Получая бесконечные новости о подрывах железнодорожных путей, уничтожении вражеской техники, выводе из строя коммуникационных сетей, Елизавета с гордостью ощущала свою причастность к движению Сопротивления.

К середине ноября выносить со склада медикаменты, стало таким же привычным делом, как умываться по утрам. «Ходки с товаром» участились. И чем холоднее становилось, тем большие возможности открывались для сокрытия медикаментов.

«Многовато скопилось за последнюю неделю, – подумала Елизавета, миновав очередной досмотр. – Сегодня же надо сдать».

На конспиративной квартире посчастливилось снова попасть на сходку. В потайной комнате заседали те же активистки, но сегодня они с просветлёнными лицами о чём-то живо переговаривались.

– Ай да Елизавета Тихоновна! С каждым разом прибавляете! – воскликнула старшая, освобождая сумки; обратившись к остальным, добавила: – На таких равняться надо.

– Антонина Иванна, каждый раз иду к вам и переживаю, что опять начнёте хвалить. Мне всегда так неловко. Разведчицы карты местности с важными объектами поставляют. Другие мосты и склады боеприпасов взрывают. А что за подвиг я совершаю? Бинтами-то обмотаться да таблетки по одежде рассовать каждый может.

– Так-то оно так. Вот только мало, кто решается ежедневно жизнью рисковать. На складах оккупанты в десять глаз высматривают. У них к тому же прихвостней не счесть… Кстати, Елизавета Тихоновна, вам отдельная благодарность, что информируете женщин о положении на фронте и успешных операциях партизан – патриотический дух поднимаете… О-о-ой! Да вы же ещё последние сводки не слышали! Вчера началось контрнаступление Красной армии под Сталинградом!

– Ага, теперь понятно, почему здесь все такие оживлённые! – отозвалась Елизавета. – Радость-то какая! Наконец-то! Дождались! Теперь уж наши погонят нелюдей восвояси!

С этими словами она поспешила удалиться, желая первым делом поделиться новостью с домочадцами.

Переступив порог, Елизавета удивилась тишине. Заглянула в кухню. Кириковна нанизывала на нитку тонкие ломтики грибов. Окно, возле которого та разбирала урожай, уже красовалось бесчисленными молочно-коричневыми гирляндами.

– Где дети? – спросила Елизавета.

– На участке. Запросились погулять, так я им велела по заднему двору грабельками пройтись, листья сгрести.

– Не сопротивлялись?

– Какой там! Поскакали вприпрыжку!

– Молодцы. Помощники.

Елизавета отправилась в комнату. Распахнув форточку, крикнула:

– Дети! Домой!

– Нам тут совсем чуть-чуть осталось – две кучи перетащить. Можно? – откликнулась Надя.

– Мама, вы же сами говорите, что любое дело надо доводить до конца, – вставил брат.

– Ну, если минут десять хватит, оставайтесь. Больше нельзя, у бабушки грибной суп остывает.

Елизавета собиралась объявить волнительную новость за столом всем сразу, но не удержалась, поделилась с Кириковной. У той так засветилось лицо, что, казалось, разгладились морщины. Глаза заблестели слезинками счастья.

– Помогу детям и будем ужинать, – довольно проговорила Елизавета; накинула фуфайку и вышла во двор.

Старшие, обнимая охапки ржавых листьев вперемешку с торчащими ветками, спешили в дальний конец участка.

– А где Аринушка? – спросила Елизавета, оглядевшись.

– Она в дом ушла, – ответила Надя.

– Ага. Давно уже, – подтвердил Коля.

Слова сына Елизавета услышала, уже выбегая за калитку. Там остановилась в замешательстве. Повертела головой. Бросилась в сторону центра. Миновав два дома, услышала за спиной тоненький голосок:

– Мама-а-а! Вы куда-а-а?!

Оглянулась. На другом конце улицы вдоль забора шагала Арина. Дочь что-то бережно держала на маленьких ладошках. Елизавета кинулась навстречу и тут увидела, что та несёт два квадратика серого хлеба, густо покрытых янтарным джемом.

