1

Борис снова уставился на злосчастный лист бумаги. Да, может и не стоило знать об этом, но Катанский упорно совал ему эту докладную записку: «Надо, Борис, знать врага!» Чего–то подобного Борис ждал, и теперь выходило, что он должен защищаться, ведь эти красивые витиеватые фразы Харабковского могли возыметь действие. Борис уткнулся в отпечатанный на машинке текст, адресованный начальнику Дирижаблестроя.

«Обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам с просьбой очень внимательно отнестись к тому, что изложено в настоящей служебной записке. Положение, искусственно созданное вокруг КБ, представляется настолько серьёзным, что моё спокойное наблюдение за происходящим было бы предательством дела, которому отдано немало лет.

Прошу не осуждать за настойчивые попытки обратить Ваше внимание на существующие и всё углубляющиеся проблемы, которые на фоне грандиозных задач, стоящих перед КБ, могут показаться не заслуживающими внимания. Но я исхожу из того, что всё то, что делается в КБ, является неотъемлемой частью, необходимой для успешного проектирования и испытаний летательных аппаратов».

Борис цокнул языком. Ну краснобай!.. Шрайбмашин! – почему–то вспомнилось немецкое словечко.

«В нарушение действующей административной подчинённости разработка высотного дирижабля в середине дистанции пошла ненормальным необъяснимым путём: ни один из разработанных конструкторских документов не был предъявлен на утверждение (на подпись) главному конструктору, в связи с чем контроль подготовки к выполнению стратегической задачи унификации блоков не мог осуществляться.»

Теперь Борис фыркнул. Вот–те раз! Сам запер Трояни одного, засекретил всю деятельность. Только сам и общался с ним по этому дирижаблю, а теперь, когда Трояни уехал, оставив только наброски… Теперь на всех ответственность размазывает…

«После выведения из состава группы разработчика важного специалиста (о чём я был уведомлён только через три месяца (!) после издания соответствующего приказа по предприятию), положение стало совершенно тупиковым: положенная в случае увольнения работника из подразделения сдача дел не произошла (и не происходит в течение полугода). О какой унификации узлов может идти речь, если состояние одного из двух блоков продолжает оставаться невыясненным?»

А–ага, вот и про меня… Борис поморщился, отложил неприятную бумагу. Читать дальше не хотелось. Да уж, Герц, вроде начинал ты как нормальный инженер. Помню, расчёты надёжности с тобой проверяли для «Вэ–пять». И мыслил ты здраво. Грамотно технические отчёты оформлял. Как же тебя эта партийная линия выпрямила! Теперь вот ищешь врагов…

Нужно было сменить обстановку, пока голова окончательно не раскололась от напряжения. Борис решил прогуляться до механических мастерских, зайти на токарный участок.

– Сливная! – токарь то и дело мельком поглядывал, как тонюсенький, срезаемый резцом, слой металла скручивается в равномерную спираль и спускается в поддон.

– Ты только ломай её почаще! – Борис взял прут арматуры и решительным движением подрубил длинную нить стружки. – Опасная эта штука, набежит на шпиндель, размотает, порежет тебя в клочья.

Токарь перехватил из рук Бориса железный прут, с обидой процедил: – Да знаю я!

Борис повёл подбородком в сторону: – Где готовая? Хочу промерить!

Токарь не стал перекрикивать гул работающих станков – вытянул руку в направлении массивного поверочного металлического стола в противоположном углу цеха.

Борис кивнул и неспешно направился по центральному проходу. Десять фрезерных станков с одной стороны и пятнадцать токарных с другой, выстроились под углом сорок пять градусов к окнам кирпичного цеха. Рабочие в серых спецовках, чуть сгорбленные над станинами, вращали рукоятки суппортов.

Мастер участка, завидев Бориса, приветливо улыбнулся: – А, наука к нам пожаловала!

Борис протянул для пожатия руку:

– Да, вот зашел посмотреть, что там с доработкой на клапан.

– Видишь, как удобно стало, теперь вы рядом располагаетесь… А раньше… пока из Москвы приедете, – мастер доброжелательно говорил, попутно посматривая как от рядом расположенного заточного станка сыпется град ярко белых слепящих искр.

– Это да… Кстати, измерительный инструмент где там найти? – Борис показал на поверочный стол. – Обмерить сам хочу!.

– К Петрухину подойди, он даст, – мастер показал на лысоватого человека с мокро причёсанными волосами.

Деталь получилась вполне сносной, хотя Борис думал, что на таком старом, разбитом станке ожидать приемлемых допусков не стоит. Повертел в руках: «Что ж, недурно!» Взял штангенциркуль, замерил внутреннюю фаску. Сойдёт, конечно, но… если заказывать на московском заводе… время, время… да и не такой уж важный узел в клапане, можно и расширить допуска.

Почесал затылок, в раздумии сделал пару шагов около поверочного стола, и краем глаза зацепил большой стенд, висевший на стене. Заинтересовался. Стенгазета… газетные вырезки.

Центральное место занимал портрет Сталина. Густая, чёрная, аккуратно уложенная шевелюра, чуть прижатые, казалось, в усмешке глаза и большие, длинные усы. Борис даже пробормотал: «Желательно было бы постричь… на фотографию не похоже… старый рисунок, что–ли, очень уж молодой». Надпись над портретом гласила: «Доклад тов. Сталина И.В. о проекте Конституции Союза ССР».

Борис прочитал несколько строчек:

«Появление тов. СТАЛИНА на трибуне встречается продолжительной бурной овацией всего зала.

Весь зал встаёт.

Со всех сторон несутся крики: "Ура тов. СТАЛИНУ!", "Да здравствует тов. СТАЛИН", "Да здравствует Великий СТАЛИН", "Великому гению тов. СТАЛИНУ ура", "Виват!", "Рот фронт", "Тов. СТАЛИНУ слава!"».

Борис опустил глаза, подумал: «Странно выглядит сокращение "тов." в такой официальной публикации». Длинный доклад занимал почти всё пространство стенда. Интересно, кто–нибудь из рабочих прочитал всё до конца? Оставшуюся часть стенда занимала вырезка из газеты с ударниками производства. Шесть фотографий под заголовком «Знатные люди Дирижаблестроя». Среди них фотография Харабковского: до боли знакомые зачёсанные назад волосы и большие глаза. В нижней части стенда виднелись свежие следы клея. На белоснежном плакате ярко выделялись багровые слова: «Теперь узловым для нас является не ликвидация технической отсталости наших кадров, ибо они в основном уже ликвидированы, а ликвидация политической беспечности и политической доверчивости к вредителям, случайно заполучившим партийный билет. И.В.Сталин».

Борис вернулся к токарному станку. Токарь сменил резец на отрезной, подал рукоятку – пошла стружка в виде мелких чешуек. По мере углубления резца в металл, нарастал неприятный дребезжащий звук. Через мгновение деталь упала на поддон.

– Получай ещё одну! – токарь запустил руку в гущу стружки и вытащил готовое кольцо.

– Вроде устроит, ещё подумаю, подправлю размеры, – Борис оценивал поверхности, в голове формировалось решение, что надо увеличить конус и добавить фаску, – сделай ещё один образец.

Токарь увлечённо зажал в патроне заготовку, решительно подтолкнул заднюю бабку и центром поджал вылет.

– Это запросто. За опытные работы расценки выше!

Борис улыбнулся. Вспомнилось, когда ему было лет двенадцать, дед водил его в свою мастерскую. Тогда Борис впервые и попробовал выточить на токарном станке простой вал. Дед, вот также, как этот токарь, стремительно выполнял все подготовительные операции, будто бравируя перед Борисом, и задорно объявлял какие манипуляции надо выполнять. Борис не успевал запоминать, но не решался остановить деда, боясь нарушить его отточенный ритм действий. Проносились новые для Бориса слова: подача, суппорт, шпиндель. названия резцов.

– Вот, а теперь попробуй сам, – дед поставил в резцедержатель отогнутый проходной резец и прижал его двумя болтами. – Отцентрируй, я пока пойду заточу отрезной.

Борис нерешительно подошёл к станку. Потянулся на цыпочках, потом сообразил, подвинул поближе лежащую на полу деревянную полать и встал на неё. Стало повыше. Взглядом провёл горизонтальную линию, пытаясь совместить вершинку резца и центр прутка–заготовки. Да, требовалось поднять резец выше. Головки болтов удалось стронуть руками. Аккуратно пропихнул тоненькую металлическую пластинку под тело резца, подтянул болты. Стрельнул взглядом. Снова подложил. Повторные операции ужё получались лучше. Действовал смелее. И когда горизонтальная линия взгляда совместила вершинку резца и ось заготовки, Борис обрадовался. Получилось! Значит, всё–таки, запомнил. Вспомнил, что дед вращал вот тот штурвал и резец подходил ближе к заготовке. Борис взялся за полированный штурвал, повернул… и переборщил. Послышался щелчок и когда Борис поднял глаза на резец, то увидел, что его вершинка откололась, врезавшись в заготовку. Уу–у! В голове промелькнуло: «Всё испортил! Дед ругать будет».

Борис стоял как вкопанный, смотрел на сколотый резец и ждал.

Дед, вероятно, почувствовал ещё издалека.

– Ну, Борис, чего замер? не получается?

Подошёл, взглянул на резец, перевёл взгляд на замершего Бориса.

– Ну что, брат, впиявился? Бывает… но зато выставил по центру! Правда теперь заново резец править надо.

И это «впиявился» застряло в лексиконе Бориса и, с тех пор, непроизвольно вылетало: и когда он пару раз зацеплялся на велосипеде за какие–то препятствия, и когда случайно на катке попал коньком в деревяшку, и, вот недавно, споткнувшись в темноте о ящик с балластом для дирижабля, растянулся на земляном полу.

2

Стихия бушевала. Волны набирали силу ещё издали и, по мере приближения к берегу, меняли цвет, переходя от чёрного к иссиня–зелёному, затем становились голубыми, фиолетовыми и снова темнели. Они шли, шли на скалы, не боясь острых каменных уступов, не боясь быть рассечёнными. Они шли и сшибались.

Смотреть было и боязно, и интересно. Хотя чего бояться? Когда находишься на самом верху, да ещё, и на почтительном расстоянии, этой силище радуешься, уважаешь её безудержность.

Бр–рямс! – резкий металлический скрежет и звон. Внутри всё сжалось. Казалось, оглушённый, он не сможет пошевельнуться, но нет, наоборот, задёргал руками, заметался, пока не ударился о что–то твёрдое и только тогда затих. Темно. Ужас прошиб сознание и где–то, как в тумане, пронеслось: «Опять?» Он попытался рвануться, и руками стереть с глаз ненавистную пелену, но что–то удерживало руки и, только теперь, он ощутил, что того удушающего запаха краски нет, и глаза видят свет сквозь мельчайшие дырочки. Он глубоко вдохнул. Да, того запаха не было. Попытался выпрямиться, но что–то удерживало, и он почувствовал, что это какая–то тряпка и попытался скинуть её с себя.

