Небольшой отпуск оказался кстати. Елизавета вдруг ощутила, насколько вымотана. Натянутые до предела нервы, казалось, звенели от напряжения. Любое, даже самое мелкое детское непослушание приводило к срыву и слезам.
Всю неделю Кириковна отпаивала её настоями мяты и пустырника, успокаивала мирно журчащим голосом. Тихие уговоры действовали как заклинания.
Но пришла пора возвращаться на работу. Елизавету ломало от мысли, что вновь придётся сталкиваться с ненавистными, враждебными лицами.
Однако она шла и шла. Не считая дни, невзирая на обстоятельства, упорно выносила медикаменты для передачи в партизанские отряды.
Кое-как семья пережила зиму, но долгожданная весна добавила хлопот. Дни рождения мартовских Арины и Нади отмечали в один день. На этот случай Елизавета испекла каравай. Выдала всем по дополнительному сбережённому сахарному кубику.
За столом заговорили о пайках.
– Сынок, завтра надо будет талоны отоварить.
– Только я с Надюхой пойду. Знаете, мама, как она в очереди локтями работает?!
Елизавета возмутилась:
– Впервые такое слышу! Ой, нехорошо! Все люди стоят, и вам надо.
Надя нахмурилась:
– Ага, это сейчас тепло. А по зиме была холодрыга. На месте топчешься, топчешься – греешься. И другие так же. Но однажды тётка злая впереди стояла, всё мне на ноги наступала, вот я и начала пробиваться.
Арина перебила:
– Мама, а помните, вы обещали, что я тоже смогу одна везде ходить, когда вырасту? Вот, мне шесть исполнилось. Я уже большая.
– Конечно, все Аришкины одногодки сами гуляют, – вступился брат.
– Ну-у-у, – неуверенно протянула Елизавета, – если только в случае крайней необходимости.
Арина запрыгала от восторга. Неделю она ходила с гордо поднятой головой. Потом понемногу стала сникать. А месяц спустя, не выдержала, принялась пытать, что это за случай такой, что уже конец апреля, а он всё никак не наступает. Она канючила, увивалась хвостом, но никакие стоны и уговоры мать не пронимали.
За неделю до Пасхи, уложив детей, Елизавета ощутила слабость.
– Что-то неможется, – пожаловалась она Кириковне.
Та приложилась губами ко лбу, всполошилась.
– Да у тебя жар, милка моя. Где болит-то?
– Нигде особо. Только нога зудит, – ответила Елизавета, почёсывая лодыжку ближе к подъёму.
– А ну, дай гляну.
Кириковна помогла спустить чулок, присмотрелась.
– Красные пупырья тут. Да отекла нога-то. Хм, это никак рожа… Ох, не было печали, так черти накачали.
Елизавету сковало.
– Ой… Ах… Как же?.. – запричитала она.
– Лизонька, ты сильно-то не пужайся. На эндакую напасть давнишний рецепт есть.
Кириковна полезла в чемодан. Покопавшись там, вытянула красный суконный обрезок. Зашептала торопливо:
– Вот послушай-ка. На зорьке выйдешь на крылечко, сожжёшь бумагу. Болячки золой посыпешь. Поверх того надо бы толчёный мел, но, если не отыщется, и штукатурка сгодится. Обмотаешь ногу вот этой тряпкой. Сделаешь так, и читай молитву.
– А какую?
– «Отче наш» – самая действенная, на все случаи.
– Ну да, ну да. И что, верно пройдёт?
– Даже не сомневайся – в три дня. Полно народу так излечилось. Вот я сейчас тебе всё приготовлю.
Елизавета проверила ранец сына и, к радости, обнаружила брусочки мела.
– Вот, – шепнула она, протягивая Кириковне, которая тем временем измельчала газету и наполняла обрывками пустую жестянку.
С рассветом Елизавета проделала всё как было сказано. На работу пойти не смогла. Ногу распекало. Жар не спадал.
Повторив процедуру трижды, она, к своему удивлению, почувствовала значительное облегчение. Конечно, полного исцеления не случилось, но бляшки, бывшие ярко-красными, побледнели. Зуда и жжения как ни бывало.
– Завтра Великий четверг. Эдак я и в храм смогу пойти, исповедаться, – сказала довольно, отхлёбывая приготовленный Кириковной травный чай.
– Нет, голубушка, рановато, – мягко отозвалась та. – А вот ты младшенькую одну и отпусти. Пусть в церкву доберётся, Божье дело сделает.
– И то правда.
Утром подозвала дочку.
– Скоро Пасха – большой праздник! – начала торжественно. – Надо бы исповедаться, но меня болезнь держит. А ты, Аринушка, здоровенькая. Стало быть, придётся тебе одной в храм идти.
У той заблестели глаза.
– А бабушка Кириковна? А Надя с Колей? – уточнила недоверчиво.