– Боже мой! – воскликнула Елизавета; из глаз непроизвольно потекли слёзы. – Аринушка, доченька, где ты была?! Кто тебя угостил?!

Она расспрашивала, а в голове стучало: «Слава тебе, Господи! Нашлась! Слава тебе, Господи!»

– А-а, это… это мне хорошая тётя дала. Вон там, – Арина махнула в сторону комендатуры.

Елизавета бессильно опустилась на колени. Положила ладони на худенькие плечики дочери.

– Как ты туда попала? – проговорила дрожащим голосом.

– Я… я хотела вас встретить… – принялась рассказывать Арина взахлёб. – Вы же на работу всегда на ту улицу ходите. А там больше работать негде, в остальных домах люди живут. Вот я туда и заглянула… Дядя немец стал что-то непонятное спрашивать. А я сказала, что ищу маму, и пошла дальше. Поднялась по лестнице. Там много дверей. Я в одну зашла. Смотрю, у шкафа красивая тётя папку листает. Она в военной форме с погонами и в пилотке. Я не испугалась, нет. Тётя сама строгая, а глаза добрые. Сначала тоже непонятно заговорила, а потом так ласково на нашем спросила: «Ты кто? Что тебе тут надо?» А я молчу. У неё на столе буханочка хлеба лежала. Я на неё смотрю. Тётя отрезала, намазала джемом из баночки и протянула мне. Я взяла. Ну, правда же, как лакомство из сказки? Потом тётя спрашивает: «Почему ты не ешь?» А я говорю: «Маме понесу». Тогда она другой кусочек отрезала, намазала и сказала: «Вот и маме твоей. Беги скорее домой»… Мама, ну что ж вы всё плачете?

Елизавета молча поднялась. Подхватила дочку на руки, расцеловала в щёки, понесла домой…

Вечером дети никак не могли успокоиться перед сном. То ли после лакомства, то ли, поймав давно забытое ликующее возбуждение матери, связанное с добрыми вестями с фронта.

– Деточки, что ж вы никак не угомонитесь? Уж одиннадцатый час, – мягко проговорила Кириковна из-за перегородки.

– Ну, всё, всё! Рты на замок. Бабушка права. Пора помолиться и на боковую, – поддержала Елизавета.

Не прошло и получаса, как сама она лежала в кровати, глядя в потолок, и с умилением слушала наполнившее комнату детское сопение.

Вдруг дом содрогнулся от мощного хлопка. Задребезжали стёкла.

– Мама! Что это?! – воскликнула Надя.

Елизавета вскочила, метнулась к окну. Из соседних домов выбегали люди. Накинув пальто, прямо на ночную сорочку, она на ходу повязала шаль, распахнула дверь. Обернувшись, бросила:

– За мной не ходить.

Позади дома где-то неподалёку за забором на глазах вырастал огненный столб. Подобно ритуальному костру пламя веселилось, облизывая языками черноту ночи и расцвечивая небо мерцающими багряно-жёлтыми искрами. На невероятную высоту взмывали едко-горькие густые клубы дыма.

В треске обрушивающихся балок тонули человеческие вопли. Жар достигал Елизаветы, но не обжигал, а лишь ласкал теплом.

Несмотря на запрет, выбежали дети. Следом семенила Кириковна.

– Лизонька, что стряслось? Что горит? – причитала та на ходу.

– Судя по тому, как знатно нас тряхануло, взорвали комендатуру. На соседней улице, через два дома…

– Если так, то начнутся облавы. Будут рыскать по всем углам, искать диверсантов.

Послышался рокот моторов.

– Быстро в дом! – скомандовала Елизавета. – Свет погасить, забиться под одеяло и носа не высовывать.

Шум за окнами стих только к утру. Но она знала, что наступившая зловещая тишина может принести гораздо больше неприятностей. Предположение подтвердилось сразу. Выйдя из дома, Елизавета увидела оцепление. У калитки напротив полицай расспрашивал пани Мрукову.