– Ну, что ты маешься? Сейчас помогу! – Кто–то поджал его ногу и вывел руку в нужную сторону и, действительно, освободил. Потянул и – о, чудо! – слепящий свет. Лампочка за металлической решёткой.

– Во как завертелся, аж запутался в одеяле! – голос сбоку, в насмешку, прояснял. Но другой голос одёрнул:

– На дверь посмотри!

Он повернулся – дверь нашлась легко – сознание после сна возвратилось.

– Фамилия? – два настороженных глаза через проём–кормушку в двери, с презрением, смотрели на него, – Что не слышишь? – и угрожающе, – фамилия?

– Устинович! – наконец он полностью вышел из сна.

– На выход! – два глаза из прорези исчезли, послышался лязг ключей и скрип открываемой двери.

…Следователь встретил приветливо.

– Присаживайтесь, Владимир Арнольдович!

– С чего это так вежливо? – Устинович посмотрел на протянутую в направлении стула руку.

– У меня на сегодня к вам только несколько вопросов.

Устинович молча потянул голову в сторону следователя.

– Да, есть хорошие новости, но об этом позже. Скажите, вы участвовали в испытательных полётах дирижабля «Вэ–семь–бис» при его сдаче комиссии?

– Нет. Это же все знают, там более опытные пилоты участвовали… сколько раз меня уже спрашивали.

– Формальность… – следователь явно вёл себя необычно, – и второй вопрос. По какой методике вы с Кобусовым проводили расчёт горючего при вылете из Сализи?

– Сколько раз отвечал… – Устинович показно вздохнул, осёкся, встретив колючий взгляд следователя. Быстро перешёл на деловой тон. – По методике, изложенной в документе «восемь–тире–два изменение пять».

Следователь вынул из ящика стола папку, ткнул пальцем на серую обложку.

– По этой?

– Да.

– Владимир Арнольдович, теперь у меня личный вопрос. Вы ведь в юности курсантом были… на кораблях? – Следователь напряжённо смотрел на Устиновича.

– Да, но после несчастного случая врачи не допустили к дальнейшим занятиям, – Устинович проговорил медленно, внутренне удивляясь, как недавний сон заявил о себе.

Следователь молчал, вынуждая на продолжение.

– Ведро с краской на меня сверху опрокинул один курсант, когда я в люльке борт красил. Врачи глаза спасли, но хуже стал видеть. Пришлось искать другое учебное заведение.

– Тянет к морю?

– Нет, это уже в прошлом

– Это я так… в вашем деле увидел… я сам на море служил. Теперь вот тоже, так сказать, сменил профессию.

Следователь помолчал и, казалось, с грустью, проговорил:

– Удивлены, что я так вдруг с вам откровенничаю? Да вот, получено решение прокурора освободить вас, – он показал на бумагу с печатью, – следствие будет продолжено, выявились новые обстоятельства. Дирижабль «Вэ–восемь», который сейчас на испытаниях… он ведь копия «Вэ–семь». Там выявилась проблема с повышенным расходом топлива, а в методике расчёта горючего этот факт не отражён. Так что вы, получается, действовали по инструкции… Больше я вас не задерживаю. Собирайтесь, вас проводят.

3

После ужина Николай немного успокоился. Сел за письменный стол, заваленный исписанными листами бумаги. Разрозненные мысли требовали чёткого оформления, а целостную картину изложить пока не удавалось. Письмо зрело уже неделю и вот–вот готово было родиться. Аргументы казались весомыми. Николай уже видел, как, прочитав письмо, решение будет принято сразу.

Сегодня решился сделать чистовик. Обмакнул перо в чернильницу и написал: «Дорогой Иосиф Виссарионович!» Следующими строками по имени–отчеству обратился к Молотову, Ворошилову и Кагановичу. И тут нить мысли, которую, казалось, цепко держал, вдруг оборвалась. Чертыхнулся. Недовольно фыркнул, отложил перо в сторону.

Поднялся, стал ходить взад–вперёд.

…Хорошо, что теперь своя комната. Никто не мешает. Можно не опасаться, что мелкота разрисует книги, разбросает тетради или растащит по углам чертёжные принадлежности… хотя… они уже все подросли. Своя комната! Какую зависть у людей вызывает! Мать вчера рассказывала, что люди в очередях шепчутся: «Всё этим молодым… выскочкам… что они такого великого совершили? Всё на готовом! Дирижабли им построили. Они, ишь, только и умеют носы задирать, щеголяя в новенькой форме. А этот пятиэтажный дом строили для инженерно–технических работников… а эти разве инженеры?»

Николай вздохнул.

Хм–м… «и–тэ–эровский» дом… Я–то чего волнуюсь? По специальности – инженер. Всё по праву. Да и, вообще, неужели, не заслужил? Глупости! Знали бы эти балаболы, сколько бессонных ночей… зубрить учебники… налётывать часы… доказывать, то одним, то другим… А что эти… которые в очередях трепятся, много сделали? Только брехать умеют! Вот из–за таких всё и рушится… все наши идеи, все мечты. Мелкие остатки буржуазного мирка… все эти мещане, только и думают, как ухватить кусок и убежать в нору, отсидеться и начать тявкать, как только возможность появится…

Ещё больше разозлился… как уж тут на деловой лад перестроиться…

Остановился около лежащих в углу стопок не разобранных бумаг.

Узел на верхней связке не поддавался. Неделю назад, во время переезда из старого дома, впопыхах, складывал всё вперемежку и быстро перехватывал бечёвкой.

Верёвку пришлось резать ножом.

Методики испытаний… выписки из приказов… наброски схем вариантов посадки дирижабля… И не нужно уже всё это… на растопку печки только… Хмыкнул… Теперь–то и отопление в новом доме от угольной котельной.

Рядом лежали скатанные в рулоны плакаты. М–да… стоит ли развешивать? Раньше по всем четырём стенам висели..

Развернул самый большой. Плотная бумага, желтизна, края обтрёпаны. Такой плакат не повесишь на новые обои. Простейшая графика казалась когда–то весомой. Да, когда–то… Вот, по крохам собирали деньги на мечту. И как, казалось, закрутится, завертится… и будет, будет флот, флот из кораблей–дирижаблей. Николай смахнул пальцем несколько волосков и прилипший комочек грязи с огромного дирижабля с надписью «С.С.С.Р». К дирижаблю мчались люди. У каждого в руке либо банкнота, либо монета. На монете – цифра «пятьдесят», на банкнотах – побольше. Бегут, бегут, спешат сдавать. Вот такие были ожидания. а теперь оказывается, что и миллионов от государства не хватает. Надпись внизу плаката призывала: «Строй советский дирижабль!»

Вот и другой плакат, постарее. Крупным планом рабочий в синей спецовке, с поднятыми вверх руками, в правой – молоток. Почему молоток? Лицо добродушное, с усами, деловое, смотрит на тебя… А над ним дирижабль реет… Призывает крупными надписями: «Даёшь советский дирижабль! ОСОАВИАХИМ – опора мирного труда и обороны С.С.С.Р.»

Николай один за другим раскатывал рулоны, грустно улыбался.

Ух, какой здесь пузатый нарисован… Представления у художника даже не было, как должен выглядеть… зато кабина обтекаемой формы. Летит над полями… На полях плотным строем трактора и комбайны… этакий неявный призыв получился – всего надо много! Но фраза внизу гласила только об одном: «Построим мощный советский дирижабль!»

Николай потёр лоб, отложил плакат в сторону, почувствовал, как утерянная нить доводов восстанавливается, в два шага рванулся к столу и стал лихорадочно писать:

«Правительство и партия своим постановлением оказали нам высокое доверие и наложили на нас высокую ответственность. К сожалению, враги, окопавшиеся в Первом главном управлении НКОП, и продолжающиеся сейчас сомнения у некоторых товарищей в возможности реализации этого постановления привели к тому, что прошедший год ничего не дал в выполнении постановления правительства.

Мы обращаемся к Вам с горячей просьбой положить предел продолжающимся сомнениям и колебаниям и ещё раз решить вопрос в окончательной форме, ибо опыт показал, что существование завода, без твёрдых и ясных перспектив, приводит в значительной мере к пустой трате средств, и в этом случае лучше совершенно прекратить его существование, как завода по постройке дирижаблей».

В коридоре послышался шорох. Николай обернулся. Дверь приоткрылась, просунулась голова Томки.

– Коля, к тебе можно?

– Томка, не мешай Коле, он работает, – мать сзади одёрнула Томку за руку.

– Мать, да пускай зайдёт, – Николай ласково посмотрел на младшую сестрёнку.

Томка сразу засветилась, вбежала в комнату, ринулась к Николаю. Увидев исписанные листки, остановилась, видимо, смекнула, что оторвала Николая от работы. Тем не менее, своё замешательство неумело попыталась спрятать – стала разглядывать старые плакаты.

– Коля, а помнишь, ты рассказывал, как по этим линиям будут летать дирижабли? – дождавшись внимания Николая, провела маленькими пальцами по красным пунктирам маршрутов между городами страны, – вот, я уже умею читать и считать, а дирижабли так и не летают между Москвой и Свердловском. А ты, помню, обещал, – Томка вовсю смотрела на Николая.

– Понимаешь, Томка, есть люди, которые не хотят делать как надо, – Николай попытался ответить уклончиво.

– Коля, это плохие люди! – Томка заявила с уверенностью в голосе.

– Да, Томка, наша партия пыталась перевоспитать их, но так ничего и не получилось сделать. Они только думают о себе, им не нужно будущее, не нужно, чтобы было хорошо следующим поколениям.

– Они плохие! – Томка в упор смотрела на Николая. – И у нас в школе такие появились, нам рассказывают, что это враги народа и нужно с ними бороться.

– Да, Томка, будем бороться, чтобы вам жилось лучше, чтобы у вас было будущее… И дирижабли будут летать над нашей страной, – Николай погладил сестрёнку по голове, вполголоса добавил, – я всё сделаю для лучшей жизни. Ладно, иди спать.

Томка покорно побрела к двери.

– Спокойной ночи, Коля! – обернулась, будто вспомнила, выпалила: – Коля, а Сашка в школу вернулся, говорит надо всё–же доучиться!

– Спокойного сна, Томка! – Николай прикрыл глаза. В голове родилась мысль, он схватил перо и быстро застрочил.

«Со своей стороны мы были бы рады возможности с цифрами в руках отвести все доводы против правительственного постановления от 10 августа 1936 г., которые основаны, по–видимому, на недостаточном знакомстве с делом.

Если нам будет подтверждена необходимость реализации постановления правительства от 10 августа 1936 года, то мы заверяем Вас, дорогие товарищи, что всё, что от нас потребуется для того, чтобы сделать наши советские дирижабли достойными нашей страны, – будет сделано».