– В чистый четверг надо сначала дом убрать. Они к вечерней службе соберутся, а ты к утренней. Понятно?
Арина кивнула.
– Теперь скажи, дорогу-то помнишь?
– Конечно, мама! Мы же часто бываем, свечки ставим. Перейду через мост, там и храм с куполами.
– Да-да, правильно. Как войдёшь, смотри, что другие делают, повторяй. Начнётся исповедь, подойти к священнику. Он спросит: «Грешна?» Ответишь: «Грешна, батюшка». Потом и причастишься. Ну всё, беги собирайся.
Арина надела шаровары. На лацкан короткого пиджачка прицепила брошку со стеклянным камушком в металлической оправе, навязала шёлковый шарф. Довольная красивым нарядом, вышла за калитку и степенно поплыла.
Перед храмом перекрестилась. Внутри народу оказалось мало. Слушая пение, походила от иконы к иконе, направилась к священнику. Тот накинул ей на голову епитрахиль, задал вопрос. Ответила, как велела мама. Батюшка простил грехи. Маленькой ложечкой зачерпнул из чаши, причастил. Положил в рот кусочек просвиры. Проглотив, Арина приложилась к руке и вышла из храма.
Гордо шагая, она миновала мост и вдруг почувствовала, как скрутило живот. Остановилась, скрючившись. Прошло. Пошла дальше, ускорив шаг. В животе урчало, позывы участились.
«Вон уже наша улица», – подумала она и рванула бегом. Влетев во двор, помчалась прямиком к деревянной клетушке в дальнем углу. Дёрнула за ручку и остолбенела перед распахнутой дверью.
На неё с удивлением уставился огромный мужик. Он восседал на подставке, прикрытой крышкой, в окровавленном клеёнчатом фартуке поверх рубахи с закатанными до локтей рукавами и повязкой POLIZEI. В кулаке сжимал тесак. Другой рукой держал за уши кролика, из перерезанного горла которого в таз под ногами тонкой струйкой стекала кровь.
Арину затрясло. Она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла. Глотнула воздуха, резко развернулась, понеслась прочь. Задыхаясь от страха, пробежала до конца уличного пролёта. Свернула за поворот, остановилась перевести дух и… обнаружила, что стоит около своего дома. Тут она поняла, что до этого, разогнавшись, пролетела мимо нужной улицы.
Твёрдо решив ничего не рассказывать, толкнула теперь уже свою калитку. Робко засеменила по выложенной камнем дорожке к крыльцу.
– Вот и наша самостоятельная девчушка, – ласково встретила Кириковна.
– А где мама? – спросила Арина, увидев пустую кровать.
– С ребятами на участок вышла. Разве ж её заставишь долго лежать. Чуть полегчало, сразу давай дела делать. Да ты пойди покажись, чтоб она не волновалась.
– Не-е-е, я здесь подожду.
Пряча глаза, Арина прошла в дальний угол, достала из коробочки свинцовые фигурки. Принялась перебирать. К недавнему ужасу теперь примешивалась паника: заметят, начнут расспрашивать, а потом отругают, что забежала в чужой двор.
– Ну да ладно, они уж скоро должны вернуться, – донёсся мягкий голос бабушки.
Дверь жалобно скрипнула, на пороге появилась мать.
– Аринушка! Ты уже вернулась?! – воскликнула она. – Вот молодец! Всё ли у тебя получилось?
Стараясь заглушить стук собственного сердца, Арина принялась громка рассказывать, что было в храме. В это время Елизавета скинула огородные калоши, прошла в комнату. Поставила чайник. Втягивая воздух сморщенным носом, перебила:
– Какой-то странный запах.
– Я тоже чую, но думала, что мерещится, – подхватила Кириковна.
Принюхиваясь, Елизавета захромала по комнате. Остановилась рядом с Ариной.
– А ну-ка, снимай штаны! – распорядилась строго.
Та послушно стащила шаровары, потом трусишки и вдруг разревелась. Она даже не заметила, когда это случилось, и теперь не понимала, за что её распекают.
Елизавета же никак не могла успокоиться.
– Такая большая девочка и навалила в штаны! Только недавно я всё бельё перестирала. И вот – непредвиденная стирка. Мыла нет, одни обмылки остались. А воды-то сколько мне с больной ногой носить! Снова слягу. Так на работу и не выйду. А чем вас кормить-то?
– Лизонька, довольно браниться. Вон как дитё напугалось, – запричитала Кириковна, прижимая Арину и гладя по голове. – Помогу я. Вот сейчас водички нагреем. Девчоночку помоем…
Елизавета схватила ведро, молча вышла. «И правда, что это я набросилась? Нервы никуда… Ну, да тут успокаивать меня некому… До понедельника надо оправиться, и – кровь из носа – на склады».