это вам. Если ещё надо будет, скажите, – буркнул и поплёлся обратно.

Теперь Елизавету душили слёзы благодарности. Она прерывисто вздохнула, крикнула в спину:

– Дай Бог тебе здоровья, Стёпа!

Медленно подняла сетку, чтобы сразу начать готовить. Однако, в три шага дойдя до мойки, опустила её на пол. Силы оставляли. То ли доза успокоительного оказалась чересчур большой, то ли организм включил самопроизвольную защиту, Елизавета не пыталась понять, чувствовала только, что еле держится на ногах.

Нина взяла под локоть, повела в комнату.

– И зачем это ты за картошку-то схватилась? Полежи чуток, а деток я накормлю. Вон, вчерашние щи остались. Плесну по половнику, да чаем запьют.

Коснувшись кровати, Елизавета провалилась в сон. Когда проснулась, за окном в темноте уже тускло мерцал фонарь.

Воспоминания о случившемся застучали кровью в висках, закрутили нутро до тошноты. Несколько минут она лежала, перебирая в голове возможные варианты, при которых можно было избежать потерь. Наконец, отчаявшись, что ничего не исправить, отправилась жарить картошку.

У плиты хлопотала соседка.

– Вот, Елизавета Тихоновна, мой-то опять выпимши с завода явился, – принялась та плакаться, помешивая в кастрюле. – Что ни день, то навеселе. И всё – рожа хмельная – лыбится. А как слово поперёк скажешь, сожмётся злыднем. Молчит, да так и слышу, как в башке своей клянёт меня последними словами.

– Валентина, не гневила бы ты Бога, – перебила Елизавета, когда та захлюпала носом. – Иван что, по углам тебя гоняет? Или девчоночек твоих гнобит? Так нет же, наоборот – всё им. За родных признал. Если бы не хромота, быть бы ему давно на фронте. Подумай-ка, лучше б одной-то?

Она заглянула в шкаф. Подсолнечного масла осталось на донышке бутылки. Тяжело вздохнула, залила начищенную картошку водой. С кастрюлей в руках остановилась в задумчивости.

– Знаешь, Валентина, а я бы и сама с мужем по рюмочке выпила, лишь бы рядом был. Да только он почти четыре года уже день и ночь под пулями ходит. Сейчас фашиста гонит, в спину ему дышит, да тот ведь просто так не сдаётся, огрызается.

– О-ой, вы Павла Семёныча с моим-то шаромыжником не равняйте. Ванька ему и в подмётки не годится.

– Так где ж ты такого никчёмного подобрала-то?! – вспылила Елизавета. – И зачем в квартиру привела? Или люб был, когда хватала? А и не удивлюсь, что так. Ваня, хоть и простой, но видный. Работящий. На заводе его хвалят, сама говорила. Эх, Валя-Валя, в такое-то время другая и на плохонького мужичонку молилась бы. Оглянись – другие женщины тебе обзавидовались.

– Да знаю я. Только чему завидовать? Замуж-то он меня не зовёт. Сколько уж в сожителях числится?

– А ты с ним помягче, да перестань зудеть как назойливая муха. Глядишь, и решится на важный шаг.

Елизавета поставила кастрюлю на плиту. Хотела уже включить газ, как в кухне появилась мать Степана.

– Лиза, милая, сын рассказал о твоём несчастье! – воскликнула она, протягивая блюдце с тремя яйцами и пакетик с мукой. – Вот, насыпала, сколько могла. Немного, но на разок хватит: хлебушек испечь или вареничков налепить… Ой, а чтой-то ты картошку сегодня варить надумала?.. А-а-а, поняла-поняла – масло кончилось. Погоди, поделюсь.

Она достала из стола бутылку, отлила в стакан.

– А что случилось-то? – растерянно блуждая взглядом с одной соседки на другую, спросила Валентина.

– Да под воровскую руку попала наша Лиза, – отозвалась Дарья.

Поставила масло на стол Елизаветы. Обняла, приговаривая:

– Жарь, милая! Детки любят жареную картошечку, – вздохнула и пошла к себе.

– Да что ж я всё плачу-то? – бросила Елизавета в сторону, вытирая ладонями щёки.

– Какая же вы всё-таки… – Валентина остановилась, видимо, подбирая слова. – Душевная и… сильная.

– Куда там? Чуть что – сразу в слёзы.