Николай отложил перо. Теперь уж чего отступать. На кон поставлена честь. Вспомнил, как в школе, году на шестом обучения, он стоял перед всем классом… и упорно стоял… на своём.

Он тогда дописывал на доске математическое равенство и всё яснее осознавал, что продолжение вывода доказательства теоремы не помнит, хотя вчера дома, в тетради, с лёгкостью выписал всю логическую цепочку.

Замедлил движение руки, чуть расслабил кисть, – переборщил, – и кусочек мела выскочил из пальцев, с глухим стуком упал на пол, оставив брызги мелких частиц, покатился к дальнему углу комнаты. Не дожидаясь, когда тот остановится, Коля, ошарашенный, уже делал огромные шаги в направление мела.

Ольга Александровна вздрогнула от резких движений. Десятки пар глаз одновременно оторвались от тетрадок и сфокусировались на дальний угол комнаты, где Коля, уже сжимал злополучный кусочек мела.

– Так, что у нас получается? – Ольга Александровна воззрилась на последнее записанное на доске равенство «АВС – DEF».

– Щас, ещё допишу… – Коля неуверенно шёл обратно к доске. Продолжение доказательства так и не вспомнилось. Вытянул руку, начал выводить букву «А», но остановился, просматривая ранее написанное – пытался восстановить в памяти, какие равенства оставляло вчера вечером чернильное перо на желтоватой бумаге в отсвете керосиновой лампы.

– Не рав–но… – послышался шёпот из класса. Коля посмотрел в сторону источника шёпота и громко, выразительно сказал: – Ширшов, зачем мне подсказываешь? Сам вспомню!

От такого поворота замер весь класс.

– Да–да, Коля, пиши, они не будут мешать, – Ольга Александровна медленно погладила рукав своей кофты.

Но Коля, как ни старался, вспомнить не мог, только беспомощно водил глазами по написанному.

– Ну, что же? – Ольга Александровна ласково побуждала к действию.

– Я… я не помню, – Коля опустил голову.

– Ну, подожди сдаваться, вот если посмотреть на угол «Бэ–Цэ–Дэ» и «А–Цэ–Бэ», то? – Ольга Александровна подталкивала Колю на нужную мысль.

– Да, точно! – вмиг картина прояснилась и Коля просиял, машинально проговорил: – Равны, точно!

Дальше рекой потекли сочетания латинских букв, арабских цифр и математических знаков.

– Закончил, – сказал упавшим голосом. – Теорема доказана.

Ольга Александровна, мельком охватив написанное, удовлетворённо кивнула: – Молодец, отлично, садись!

Но Коля вдруг как–то визгливо выкрикнул: – Нет!

Опять десятки глаз упёрлись, теперь казалось, прямо ему в лоб.

– Нет, я не достоин «отлично».. я же забыл… в самом важном месте.

Ольга Александровна посмотрела с удивлением. Постепенно черты её лица стали резкими и она выпалила:

– Опять, Гудованцев, свои принципы показываешь? Я здесь оцениваю, я видела где ты застрял, а мой наводящий вопрос был далёк от прямой подсказки. Считай, что ты сам вышел на правильную последовательность. Я уверена, что если бы ты не смотрел дома доказательство, то не смог бы выйти на логический путь. Поэтому, «отлично!»

– Нет! – Коля не принимал никаких аргументов, – это самостоятельная работа и я с ней не справился, – он чувствовал, что краснеет, но стоял на своём.

– Ладно, Гудованцев, пусть будут твои принципы, Ничего сегодня тебе не поставлю, завтра ещё попытку сделаешь… Надеюсь, без сбоев.

…И вот теперь Николай уныло посмотрел на пожелтевший плакат с дирижаблем и шёпотом произнёс:

– Надеюсь, без сбоев.

4

Решение Антонина приняла неделю назад. Трудное решение. Физиологически она ещё могла бы терпеть, но психологический внутренний раздрай сдерживать уже не удавалось. Писем от Степана не было два года. К тому же, через оставшиеся связи, ей косвенно намекали, что ждать бессмысленно, что, похоже, ему накинули ещё «десятку». А жизнь между тем проходила, проходила не в лучшем свете – не было смысла, не было радости. Жить ожиданиями чего–то… чего может и не быть, было невыносимо… и она решилась на ребёнка. Казалось, делов–то… найти мужика для этого не так уж и трудно… но что–то мешало.. что–то мешало сделать это просто так… Вариантов сначала было много, но свелось всё к банальности… Матвей или Джино? Матвея она побаивалась, несмотря на то, что он очень хотел быть с ней. Она это чувствовала, поэтому и боялась этого большого сильного человека с его любовью с первого взгляда… и его недельными запоями. А вот Джино… беззаботный Джино.

Вспомнились слова Степана, слова пятилетней давности, когда он шутливо рассуждал: «… когда не знаешь чью сторону принимать, принимай сторону того, кто тебе ближе по поведению, по внешности… Короче, прояви животный инстинкт!» Как же она хохотала тогда… как же было хорошо… эх, Степан…

Теперь, всё, что Антонина неоднократно прокручивала в голове, осуществлялось без препятствий: и то, какими тропинками она поведёт Джино к намеченному месту, и то, какие отговорки бросит его насмешливым возгласам, и то, как будет справляться с осуждающими взглядами знакомых.

Антонина затеяла разговор с Джино ещё днём, а вечером пригласила прогуляться в окрестностях посёлка и подышать воздухом. Джино сегодня, казалось, был невозмутим. Его владение русским языком стало настолько хорошим, что он бегло использовал в речи словечки из различных диалектов, перемешанных банальными матерными выражениями.

Антонина пыталась понять, разгадал ли он её план или нет.

– Джино, а в Италии такие же леса? – они свернули на одну из аллей, лучом проходящую через мрачные посадки лип усадьбы Виноградово.

– Я не очень люблю лес. У нас горы и солнце, – Джино кисло улыбался. – На самом деле, я скучаю по Италии, но теперь уже ничего не сделать. У власти фашисты, а я – советский гражданин.

– Невесёлый ты в последнее время, – Антонина сворачивала на едва заметную лесную тропку.

– Нет повода для радости, – Джино покорно последовал за Антониной. Она не торопила события.

– О–о, какое прихорошенное место, – Джино произнёс необычное для Антонины слово. Стал осматриваться. Вытоптанная небольшая полянка с местом под костровище, окружённое плотными зарослями орешника.

Антонина решилась – улыбнулась, и начала в лоб:

– Джино, а давно у тебя женщина была? – Антонина рукой побудила его сесть рядом с собой на сухое толстое бревно.

Джино чуть приподнял верхнюю губу, но, казалось, даже не удивился:

– Я думал об этом, но не решался… думал, ты с Матвеем…

Антонина испугалась: как же я так просто действую, без всяких заигрываний, без всяких этих уловок и условностей, без которых десять лет назад не проходило ни одно из… но так ведь было в прошлом… в далёком прошлом, а теперь я просто больше не могу… не могу больше ждать… может этого больше никогда и не случится… ожидания, не подкрепляемые надеждами… а тут всё просто… и нечего тянуть… ты заранее готовилась – вот, юбку тёмную надела, накидку плотную.. с собой полотенце взяла.

Антонина, как–бы невзначай, притянула к себе Джино и плавно стала отклоняться, заваливаясь через бревно на спину. Джино, принимая правила игры, извернулся и поднырнул под Антонину так, что она нежно опустилась на него.

– Ну вот… значит… – Джино распахнул желтоватые глаза. Антонина ответила напористым взглядом, не дающим право на отказ. Джино, чуть поёрзал, поудобнее пристроил спину на траве, расслабился, побуждая Антонину действовать.

Она, с ловкостью, расстегнула ремень и ширинку на брюках Джино и, когда он приподнял таз, резко стянула брюки к коленям. Джино прикрыл глаза. Антонина действовала решительно. И когда руки Джино стали массировать её бёдра, она вдруг углядела на бревне, рядом с головой Джино, вырезанный ножом, рисунок мужского полового органа и обилие матерных слов, среди которых было накарябано огромными буквами и самое короткое. Антонина расхохоталась. В голове пронеслась нелепая мысль: «А что сказал бы тот правильный Тамаркин Андрюша, если бы увидел их здесь. Было ли у него объяснение?»

Джино встрепенулся, испугался. Замер, но Антонина нежно погладила его в ответ.

– Это я так… давно не было… Давай и ты помогай!

В общем–то, помогать и не требовалось. Антонина вполне справлялась: в такт толчкам, прикрыв глаза, про себя приговаривала: «Новая жизнь… новая жизнь… действуй… действуй ради новой жизни… ради новой жизни…»

Через несколько минут всё закончилось и Джино расслабленно потирал бёдра Антонины, побуждая слезть с него. Антонина глубоко вздохнула и откатилась набок, на траву.

– Хорошо! – произнесла вслух, правда, несколько усомнилась, и добавила неуместное: – Спасибо!

Джино смутился, поднялся, заправил рубашку в брюки и уселся на бревно. Антонина последовала его примеру. Мысли опять забегали. Правильно ли это? Да хватит уже! Нормально всё… Неизвестно, что дальше нас ждёт… и его, и меня… разве зря природа будет что делать?.. Нужное это… Нужное… Надежды.. Надежды…

Почувствовала, что захотелось спросить:

– Джино, а почему ты говорил, что поводов для радости нет?

Джино уставился в одну точку. Антонина хотела было уточнить, но Джино заговорил:

– Боюсь я… Двоих моих друзей в тюрьму посадили. А они – истинные коммунисты!.. в Коминтерне с самого его основания. Говорят, что шпионской деятельностью занимались. Но ведь это – ложь! Три дня назад Мансервиджи меня на разговор вызывал, просил аккуратнее быть, если про итальянских коммунистов расспрашивать будут…

Джино замолчал, опустил голову.

– Так что, для меня… – Джино обвёл в воздухе пальцем над местом, где они только что лежали, – может это и последний раз в жизни было.

Антонина нахмурилась. Вот и до них дотянулись… Неужели так широко всё расплывается? Неужели… Да, похоже, и мне не поздоровится… один раз удалось избежать, но теперь…

Джино всё смотрел в одну точку и вдруг засмеялся.

– Знаешь, а кошки ведь съедобны!

Антонина вздрогнула, не понимая, что Джино имеет в виду.

– Во–о–т, точно, не обманывал меня Бианкани, когда мы в Москве кошек ели. Он говорил, что русские думают, что кошки несъедобны, мучились в голодные годы, а мы ничего… ели, – Джино посмотрел на Антонину развязно–весело. – Когда нас из Италии выбили, мы во Франции пересидели, потом пришлось в Россию ехать, уж очень любезно принимали: и работу, и жильё находили, даже брошюры выдавали, где какие магазины искать. Казалось, налаживается жизнь, по–русски говорить научились, рабочие специальности осваивали… а потом нас начали давить – «Давайте гражданство Советское получайте! Вы ведь коммунисты, вместе с нами социализм строите». Вот теперь и думаю, как мы попались… из одних лап в другие.