Вдруг обернулся, взмахом руки приказал подойти. Стараясь сдерживать волнение, Елизавета двинулась через дорогу. В это время соседка громко нараспев тараторила:

– Вот, говорю ж вам: там женщина с тремя детьми – мал мала меньше, а за стеной чета поляков. Что худого они могли сделать?

– Куда идёшь? – сухо бросил полицай.

– На работу, – ответила Елизавета.

– Документы!

Она протянула пропуск. Взглянув на фашистский бланк, полицай подтянулся, поправил фуражку и, смягчив тон, спросил:

– На склады?

– Как видите. Если надолго задержите, опоздаю. Будете перед новой властью отвечать.

– Ладно-ладно, ступай, куда шла.

Через три дома она оглянулась на стук. Полицай барабанил в соседскую калитку.

***

Успешно продолжающаяся операция советских войск под Сталинградом словно наполнила силами всё существо Елизаветы, опустошённое за полтора года беспросветными известиями с фронта.

Она заметила, что после взрыва надзирателей на складах стало меньше. Судя по всему, их привлекали к поиску диверсантов. Оставшиеся же больше не шерстили так остервенело, как бывало. Такое стечение обстоятельств сподвигло «затариваться» ежедневно.

– Да-а, Елизавета Тихоновна, подрыв комендатуры не только наделал много шума, но и унёс жизни, – сокрушённо сообщила Антонина Ивановна при передаче очередной партии. – Немецкие ищейки обыскивают жилища. Без суда и следствия расстреливают подозрительных.

Помолчав, она заговорила вновь:

– А знаете, погибла и наша разведчица с партийной кличкой Ника. Подрыв был организован с её помощью. Она сообщила о планируемом важном совещании… Той ночью в комендатуре заседало много офицеров, в том числе и сама Ника. Зная, что не удастся избежать гибели, она всё же осталась там, дабы не сорвать операцию… Храбрая женщина.

Елизавета ахнула. В мгновение перед глазами вырос образ «красивой немки», протягивающей Арине бутерброды с джемом. В этот момент укрепилась решимость действовать ещё напористее.

Шумиха вскоре улеглась. Надзирателей вернули в полном составе, но Елизавета не прекратила регулярные поставки медикаментов.

Двадцать четвёртого декабря на складах объявили Рождественские каникулы. «Эти антихристы ещё и Рождество отмечают! – негодовала Елизавета. – А ведь не посмотрят на великий праздник и в сочельник наверняка устроят массовый досмотр. Пойду-ка сегодня пустая».

Встав в конце дня у проходной, она убедилась в собственной дальновидности.

– Обещали праздник, а устроили поголовную проверку, – долетело до слуха.

Тут же за спиной обречённо простонал знакомый голос:

– Что же я наделала?

«Ольга Пална с «товаром», – с ужасом поняла Елизавета. – Надо что-то придумать… Срочно… Но что?»

Она мучительно пыталась придумать, как помочь бригадиру избежать смертельной опасности. В голову ничего не приходило. Меж тем очередь неминуемо двигалась, сопровождаясь воплями уже третьего разоблачённого и треском автомата за воротами ангара.

Вдруг Елизавету осенило. На подходе к пропускнику она принялась суетливо теребить пуговицу пальто. При этом взгляд блуждал с одного надсмотрщика на другого. План сработал. Её тут же подтолкнули в сторону для проверки, тогда как Ольге Павловне вместе с ещё нескольким работницами разрешили пройти.

Досматривали долго и тщательно, видимо, не веря, что всё «чисто». Наконец отпустили. Лишь только Елизавета переступила порог внешней проходной, за спиной застрекотал автомат. Холод сковал под ложечкой.

– Ещё одного раскрыли. Господи, упокой душу, – прошептала она и, не оглядываясь, поспешила прочь.

Наутро Елизавета собрала детей и отправилась в костёл. Бесснежное Рождество казалось непривычным. Слякоть под ногами, давящие тучи, пленившие небо, – всё должно было нагнетать тоску, но вместо того в душу пробивалась огромная надежда на пришедшего в мир Бога в образе сына человеческого.

В храме повсюду горели свечи. Женские голоса выводили рулады. Отражаясь от потолочных сводов, дивные звуки наполняли пространство, будто исходили от самих ангелов.