– А я не о том. Вам – офицеровой жене с нами – простолюдинами и стоять-то рядом не пристало…

– Валентина! Что не дело говоришь?! – взвилась Елизавета.

– Нет-нет-нет, и не перебивайте, – не умолкала соседка. – Я гляжу, вы на кухню-то вошли словно потерянная. Мне надо бы справиться: что да как, но нет, я знай волынку про Ваньку завела. А вы собственную-то беду засунули куда подальше да меня утешать и вразумлять стали. Вот ведь, какой человек-то!

Валентина принялась суетливо выкладывать из тумбочки продукты.

– Нака-те вам сахаринчику… Ещё вот – макарошки… Ага, маленько гречки осталось.

Елизавета сгребла провизию в охапку.

– Валя, не надо. Забери. У тебя свои деточки. Что ж я их объедать буду? – заговорила, пытаясь убедить. – Да мне ведь ещё Нина взаймы дала.

– Ага, все помогли, а мы, стало быть, нелюди, так, что ли? Уж не обижайте, Елизавета Тихоновна! Сами, небось, последний кусок отдали бы, случись с кем такое.

– Это правда, отдала бы… И за геройство не посчитала бы. Вот так же, как и ты, и Дарья, и Степан, и Нина. Все так делают. Одна у нас родина, а значит, все мы – родня.

***

После ужина дети отпросились гулять. Вернувшись, вбежали в кухню с радостными криками:

– Пироги! Мама печёт!

– Как вкусно пахнет! Ой, это «жаворонки» – мои любимые!

– Дайте мне!

Елизавета протянула два блюдца с маленькими, аккуратно уложенными румяными булочками.

– Не шумите! Всем достанется. Сначала отнесите-ка соседям. Надя, постучи к тёте Даше. А ты, Аринка, – в соседнюю комнату. Тётю Валю и её дочек – своих подружек – угости. Потом и сами почаёвничаем.

Помощь домочадцев успокоила, но лишь на один вечер. Новый день тут же напомнил о безысходности. С тяжёлым сердцем Елизавета приготовила завтрак. Позволила детям подольше поспать в каникулы. Потом накормила, отпустила гулять.

Чувствуя себя внутренне загнанной в тупик, вдруг ощутила острую необходимость выйти на улицу – безо всякой надобности, просто выбраться из душного помещения, глотнуть свежего воздуха.

Быстро собралась, сбежала по ступенькам, вырвалась из подъезда. Лёгкий морозец, окутав, отрезвил, придал немного сил, но мрачные мысли скоро вновь полностью овладели сознанием.

Елизавета побрела по заснеженному тротуару, размышляя, что денег, одолженных снохой, надолго не хватит. К тому же их надо вернуть как можно скорее. И это было бы возможно, но… необходимость торговать ватниками всё ощутимее перебивал страх, что её могут счесть спекулянткой и если не упрячут за решётку, то присудят огромный штраф.

«А позор-то! Позор-то какой! Наверное, вовремя так случилось. Это не воришки меня проучили, а Бог отвёл», – рассудила она. Но вопрос: «Как же теперь жить?» – остался без ответа.

Ничего не придумав, она обошла квартал. Не заметила, как снова оказалась у подъезда. Постояла с минуту, тяжело вздохнула, зашагала вверх по лестнице.

На площадке прямо напротив квартиры топтался долговязый почтальон. Резко обернувшись, тот оказался с ней лицом к лицу.

– Доброго денёчка, гражданочка, – проговорил певуче. – Смотрю, вы из этой квартиры. А я как раз собирался звонить. Вы, случайно, не Кузнецова?

– Да, это я, – с готовностью подтвердила Елизавета.

– Вот и славно. Для вас тут уведомление из комиссариата. Только нужен паспорт.

«Деньги от Павлика пришли», – мелькнула догадка.

– Конечно-конечно, пойдёмте со мной! – взволнованно отозвалась Елизавета, чувствуя, как от нежданной радости сердце забарабанило в горле.

Она усадила служащего за стол. Достала из комода паспорт. Почтальон заполнил бланк, вручил уведомление и, отказавшись от чая, ушёл.

Елизавета отложила все дела, поспешила забирать перевод.

Этот день она записала в один из самых счастливых: долг возвращён; первый перевод дошёл, и если так пойдёт дальше, постоянные денежные поступления позволят заниматься детьми, не задумываясь о куске хлеба.