Джино наблюдал, как одинокая бабочка хаотично перелетала от одного травяного стебелька к другому, сгоняемая то ветерком, то соседней травинкой. Подлетела к Джино, села на мысок ботинка. Джино протянул к ней руку. Та вспорхнула. Он выставил перед ней указательный палец и бабочка, без опаски, уселась на самый краешек. Расправила крылья, предоставив на обозрение яркие оранжевые пластинки передних и задних крыльев, с хаотично разбросанными тёмными пятнами. Внешние зубчатые края крыльев, увенчанные светлыми пятнышками, показались Антонине похожими на края опавших осиновых листьев середины осени. Антонина слегка ухмыльнулась: «Ещё ведь август, а мысли – к осени». Бабочка прошлась вдоль пальца Джино. Он попытался медленно распрямить палец – бабочка вспорхнула, но далеко не отлетала. Джино развернул ладонь кверху, протянул к ней и бабочка снова уселась на кончик пальца. Она то смыкала, то расправляла крылья, и Антонина заметила, что нижняя сторона крыльев – коричнево–бурая с поперечной полосой поперёк переднего крыла.

– Какая приветливая! – Антонина переводила взгляд то на лицо Джино, то на бабочку.

– Красивая… – Джино растягивал слога. Две антенки на голове и длинный хоботок бабочки исследовали ладони Джино.

– Крапивница! – Антонина обрадованно выстрелила названием. – Да, крапивница, вспомнила. Мне Степан рассказывал, он биологией увлекался.

Антонина вдруг осознала, что она первый раз в её новой жизни произнесла вслух это имя, но Джино будто и не заметил, только всё пытался играться русскими словами:

– Красна… краска… красива…

5

Ключ передатчика уверенно отстукивал:

«4–10–37. Москва. Кремль. ЦК ВКП(б) и Советскому правительству. Экипаж первого советского транспортного дирижабля "СССР В–6" – 16 человек, находясь 120 часов в воздухе, рапортует о выполнении задания по определению максимальной автономии дирижабля и установлении нового мирового рекорда абсолютной продолжительности полета без пополнения горючим, как для дирижаблей всех кубатур, так и для самолетов. Командир дирижабля "В–6" Паньков».

– По командам Мячкова действуйте! – Паньков отдал распоряжение штурвальным Белкину и Мозгалёву, сам подошёл к столику штурмана, где стоял Дёмин, наблюдавший за работой высотописца.

– Всё нормально? – Паньков кивнул в сторону барабана, с которого сходила бумажная лента с вычерченными метками пройденной высоты.

– Атмосферное давление меняется, вот коррекцию ввёл, – Дёмин сделал пометку себе в блокнот.

– Контрольный высотописец работает? А то ещё рекорд не засчитают… – Паньков посмотрел в стеклянное окошечко опечатанной металлической коробки второго высотописца и буркнул: – Вроде шуршит.

Штурман Мячков красным карандашом замкнул на карте малую петлю: Дмитров, Переславль, Иваново, Владимир, снова Переславль.

– Этак у нас ещё может десяток километров набраться, – Дёмин любовался свежими линиями на карте. Маленькая петля в качестве довеска, казалась, смешной на фоне витиеватой змеистой загогулины, соединившей Новгород, Белозерск, Вологду, Иваново, Курск, Воронеж, Пензу… Пять суток в небе.

Дёмин повертел в руках красные флажки–вымпелы.

– Вот! Не посчастливилось вам побывать в каком–нибудь городе, – Дёмин шутливо обратился к флажкам и положил их в нижний ящик, вместе с запчастями для приборов.

– Ничего, в следующий раз пригодятся, – Мячков, не отрываясь от расчётов, весело прогудел.

– Да, надо в следующий раз подготовиться к ночным посещениям городов. Это хорошо у нас радист такой… на все руки… придумал лампочку с батарейкой к флажку прикрепить.

– Жора, напомни, сколько там французик в воздухе был? – Паньков захотел, чтобы Мячков озвучил официально, для всех, кто был в рубке управления.

– Скорее, тогда уж, немец… цеппелин «Эль–зет сто двадцать семь» его название… Мировой рекорд значился – сто восемнадцать часов сорок минут, – Мячков весело посмотрел на Панькова и нарочито громко произнёс: – Теперь эта цифра в прошлом. Теперь будем мы считать.

– Горючее у нас осталось, можно кружок над Москвой сделать! – глаза Дёмина искали поддержки у экипажа.

– Устали уже все… как бы делов не натворить, а то вместо рекорда… – Паньков угрожающе оборвал фразу,

– Командир, я поднимусь, проверю газовый клапан? – Устинович скосился на Панькова и, как бы невзначай, добавил, – а то может ещё захотим полетать.

– Тараса с собой возьми! Пусть подстрахует. – Паньков был серьёзен и на вопросительный взгляд Устиновича, ответил: – Пока ты спал, рассказали мне, как ты под Вязьмой в грозу чуть не слетел с купола.

– Теперь погода спокойная… и вообще… да нормально тогда всё было, так со стороны кажется, – Устинович молодцевато состроил улыбку и похвастал: – Это.. вылезаю через носовой люк на гребень оболочки, первый газовый осмотрел, второй, третий, трос потягиваю… а тут и мотануло порывом… но ведь за трос–то я держался… – Устинович подмигнул Кулагину. – Ну ладно, буду как Тарас, страховкой обвязываться.

– Ишь, беззаботный, какой… тебе бы поостыть, недавно только корабельным инженером оформили. – Мячков, видимо, решил сбить наигранность Устиновича, потыкал указательным пальцем вверх: – Там ведь помнят, что у тебя пунктик за «Вэ–семь».

– Ты чего!? Те первые ночи в следственном изоляторе никогда забуду… только и думал: всё… расстрел!

– Вот! Не хватало ещё историй с «Вэ–шесть», – Мячков уткнулся в карту.

– Ой, суеверный, думаешь, несчастье приношу? – Устинович повернулся к лестнице в киль. – Тарас, пойдём!

Через два часа дирижабль подошёл к базе в Долгопрудной.

– Над буквой «Т» стоим, – штурвальные дали знать, что готовы к посадке.

Паньков запрокинул голову и крикнул в проём открытого люка.

– Всем, кроме мотористов, спуститься в гондолу!

На ходу продирая глаза, спускалась сменная команда. Молчание и какая–то неловкость…

Паньков отвернулся к окну рубки управления, посмотрел вдаль.

– Командир! – голос Дёмина. заставил Панькова чуть вздрогнуть. Повернулся: «Что?» – только повисло на губах, вслух не произнёс.

Высокий лоб и серые, с искоркой, глаза Дёмина… так близко. В порыве, Дёмин почти приткнулся к лицу Панькова.

Паньков молча смотрел на колышущийся огонёк в глазах Дёмина и озорное подрагивание зрачков. Глаза будто шептали: «Иван, надо продолжать полёт. Когда ещё так полетаем?» Паньков чуть приподнял кончики губ, похоже, улыбнулся и ответил глазами: «Серёжка, знаю, но справимся ли? Газ и горючее на исходе, все очень устали. Я тоже хочу большего, но…?»

Глаза Дёмина сияли, казалось, все внутренние противоречия сконцентрировались и были готовы выплеснуться наружу. Паньков почувствовал, будто их души начали переговариваться:

– Иван, доверься, посмотри, ребята тоже этого хотят…

– Серёжка, да, знаю, но так рисковать… Если потеряем корабль, что будет?

– Не потеряем, Сделаем всё, как надо,

– Да… и всё же сомневаюсь.

– Иван, ведь ты знаешь, мы с тобой и в огонь и в воду…

– Знаю, поэтому и ценю вас всех. Я же видел, как отчаянно все вместе со стихией боролись…

– Командир, давай решайся! Как ты всегда говоришь: «Цель – и мы стремимся к ней! И мы – первые! Остальные там… позади! И ничто не помешает нам идти вперёд!»

– Подожди… прикидываю, на сколько часов нас хватит…

– Да уже каждый из нас прокрутил в голове все опасности. Иван, просто доверься.... Ведь мы все знаем, что ты не боишься неизвестности.

– …

– …доверься…

Паньков привычным движением правой руки раскидал волосы у себя на голове, образовав прямой пробор от лба до затылка, задрал подбородок, повернулся к штурвальным и громко, но как бы неявно, приказал: – Над Москвой, думаю, стоит пройти!

Молчание сразу рассеялось. Затараторили…

Мячков мгновенно выдал команду штурвальному направления Белкину:

– На луч Дмитровского шоссе вставай!

Шли к центру Москвы… штаб–квартира Аэрофлота… редакция газеты «Правды»…

Облака. Красочные ажурные облака. Плавные контуры и замысловатые формы.

– Ангел! – Дёмин жмурился, будто от яркого света, стоя у открытого окна в передней части гондолы.

– Что? – Белкин переложил руки на штурвале.

– Ты разве не видишь ангела? Ну, как в церкви под куполом… картинка ещё из детства застряла. Тот, правда, нарисованный был, а этот объёмный… вон крылья… вон голова, – Дёмин водил пальцем, обозначая контуры облака.

– Чего–то, не очень–то похож. У тебя, Серёга, с недосыпа, что–ли, такие видения. Это, скорее, баба пышногрудая на одной ноге, – Белкин расхохотался, – …и ушастая.

– Всё у тебя бабы на уме, – Дёмин слюнявил палец и тёр им глаз.

– Ну, что, теперь рекордный полёт не оспаривается? – Паньков ликующе посмотрел на Дёмина.

– Теперь ни у кого сомнений не будет! – вместо Дёмина радостно выкрикнул Устинович.

Сделав круг над Москвой, подходили к базе в Долгопрудной.

– Смотри–ка, трибуну соорудили, а цветов–то, цветов… – Устинович высунулся в окно, – смотри–ка, и оркестр, и начальство… сколько понаехало… как челюскинцев встречают… похоже, что–то дельное у нас, наконец, получилось.

– Ты гляди, и начальник Аэрофлота приехал,

– Что, сам Ткачев?

– Ага, ты направо посмотри… Да наверх! Что всё на землю пялишься? – Мячков сориентировал Устиновича.

– Ух ты! Помпезно встречают! – Устинович увидел дирижабль «В–1», зависший чуть выше оболочки «В–6». – Серёга, Валька твоя, небось, управляет, – крикнул Дёмину.

– Первый женский экипаж нас встречает! Всё–таки, добились своего, – Дёмин напряжённо всматривался в дирижабль «В–1».

– Ух, как близко подлетели. Ага, вижу, Люда за штурвалом стоит, – Устинович щурил глаза, – остальных не видно, где–то внутри.