Елизавета видела, что не только она, но и дети очарованы внутренним убранством храма и царящим вокруг умиротворением.

– Мама, кто это в красивом колпаке? Фея? – спросила Арина, провожая взглядом проплывшую мимо монахиню в чёрно-белом облачении и пилеолусе с загнутыми кверху полями.

– Нет, это обычная женщина, посвятившая себя служению… А вообще-то, Аринушка, в храме не разговаривают, здесь обращаются к Богу.

Елизавета принялась молиться. На несколько минут она словно освободилась от гнетущей тяжести. Мысли уносили туда, где нет войны, где рядом муж и счастливы дети.

Как же не хотелось покидать это мирное убежище, зная, что за воротами ожидает мрак. Однако пора было возвращаться.

Оставив Божье место, душа снова потемнела, но Елизавета старалась держаться, не подавать виду. Дети и так остались без подарков, надо было порадовать их хотя бы хорошим настроением.

– Мама, а почему мы на праздник в нашу церковь не пошли, ну, куда обычно по выходным ходим? – спросила Надя.

– Сегодня католическое Рождество. У нас – у православных – оно наступит только седьмого января. Но все мы одному Господу поклоняемся – Христу. И сегодня помолились за Его рождение, и ещё помолимся.

Вернувшись домой, дети наперебой принялись рассказывать Кириковне, что видели, о чём думали. Елизавета накрывала на стол – с вечера испекла каравай.

Накормив семью, она засобиралась.

– Мама, вы куда? – спросила Надя.

– Пойду пани Мрукову поздравлю. Подарить нечего, так, может, помощь какая нужна.

– Возьмите меня с собой! Пожа-алуйста!

– И меня, – запросилась Арина.

– Нет-нет, всем колхозом не пойдём, нехорошо. Поиграй с Колей, мы ненадолго.

Соседка встретила с приветливой улыбкой.

– Какая работа в такой великий праздник?! – воскликнула она. – Пойдёмте-ка, я вас чем-нибудь угощу!

Елизавета наотрез отказалась, но Наде не препятствовала. Та уселась за стол и принялась живо уплетать кусочек утки, фаршированной яблоками.

– Вот, ещё печенье бери, – предложила Мрукова, подвигая вазочку с румяными фигурками, источающими ванильный дух.

– Дай вам Бог здоровья, пани Ханна, – шепнула Елизавета, радуясь за дочь, и подумала: «Хорошо, что я всех не привела, а то со стыда бы сгорела».

Поговорили о фронтовых новостях. Обсудили последний подрыв и облавы.

– Мама, можно я останусь понянчиться? – попросила Надя.

– Если хозяева не против, оставайся. А мне пора.

Пани Мрукова подцепила из жестяной банки горсточку монпансье. Бросила в свёрнутый из газеты кулёк. Туда же положила печенье и три кубика сахара.

– Вот, пани Лиза, и остальным подарочки возьмите, – сказала, провожая до двери.

Елизавета благодарно обняла соседку, убрала свёрток в карман и поспешила обрадовать своих. Перебежав дорогу, она услышала странные звуки в глубине двора. Толкнула калитку. Не входя в дом, побежала к туалету, откуда доносятся завывания.

Подойдя ближе, узнала Арину. Та упоённо, в полный голос на самых высоких нотах выводила что-то несуразное. Елизавета прислушалась. Распевы немного походили на недавно услышанный в костёле гимн.

Она распахнула дверь. Дочка, устроившись на крышке сидушки, закатив глаза, самозабвенно голосила.

Не зная, плакать или смеяться, Елизавета стащила её за шиворот.

– Аринка, да как же ты можешь церковные песни в туалете горланить? Вот я тебе задам!

– Мама, да я же не знала, что слышно, – начала оправдываться та. – Мне так понравилось, как поют. Тоже захотелось… А при всех стесняюсь.

Елизавета, видя, что дочь от стыда чуть не плачет, смягчилась.

– Ладно, прощаю. Но в другой раз думай, что можно делать, а что нет.