– Обычно с ними бортмехаником Женя летает, фамилию не помню, а бортрадистом Аня Чернова, – тянул слова Мячков наконец оторвавшись от карты.

– Так, всем надеть парашюты! – Паньков резко оборвал разговоры.

Сначала все несколько опешили, но Паньков смягчил тон и пояснил:

– Инструкции надо выполнять. Начальство за неисполнение может и наказать, несмотря на рекорды. Не надо омрачать праздник.

Дёмин поднялся в киль и стал скидывать мешки с парашютами. Белкин, чтобы не отвлекаться от стабилизации корабля для посадки, по очереди снимал со штурвала руки, а Устинович заводил ему на плечи лямки парашюта.

Между тем Мячков закончил подсчёты и объявил:

– Новый мировой рекорд – сто тридцать часов двадцать семь минут. Пройдено больше четырёх тысяч восемьсот километров.

– Вот, и солнышко нас встречает… Соизволило выползти… а то ишь, стихия… пока не покажешь ей, что мы сильнее, так и не успокоится, – пробурчал всегда мрачный Тарас, не изменивший себе и сейчас.

– Да уж, похлестало нас за эти пять дней, – Устинович суетился у гайдропа.

Спускались чуть задрав вверх хвостовое оперение. С избытком спустили газ, отчего пришлось выставить рули высоты в положение на подъём.

Швартовная команда сработала чётко – в этот раз много рабочих из мастерских захотело принять корабль.

Амортизаторы гондолы приняли землю.

Букеты хризантем лезли в открытые окна.

Неслась радость земли.

Смех, шутки и светящиеся лица заполняли пространство вокруг дирижабля.

– Запасную команду пропустите! – Паньков отдал последнее распоряжение, и смотрел как через толпу пытаются протиснуться люди с парашютами. Наконец им удалось занять место в гондоле, меняясь с экипажем.

А экипаж выстраивался перед начальством.

Защёлкали фотоаппараты…

6

«Ознакомившись, с Вашего разрешения, с докладной запиской Харабковского, в очередной раз убеждаюсь в серьезности его намерений всячески очернить все мои действия по проведению необходимых работ в части разработки перспективных проектов.

Из комментариев Харабковского следует, что он должен управлять мельчайшими действиями своих подчиненных вне зависимости от их квалификации. Но, вероятно, забывает, что разработка новой техники требует от специалистов не слепого подчинения начальнику, а ответственности, прежде всего, перед собой за принятие того или иного технического решения».

Пока Николай, сидя в кабинете Харабковского, вслух зачитывал объяснительную записку от Гарфа, Харабковский размышлял: «Ну, теперь пусть другие оценят… Интересно, вроде я не просил его вслух читать. Мы здесь вдвоём, неужели чего–то боится…?» Харабковский разглядывал скуластое, волевое лицо Николая. «А чего ему бояться? Он уже признанный человек, в высших кругах общается… знаменитость, единственный с орденом в нашей отрасли. Даже начальника Аэрофлота прелюдно способен критиковать. Интересно, с чем он ко мне пришёл?» Харабковский скосился на руку Николая: «Смотри–ка, держит лист почти вытянутой рукой… твёрдая рука, ни малейшего подрагивания».

Николай, как только зашёл к Харабковскому, сразу почувствовал его возбуждённое состояние и решил не форсировать события. Не ошибся: Харабковский желал поделиться своими успехами. Играючи протянул Николаю объяснительную записку, которую начальник Дирижаблестроя потребовал от Гарфа и, фыркнув, заявил: «Вот, почитай, какие у нас тут работают! Как можно в таких условиях управлять процессом создания новых кораблей. Вот, ты всё нас упрекаешь, что не строим…»

Николай знал о разладе Гарфа и Харабковского, но не думал, что уже зашло так далеко, поэтому решил читать вслух, подыгрывая интонацией в пользу Харабковского. Прочитав половину, Николай почувствовал, что Харабковский изучающе поглядывает на него и решил сделать паузу.

Посмотрел в лицо Харабковскому: тоненькая кожица вокруг миндалевидных больших глаз, нисколько не тронутая синевой. Этот спит хорошо! И как удаётся? Ведь он просто играюче избавляется от конкурентов. Катанского заставил уволиться, Трояни убрал на второстепенную работу, Кулик… ну тот под Нобиле. Из умных только Гарф остался. Вероятно, и с ним легко справится и станет полноправным Главным конструктором.

Николай спустил взгляд на правую руку Харабковского. Пальцы, с почти округлой формой ухоженных ногтей, поглаживали металлическую блестящую фигурку, похожую на большую шахматную пешку. Харабковский перехватил взгляд Николая, пояснил:

– Это прижим такой. Удобная вещь, чтобы рулон чертежа не скатывался… на углы ставлю.

Николай кивнул, нашёл, где остановил чтение и продолжил ритмично выговаривать слова:

«Ошибка, допущенная одним из разработчиков, могла произойти с любым человеком, тем более, на стадии рождения новой техники, когда необходимо подтверждать на практике теоретические моменты. Поэтому только личная активность разработчика и его квалификация способны уменьшить риск возникновения неприятных ситуаций, в т.ч. связанных с повреждением дорогостоящих элементов. А если такая инициатива всячески подавляется со стороны начальника, то говорить о достижении положительных результатов (в части технической перспективы, надежности и пр.) не приходится. В этой ситуации возможно только рутинное “латание дыр” проекта, путем внесения множества оперативных доработок, вместо поиска комплексных компромиссных решений (как технических, так и организационных) в течение всего жизненного цикла разработки»

– Красиво оправдывается! – Николай всё же высказался, слегка оттянул пальцами нижнюю губу и посмотрел на Харабковского, – а чем Гарф сейчас занимается?

– Агитацией он занимается, – Харабковский со злобой фыркнул, – ходит и во всеуслышание рассуждает, нужно ли дальше с большими дирижаблями связываться, можем ли мы их делать.

– Но он, вроде, специалист хороший. – Николай хотел чем–то занять руки и стал вертеть державку пера. – Да, рассыпается вся наша жизнь потихоньку. Вот и наверху тоже не особо заинтересованы в дирижаблях. А подумать, сколько сил было вложено. Слушай, Герц, – Николай достал из кармана тужурки сложенные пополам листы, – я вот мысли свои набросал, думаю, ты поддержишь. Хочу письмо Сталину направить, надо решение жёсткое принимать… либо мы, либо эти все… которые с плавающими мыслями.

Харабковский с опаской взял протянутые листы бумаги.

«Боится! – подумал Николай и уже не удивился, заметив, что Харабковский взял лмсток подрагивающими пальцами, – интересно, а он знает, что мы провели замеры расхода горючего на "Вэ–восемь" – аналоге "Вэ–семь" и дело для него может обернуться очень нехорошо… с таким подлогом… да ещё двадцать пять процентов скорости дирижабль недодаёт».

– Да не бойся! Рудых и Кулик подписали, – Николай мягко проговорил, – думаю, больше никого не надо, пусть будет письмо четырёх.

– Нынче времена такие. – Харабковский почувствовал, что Николай нажимает на него, подумал: «Странно, почему меня выбрал для своих обличительных действий. Ведь не сомневаюсь, что опять пишет, мол, руководство Аэрофлота не так видит ситуацию и управляет не так. Хочет заручиться моей поддержкой? Неужели мой вес чего–то значит для него? Или? А может… постой–постой, может чувствует, что не всё гладко с "Вэ–семь" вышло… неужели в качестве, так сказать, заложника… М–да, вверх, вверх… Не терпится ему подняться. Желание, конечно, похвальное, но дадут ли тебе? Ну–ка, покажу тебе ещё одну бумажку».

– Знаешь, что неделю назад начальник Дирижаблестроя на одном из совещаний о Нобиле сказал? – Харабковский в упор посмотрел на Николая.

– Да, ходят разные слухи.

Харабковский достал из ящика стола стенограмму.

– Вот что Хорьков говорит… Послушай… «Нобиле был очень неважным конструктором. Он у себя в Италии конструктором никогда не был, а был только администратором, у которого в подчинении был целый ряд конструкторов, поэтому себя на конструкторской работе он на протяжении четырёх лет не проявил. Его роль заключалась в том, что он привёз ряд специалистов: инженера Трояни, который работал с нами, как главный конструктор, привёз чертежи и материалы. По этим чертежам, не отступая от них ни на йоту, он строил корабль "В–6". Большими серьёзными конструкторскими работами он не занимался, причём, когда молодые инженеры, желая научиться на постройке этого корабля, просили его указаний при проверочных расчётах этого корабля, он заявил, что "корабль летает и будет летать, и посему бесполезно заниматься расчётами. Что вы, меня хотите проверять, что ли?" Это привело к тому, что взаимоотношения у молодёжи с Нобиле были паршивыми. Трояни был человек другого склада, хотя он был фашистом, но он занимался внимательно подготовкой нашей молодёжи, учил их, и от него наша молодёжь научилась многому, от Нобиле же выучилась немногому. Во всяком случае, не настолько, сколько стоил сам Нобиле с точки зрения монеты. Тогда, когда в прошлом году мы занялись кораблём специального назначения, Нобиле нельзя было поручить этот корабль. По указаниям свыше нужно было Нобиле оставить на ограниченном участке и перевести его по подготовке лётных кадров, поскольку он в области конструирования перестал давать то немногое, что он давал…»

Николай насупился:

– Что ж, это мнение Хорькова, а так как он новый начальник Дирижаблестроя, то должен на кого–то вину скидывать. Ладно, что с моим письмом, есть шанс, что подпишешь?

– Большое оно, надо внимательно почитать. По сути, я не против… уже столько наподписывал, что и неизвестно, чем всё это кончится.

– Хорошо, я тогда через часок зайду.

Николай порывистым шагом устремился к двери.

«Шустренький» – Харабковский размышлял, разглядывая непривычный почерк – слова начинались ровными округлыми буквами, но на окончаниях буквы как–то сминались, становились неказистыми, мелковатыми. Как он его назвал?… письмо четырёх?… не слишком ли градус напряжённости повышает? Неопытный ещё так с высоким начальством… Не знает, что нельзя туда выходить без готового решения. Не любят там, когда их с дилеммой один на один оставляют. А дилемма похоже серьёзная. Ишь чего хочет – «положить предел продолжающимся сомнениям и колебаниям».. Ловко у него это… так только в детских играх бывает – создал иллюзию и веришь в неё.

Харабковский посмотрел в окно.

Предзимье. Ночные заморозки покрыли тонкой корочкой льда небольшие лужицы.

Да, был и я когда–то заворожён… так всё просто казалось… вот вырастем и станем героями.

Память принялась шебуршать стёршиеся детские годы.

…Тот командир Красной армии с перевязанной головой, что вводил свой отряд в наш маленький городок, гарцевал на белом коне. Как хотелось быть похожим на него. Сколько же мне было?.. лет шесть?.. Помню, чтобы как–то быть похожим на этого командира, намотал на голову остатки бинта, который нашёл у матери в комоде. Хм… мало того… растворил кусочек акварельной краски и намалевал красное пятно у виска. Конечно, разве может герой быть без ранения? Надо ведь обязательно пройти через трудности и рисковать жизнью. Но ведь уважение, может и ложное, тогда, всё же, почувствовал… и зависть у некоторых тоже почувствовал. Каждый во дворе, когда меня перебинтованного видел, непременно спрашивал: «Где это ты голову пробил?» или «Теперь тебе, наверное, нельзя в войнушку играть?»

Харабковский поморщился.

Да, теперь во взрослом возрасте, переосмысливаются образы тех героев. Героизм неоднозначным становится… Такая открытость и напористость, как у Гудованцева....таких людей ещё поискать…

7

Она вручила ему сложенный в четверть, заляпанный чернилами, листок бумаги. Он растерялся, непонимающе смотрел на неё, зажав листок между большим и указательным пальцем. Она спросила: «Сколько тебе лет?» Вероятно, она была старше его, ну, может, года на два. А ему сколько? Отец научил его загибать пальцы и Матвейка повернул руку тыльной стороной и выпрямил три пальца. Так удачно сложилось, что два, уже занятых, пальца и не понадобились.

А девочка теперь убегала. Синее платье и каштановые волосы. Он не понимал, зачем она это делала и почему. Стоял и смотрел. Потом скосился на свою левую свободную руку и подумал, почему не зажимал пальцы на ней – ведь так было бы удобнее.

Наконец, решился посмотреть на бумажку. Витиеватые каракули, но в них чувствовалась какая–то осознанность и стройность. Он понимал, что это не такие же каракули, какие он оставлял на полях отцовых книг. Здесь была загадка и Матвейка побежал домой к отцу. «Это буквы. Буквы складываются в слова, слова – в предложения, предложения в…» – отец улыбался, объясняя. Ещё сказал, что сложно разобрать, но имя «Вера» вполне разборчиво и часто встречается. Он насчитал девять. Остальные, едва угадываемые, были словами: «друг», «день».. Отец засмеялся, расшифровав в каракулях слово «любовь».

– Ух, какая у тебя подруга, так сразу и любовь..

– Нет, я её всего один раз видел.

– Твоя поклонница! Письма пишет…

Матвейка расшумелся:

– Нет! Ничего не поклонница! На соседнем переулке живёт!

Отец расхохотался.

И тут Матвейка решил, что необходимо самому научиться понимать знаки на бумаге, чтобы не попадать в такие ситуации. И ещё подумал, что оказывается бывает написано такое, чего нельзя показывать другим, даже отцу.

Матвейка размышлял и смотрел куда–то в тёмную даль, откуда слышался неприятный смех. Он не понимал, почему слышит смех, а отца рядом нет… ещё подумал, почему стало холодно… и ещё, почему так темно. Вдруг пришло осознание, что его отец очень похож на Мансервиджи, такие же печальные, глубоко посаженные глаза, чуть приплюснутый нос и вьющиеся волосы. Вторым открытием стало то, что девочка была похоже на Антонину

Наконец, Матвей осознал, что это сон.

Почувствовал, что правая рука стала каменной и подумал, что как–то надо выкручиваться из этой ситуации. В голове шумело и оторвать её от руки, на которой она покоилась, вероятно, будет затруднительно. Он попытался действовать хитростью, подумал, что достаточно разогнуть спину и дело сдвинется с мёртвой точки. Но и этого не удавалось.

– Здорово же он напился! – голос исходил откуда–то сбоку.

Матвей разлепил пересушенные губы, поморщился, внутренне согласился с таким утверждением. Ему даже удалось немного приподнять голову. Левая рука вроде оказалась дееспособной и он немного посжимал её в кулак. Посмотрел на сомкнутые вместе указательный и большой пальцы правой руки. Хмыкнул. Пощипал правую руку в нескольких местах. Это дало эффект – ощутил приятное покалывание.

– Тише, он оживает! – голос из темноты заставил Матвея насторожиться. Он попытался осмотреться. Едва различимые контуры домов. Откуда эти голоса? Так… похоже, я на улице. Понял, что перед ним деревянный стол. Поднял голову повыше. Разглядел бутылку. Попытался правой рукой опереться и встать, но ещё онемевшая, она не управлялась. – Фу, ты, чёрт! – левой приподнял правую. Казалось, мышцы атрофировались, Как деревяшку сместил её в сторону, потом спустил вниз, к пояснице. – Вот высохнет и отвалится! – гыгыкнул, приоткрыл второй глаз и посмотрел на бутылку.

– Дядя, дай три рубля! – мальчишеский голос резанул по ушам. От внезапности, Матвей, вздрогнул. Ощутил, что и спина не разгибается, но понял, что сидит на лавке.

– Э–эй… Ну, ты э–это… – Матвей пытался сказать «испугал», но промычал что–то неопределённое.

Приток крови оживил правую руку и Матвей потянулся к бутылке. На донышке оставалось. Сухость во рту требовала жидкости. Не доверяя правой руке, он обхватил бутылку левой, чуть ниже горлышка. Губы прильнули к стеклу. Живительная влага пошла.

– Дядя, опять напьёшься! Ну, дай три рубля.

Матвей поперхнулся:

– Эй, шельма, чего под руку орёшь? – оказалось, что Матвей уже вполне может и прикрикнуть.

Мальчишка, лет восьми, наконец, вышел на светлое место, метрах в трёх от Матвея. Его щуплая фигурка, казалась напружиненной, готовой рвануть в сторону при опасности. Но Матвей сейчас не представлял опасности. В сознании туман постепенно рассеивался и восстанавливались обрывки вчерашней посиделки. Хм.. вроде закончили в леске, около дальнего барака. Угу, кажется… Матвей, чтобы подтвердить догадку, повернулся вправо – сухое бревно без коры – на месте. Для достоверности потрогал его.

– Ну, дядя, дай три рубля! – из темени вышел еще один мальчонка.

– Эй, пацаны! – Матвей помотал головой, не понимая, почему его терроризируют, – зачем вам деньги? И почему три рубля?

Матвей разглядел и ещё одного, до этого молчавшего.

– О, а я тебя знаю, ты же Тамаркин пацан…

Ребята оживились.

– Дядя Матвей. Нам Санька говорил, что ты ему давал, когда такой же пьяный был.

Матвей ухмыльнулся, услышав своё имя, но обстоятельства встречи ему не нравились.

– Это Санька Гудованцев, что–ли? – Матвей припоминал недавний случай.

– Да.

– И что, вы специально ждали такого случая? – Матвей допил из бутылки. В голове несколько прояснилось. Онемевшая рука восстановилась.

– Да, нам Санька сказал, что надо выждать момент, когда дядя Матвей добрым станет, тогда он может денег дать.

– М–да, – Матвей покачал головой, – не с того вы ребята начинаете… побирушки?…

– Нужно… деньги нужны… папа говорит, что теперь денег будет мало… Говорит дирижабль не сдали… и вот… наказали их. – заговорил и тот, который до этого молчал.

– Есть такое дело… – Матвею удалось встать, – хватит, пацанва, клянчить, марш домой! – пошатываясь побрёл к своему бараку.

8

Лена уверенно отталкивалась палками, размашисто переводила то одну, то другую ногу с толчка на скольжение и быстро набирала скорость. Лыжи мягко шли по свежему снегу. Вот скоро и спуск к Долгим прудам. Николай цеплялся взглядом за сине–красные ромбы шерстяного свитера Лены. Ромбы мелькали между деревьев в лучах низкого солнца.

– Лена, аккуратнее там! – Николай вспомнил, что ниже будет резкий поворот направо и съезд на лёд.

Но Лена, вероятно, не услышала, стремительно скрылась за деревьями. «Да, смелости ей не занимать! – в очередной раз подумал, что с Леной ему повезло, – дома сидеть, как иные московские барышни, не будет». Немного замедлил ход, поставив лыжи под небольшим углом – заплужил. Как оказалось, не зря. Только обогнул последние деревья, увидел как Лена вылетела из лыжни к оврагу. Не успела затормозить, расставила руки в стороны, балансируя на узкой полоске снега. Справиться со скоростью не удалось и она, зацепившись одной лыжей за едва прикрытую снегом корягу, повалилась набок.

– Что, прилетела? – Николай аккуратно подъехал, подал руку. Лена отмахнулась: – Сама поднимусь! – недовольно фыркнула. Отряхнулась, пару раз похлопав по остаткам снега на штанах. Николай не удержался, хлопнул ладонью по её заснеженной спине и ринулся вперёд по льду Долгих прудов. Пробежал метров двести, остановился.

– Коля, у тебя ход суетливый! – Лена, видимо, решила отомстить за своё нелепое падение, – на правой ноге скользишь не до конца и отталкивание делаешь ещё при ходе.

– Хм–м, конечно, куда нам! – Николай недовольно покривился, – только вот я, среди всех наших, первым на лыжах прибегаю.

– Сил много, вот и прибегаешь, а когда дистанция будет длиннее, то и выдохнешься, – Лена аргументировала. – Да вы небось больше десятки и не бегаете?

– Не бегаем, – Николай согласился, – зачем нам так далеко? Пяти километров достаточно, чтобы понять, кто быстрее… И, вообще, ты случаем меня не обманываешь, – игриво сощурился, – может ты не на геологическом учишься, а где–нибудь в военном училище?

Лена не стала играть в такую игру, с серьёзностью в голосе ответила: – Профессия геолога требует хорошей физической формы. Случаи всякие бывают. Надо много чего знать и уметь, чтобы случайно не погибнуть… Нам про научные экспедиции всякое рассказывают.

Николай ускорил ход и метров через пятьдесят остановился посреди пруда.

– Здесь! – воткнул в снег лыжную палку.

– Что здесь? – Лена приблизилась.

– Здесь мы посадку на воду летом отрабатывали.

Лена поозиралась по сторонам. Николай продолжал:

– Вот… так мы выставились, – он вытянул руки параллельно встречному ветру, – да, ветер оттуда дул. Я командую. Коля Голиков, – есть такой у нас отчаянный пилот–штурвальный, – рискованный манёвр уже наметил, глаз с воды не сводит, шепчет: «Сейчас, сейчас, поти–хо–нь–ку, по–ти–хонь–ку», – мягко подаёт штурвал, – «ещё чуть–чуть…» И выкрикивает: «Можно!» Я командую Дёмину: «Бросай якорь! Выключай мотор!» Хлюп. Якорь – матерчатый мешок в воде. Нас ветром сносил – мешок наполняется. Высота – семьдесят метров. Не видно толком, что там под нами – мы же ведь поплавки под гондолой воздухом заранее наполнили, а они в стороны выпирают и обзор загораживают.

Николай размахивал руками, будто руководил процессом посадки.

– Я уж и так высовываюсь из кабины, чуть не вываливаюсь, смотрю, вроде якорь водой заполнился. Дёмин на ручной лебёдке – пробует усилие. Я ему кричу: «Подтягивай быстрей – ветром сносит!» Пруд маленький, снесёт и не успеем приводниться. Дёмин понял, бешено завращал рукоятку. Успели – приводнились.

Николай развернул ладони к снегу, медленно стал их опускать, как бы показывая насколько плавно может снижаться огромный дирижабль. Посмотрел на Лену, добавил: – Но потом всё равно к берегу ветром снесло и с воды подъём не попробовали.

…Обратно шли медленно. Лена – по лыжне, Николай – рядом, по снежной целине.

Оранжевые закатные лучи солнца прорвались сквозь рваную дыру в тёмных облаках, образовали искрящуюся корону. Струи света ложились на ближнюю кромку леса.

Николай, щурясь, смотрел то себе под ноги, то поднимал голову, направляя взор вдаль. Сам не заметил, как стал рассказывать Лене, что так саднило душу,

– Да, по живому режут! Это ведь немыслимо! Единственный металлический эллинг передали в подчинение Наркомтяжпрому, а электропроводку и пожарную сигнализацию, которая в нём, оставили за Аэрофлотом. Телефонную станцию за заводом закрепили, а саму телефонную сеть – за Аэрофлотом.

Николай мельком оценивал реакцию Лены. Та понуро шла и смотрела на концы лыж.

– Я уж не говорю, что жилые дома и магазины передали заводу… хорошо хоть не выселяют…

– Ерунда, какая–то, творится, – Лена не поднимала головы.

– И новых кораблей не строят. Причину придумали, мол, денег на новый эллинг нет, а старый забит мягкими дирижаблями под завязку, говорят, куда ж вы будете новые дирижабли ставить? – Николай обогнул кочку земли, не прикрытую снегом. – Создали ещё один бюрократический аппарат – Управление воздухоплавания, кормят его, а денег на закупку даже простейшего навигационного оборудования не дают.

– Получается, твоё письмо Сталину не помогло? – Лена, наконец, повернулась и посмотрела на Николая.

– Получается так, – Николай со злобой ткнул палку в снег.

9

– Так, гражданин Гарф, за что вас арестовали?

Внезапность и нелепость вопроса заставили Бориса вздрогнуть. В голове пронеслось: «Вот те раз, попросили зайти на беседу и так… огорошить».

– А–рес–то–ва–ли? – Борис протянул по слогам.

– Да, вот соответствующий документ, – человек в кителе с синими лычками деликатно подвинул к Борису отпечатанный на пишущей машинке лист бумаги. «…23 ноября 1937 года.…»

Борис пробежал глазами по неожиданно задрожавшим буквам. Арестован. За что? – теперь уже прочувствовал абсурдность всего этого действа. Только недавно Катанский рассказывал, как он наблюдал на улице арест какого–то невзрачного человека: просто подошли двое, перекинулись несколькими фразами и единственный вопрос, громко прозвучавший от невзрачного был «За что?» Дальше – покорность и бормотание: «…это ошибка… ладно, там разберутся....». И всё… поплёлся за теми двумя.

И вот теперь, Борис, косясь на спокойное лицо человека с синими лычками, сам думает, что это ошибка и скоро всё прояснится.

– Так за что вас арестовали? – повторно вопрос прозвучал более жёстко.

– Не знаю, может взглядами с начальством не сошёлся? – Борис, действительно, не мог найти ответа, но чувствовал, что ответить нужно, даже если сказать какую–нибудь глупость.

– Ну, за взгляды у нас не арестовывают. Взгляды – это не улики.

– Пока я не могу найти ответа. – Борис смотрел на этого молодого человека, наделённого властью.

– Что ж, времени у вас будет достаточно. Слышал, про вас говорят, что умный человек. А я вот засомневался. На такой простой вопрос ответить не можете.

…Нелепый диалог застрял в голове и периодически всплывал, как только Бориса требовали к следователю. И даже спустя две недели, после того, как сержант Желыбаев, оперуполномоченный Мытищинского райотдела УНКВД, объявил, что всё выяснил, Борис ждал от следствия новых нелепостей. И с каждой встречей с этим Желыбаевым, казалось, что всё – удавка затягивается и нет выхода из этой ситуации. Через месяц Борису дали ответ на вопрос «за что?». Желыбаева, видимо, завалили другими делами и он теперь просто зачитал следственное дело №11672: «…в период работы на заводе №207 Гарф Борис Арнольдович поддерживал связь с фашистским генералом Нобиле. Кроме того, среди рабочих завода вёл контрреволюционную фашистскую деятельность…»

– Ну, теперь–то, надеюсь, вы расскажете, как именно вы это всё проделывали? – Желыбаев сузил глаза. Его ещё детское лицо пыталось выразить угрозу.

– Мне нечего сказать на такую ерунду, – Борис опустил голову, подумал: «Какие можно представить аргументы, когда решение по делу, похоже, уже кем–то принято и явно не этим молодым сержантом».

– Хорошо, я принимаю решение, – Желыбаев даже как–то торжественно зачитал написанное. «Следственное дело № 11672 передать для дальнейшего рассмотрения в 3–й Отд. УГБ УНКВД по МО с одновременным перечислением за ним и обвиняемого».

…Тюрьма Лубянки, новый следователь – Елисеев, а вопросы всё те же.

– Какие Вам были даны поручения шпионского характера итальянским генералом Нобиле? – остренькая мордочка сержанта Елисеева бегала по строчкам дела.

– Я никакого поручения от генерала Нобиле не получал, – Борис чувствовал, как, с каждым разом, эти однообразные нелепые вопросы угнетающе на него действуют. «Теперь, похоже, понимаю, как обвиняемые по делу Промпартии под следствием на себя наговаривали».

– Ну, что ж, – сержант подошёл к двери, крикнул: – Введите!

Борис не сразу его узнал. Когда–то у него было жизнерадостное лицо, уверенность в суждениях и добротный объём пуза. Теперь же – безразличные ко всему глаза и худоба. Рютин не проявил никаких эмоций, сел на стул напротив, вперив взгляд в пол. Борис подумал: «Вот как… У меня небось такой же вид». Поймал себя на мысли, что всё же способен давать сравнительные оценки внешности.

«…– Гражданин Гарф, потрудитесь послушать и не вмешиваться в наш диалог с гражданином Рютиным. Итак, Рютин, вы сами передавали Гарфу секретные сведения или он у вас их просил?

– Гарф у меня эти сведения просил.

– Гарф говорил, для чего нужны ему эти сведения?

– Гарф мне говорил, что эти сведения нужны ему для передачи Нобиле и Трояни, с которыми он был связан по шпионской деятельности…»

Борис вскочил: – Что ты мелешь?

– Сядь! – Елисеев ударил кулаком по столу. Пауза. Борис опустился на стул.

– Так! – теперь голос прозвучал чуть спокойнее:

«… – Рютин, расскажите о террористической деятельности Гарфа.

– Об этом мне ничего неизвестно, ибо по террористической деятельности я был связан с инженером Харабковским, а Гарф в это время на заводе уже не работал».

Что? Харабковский? Борис шептал про себя и смотрел на затихшего Рютина. Как же ты с ним свился–то, дружок, не по рангу ведь он тебе.

Рютина увели. Борис смотрел себе под ноги, вспоминая, как когда–то Рютин беззаботно издевался на партчистке над всем собранием. Что, отыгрались на тебе?

Удар в ухо встрепенул Бориса. Звон. Помотал головой и получил ещё пару ударов. Пол оказался очень близко. Не понимая, что происходит, Борис пытался удержаться от сближения с ним, но выставленная для подстраховки рука не спасла. Ногой Елисеев сделал короткую подсечку и Борис почувствовал, что отвесно падает.

– Вот увидите, как вам будет легко, гражданин Гарф, когда вы заговорите!

Борис насчитал пять дней бесконечных циклов «вопрос–ответ–удар». Не устраивающие Елисеева ответы компенсировались то выбитыми зубами, то внезапными падениями подследственного с табуретки.

– Вот увидите, как вам будет легко, гражданин Гарф.

Борис почувствовал, что конец близок. Он не мог есть, не мог сидеть, теперь уже не мог и лежать… но почему–то мог ещё размышлять.

– … вам будет легко, гражданин Гарф, – Елисеев пододвинул к себе лист бумаги, взял перо.

«…– Когда и кем Вы были завербованы для контрреволюционной шпионской деятельности?

– К шпионской деятельности я был привлечен в 1932 году итальянским генералом Нобиле и фашистом Трояни.

– Какие задания шпионского характера Вы получали от Нобиле и Трояни и что Вами было им передано?

– Составил и передал карту погоды трассы перелета Ленинград – Москва, сведения о сборке конструкции дирижабля "Вэ–пять" и сведения о стандартах на авиационные материалы и полуфабрикаты, употребляемые в самолетостроении Советского Союза».

Елисеев, с упоением, строчил. Борис едва успевал придумывать на себя обвинение. Какое–то безумие! Когда дирижабль «В–5» собирали, Нобиле сам был техническим руководителем, какие же я мог секреты ему передавать?

– Что ж, гражданин Гарф, вот всё и сходится, – Елисеев ликовал, торжественно зачитал:

«В процессе следствия установлено, что Гарф Б.А., работая на “Дирижаблестрое” и будучи в близких отношениях с иноспециалистами – итальянцами Нобиле и Трояни, последними в 1932 г. был привлечен в к–р шпионско–вредительскую и диверсионную организацию. Гарф по заданиям Нобиле и Трояни собирал и передавал им шпионские сведения по кораблям ДП–9, ДП–16, имеющим оборонное значение. Кроме того, принимал активное участие в к–р вредительской работе по кораблям "В–5", "В–7" и "В–7–БИС", два последних, т.е. "В–7" и "В–7–БИС", в результате вредительства в 1936–1937 гг. погибли».

10

Да, в тот первый раз, горы тебя манили…

Когда ты увидел подсвеченные солнцем вершины после жуткой промозглой ночи, душа, казалось, влилась в эти сочные, необыкновенные краски. А Саня стоял рядом, с кружкой крепкого чая и, мягким, убаюкивающим голосом, рассказывал о том, что предстоит сегодня увидеть: о высокогорных озёрах с необычайно хрустальной водой, о цветущих рододендронах рядом с остатками ледника, о невероятно гибких, стройных и ловких турах, выставлявших свои профили на фоне заходящего солнца, о небывало огромных звёздах и ещё о многих неведомых в обычной жизни явлениях.

И вот ты идёшь, идёшь по едва уловимой тропке между камней. Тебе двадцать лет и ты настолько веришь в себя, в свои упругие натренированные мышцы, что готов преодолеть немыслимые расстояния, взобраться по самым крутым уклонам и достичь, достичь волшебного мира, который уже нарисован в твоём воображении.

Ты смотришь вдаль, на каменную горную стену. Неужели там есть тропа? Ты недоверчиво разворачиваешь топографическую карту и Саня заставляет твой взгляд следовать за его мизинцем вдоль красной плавной линии, петляво пересекающей изолинии высот. А затем и уверенная поступь Сани, заманившего тебя в это приключение, снимает всякие вопросы. Неужели эта задумка, родившаяся там, на обыденной равнине, среди обыденного мира, среди обыденной жизни, осуществилась? И ты идёшь… И рюкзак, казавшийся неподъёмным там, внизу, на высоте трёх километров не кажется таким уж тяжёлым. Да, ты идёшь…

Вот закончилась лесистая местность с огромными елями, начались луга. Вот и они постепенно переходят в камни, и вот ты уже сорвал последние ягодки черники, и вот Саня тычет пальцем наверх, показывает на перевал, за которым и начнутся обещанные озёра. Ты улыбаешься. Саня улыбается в ответ. И, кажется, горы становятся благосклоннее к гостям: перестаёт дуть неприятный осенний ветер и солнце сильнее припекает. Все приглашают тебя в невероятную волшебную страну гор.

Предстоит подъём.

Тропа становится узкой, и горная порода под ногами начала крошиться, сливая вниз струйки песчаника. Тебе это не очень нравится. Но Саня, будто не обращает на это внимание, легко продвигается вперёд, балагуря и шутя. А ты посматриваешь на всё возрастающий уклон и чувствуешь, что колени подрагивают. Ухмыляешься. Нет, не убеждай себя, что это от физического напряжения, лучше сразу признайся – потаённый страх! И к тебе оборачивается Саня и насмешливо бросает: «Ну, Боря, как для первого раза?» Ты киваешь, что нормально. Идёшь. И лишь когда поднимаешь глаза и смотришь чуть вперёд, то ужасаешься – камнепадом слизало часть тропы и горизонтальной полочки почти не осталось. И высота…

Внутри всё замирает. Ты смотришь как ловко Саня проскакивает эти пять метров без всякой опаски и ещё больше ужасаешься, то ли от высоты, то ли от того, что замешкаешься перед щуплым Саней.

Да, ты остановился. Опускаешь глаза. Саня смотрит на тебя и выкрикивает: «Не ссы! Сыпуха мокрая! Не поедет!» А ты смотришь и глотаешь комок в горле. От страха ты прильнул к этой каменной стене. Ты настолько сблизился с ней, что видишь каждую её морщинку, каждую прожилку. Ты ладонью ощущаешь ручеек воды, сочащийся из маленькой расщелины.

«Не ссы!» – эхом вторишь, сначала про себя, потом шёпотом, потом почти выкрикиваешь. Наконец делаешь вдох и, уже не жмурясь, искоса, бросаешь взгляд вправо, на покатую выемку, которую пробуравили сорвавшиеся с вершины камни. Ты стискиваешь зубы, ставишь ногу на зыбкую тропу, втыкаешь рядом с ногой альпеншток и, опираясь на него, переставляешь вперёд задеревеневшие ноги…

И вот, шаг сделан. Возвратиться невозможно, или возможно, если пройдёшь эти злосчастные пять метров до конца, но тогда и возвращаться уже не нужно. Саня уверенно подбадривает: «Вот, молодец, иди спокойно!» И ты чувствуешь, как колотится сердце, знаешь, что страх ещё не отступил, что в коленях неуверенность. Ты знаешь, что страх – это и соперник, и союзник, и с ним можно общаться. Шаги даются увереннее, и ты, краешком мозга, уже чувствуешь, что эта борьба кончится победой молодого тела, напружиненных мышц. Лихой задор захватывает тебя, когда твёрдый камень на последнем шаге дает возможность расслабиться. Теперь душа погружается в неслыханное наслаждение и купается в чём–то новом, чём–то светлом, и очаровательном.

Да, ты победил! Дальше тропа надёжная, ты уже не опасливо косишься в сторону обрыва, а открыто наслаждаешься видами. Саня стоит на вершине перевала и что–то выкрикивает. Горное эхо подхватывает и разносит во все стороны его звонкий голос. Ты ускорил шаг, ты хочешь увидеть, что там дальше. Ты стремишься… и вот… и вот тебя встречает озеро с необыкновенной сине–голубовато–зелёной водой и ты бежишь к нему, умываешься и пробуешь эту обжигающе ледяную воду на вкус.

11

– Коля, мы к тебе за… поддержкой, – напряжённый голос Почекина несколько удивил Николая. Он посмотрел и на двух его спутников – Кулагина и Коняшина.

– Да, Коля, ты теперь командир Эскадры… тебе «Вэ–шесть» передали в командование…

– Вить, давай уже, говори, что там задумали? – Николай попытался снять нависшее напряжение.

– Коля… Нет, не так. Товарищ Гудованцев! Как вы отнесётесь к идее написать письмо Сталину? – Почекин сглотнул. Николай на мгновение растерялся, но не показал вида: – Да что ты так официально… ведь не на партсобрании… вы, вообще–то, ко мне домой пришли.

В разговор вмешался Кулагин:

– Коля, ты ведь, наверное, следишь, что там с папанинцами происходит? Мы к этому вопросу привлекли всех наших товарищей.

И тут Николай понял, к чему они пытаются подвести.

– На спасение решили лететь? – почувствовал, что угадал, обрушился: – И я последним узнаю? Вот значит как?

– Коля, Коля, не кипятись! – Почекин выставил перед собой ладони.

– Думаете, мне такая мысль не приходила? – Николай подбежал к столу, схватил газету.

«Положение четырёх советских полярников станции… – Николай выхватывал самые тревожные фразы из перевода статьи лондонской "Таймс", – в настоящее время исключительно опасно… станция будет продолжать дрейф к побережью Гренландии… для советских учёных спасение было бы чудом… трудности, связанные с посадкой самолёта на ледяные торосы…»

Николай выдохся, посмотрел на притихшего Почекина, в довесок открыл разворот и газеты «Правда». Упавшим голосом зачитал:

«Разрыв льдины дрейфующей станции вносит в работу по снятию некоторые осложнения…»

– Так, ребята! – Николай уселся за стол, начал записывать: – Первое, нужно выходить на самый верх… Это правильно, к товарищу Сталину.

Почекин засуетился, достал из планшетки отпечатанный на официальном бланке Управления воздухоплавания документ и положил перед Николаем: – Вот!

«В ЦК ВКП/б, тов.Сталину. Совнарком СССР тов. Молотову…»

– Что? Уже и подписи собрали? Дёмин, Устинович, Лянгузов… целый иконостас из подписей, – Николай, тем не менее, с удовлетворением, заметил, что первой будет его подпись.

– Чтобы времени не терять, я подписи собрал и тебе решил готовую бумагу передать, – заискивающе проговорил Почекин, – в общем–то, никто не сомневался, что ты только «за».

– Так, ладно, – Николай опустил глаза, как бы не обращая внимание на слова Почекина, продолжил, – второе, сколько нужно времени, чтобы корабль подготовить?

Теперь заговорил Коняшин: – Так мы же готовились в Новосибирск лететь, для севера много чего уже есть.

– Третье, кто полетит? – Николай обвёл взглядом всех троих.

– Все, с кем начинали… я думаю, у тебя возражений не будет? – Почекин, вероятно, высказал мнение большинства пилотов Эскадры.

– Это я для себя вопросы пишу, – Николай решил держаться официально, – это тебе, товарищ Почекин, как ответ на начало разговора.

– Да, ладно тебе, Коля… – но всё же дальше Почекин говорил аккуратно. – Плохо что Нобиле уже уехал, он бы может чего дельного ещё посоветовал

– Дался тебе Нобиле, забыл, как он себя вёл после крушения «Италии»? – Николай заметил, как Почекин нахмурился. – То–то же! Сами разберёмся, не маленькие уже.

Николай быстро пробежался по тексту письма, выхватывая критические фразы:

«…Корабль находится в полной готовности к полёту на расстояние 7000 клм без посадки… всё оборудование приспособлено для совершения полёта при температуре до –45 градусов Цельсия… дирижабль может снять зимовщиков, не производя посадки… экипаж укомплектован и подготовлен к совершения такого полёта. Нужен только полярный штурман…»

– Да, в Мурманске промежуточную остановку надо организовывать, – Николай вслух подтверждал своё внутреннее согласие. – Да, и наше приспособление для подъёма людей и грузов… Хорошо, что неоднократно отрабатывали.

– Семь подписей есть, осталась восьмая, – Николай посмотрел на восторженные лица, макнул перо в чернильницу и поставил подпись напротив весомой, как ему показалось, строки «Командир Эскадры дирижаблей, инженер–пилот Гудованцев».

12

Сочинский санаторий, как ни старался, не мог отвлечь Панькова от тяжёлых мыслей.

Как же так ловко, оказывается, может в жизни происходить… Хлоп! – и ни с того ни с сего, ты уже не командир «Вэ–шесть»… а сколько лет на нём… от первого полёта до рекордов. И такое вот. Конечно, если уж так говорить, то Гудованцев достоин быть командиром Эскадры – напористый, авторитетный. Может быть… но…

Но обида жгла. Паньков подошёл ближе к воде. Сегодня море было неспокойно. Волны, набегая на небольшую полоску крупного песка, иногда приносили из глубин пустые раковины моллюсков. Паньков высмотрел, метрах в пяти от себя, раковину, величиной с кулак, и поспешил к ней, пока не нахлынула очередная волна. Схватил и отбежал ближе к сухим валунам. Присел на плоский камень, поставил раковину на обломок деревянной шлюпки.

Какая же она красивая! Паньков то поворачивал раковину, то приближал к ней лицо, то ощупывал пальцами острые рёбра спиралевидных завитков. Особенно поражала идеально гладкая розоватая внутренность. Это ж надо, живой организм жил там когда–то! Да, вот зародился микроскопическим существом, развивался, рос вместе с этим панцирем. Желеобразное создание! Надо же, всю жизнь таскает на себе это убежище, а потом умирает, исчезает… а красота остаётся. Паньков вспомнил, как прошлым летом в Подмосковье видел больших улиток на листьях лопуха. Тогда тоже удивился: хоботочки, усики, нога – всё было пластичным, желеобразным. Не поддавалось воображению, как природа создала и наделила таких существ силой. Что это – сгусток мышц или одна единая мышца? И только для того, чтобы существовать?

Паньков положил раковину на ладонь. Оценил вес – полкило будет. Прижал к уху – монотонный гул! Привет шлёт из прошлого… кто? тот, кто жил когда–то там внутри? Монотонный гул. Такой однообразный монотонный гул. Паньков усмехнулся: «А какая ещё могла быть жизнь у желеобразного существа? Только однообразная… монотонная! Конечно, что ему опасность? Одно движение, и вот, ты уже в надёжном укрытии – попробуй достань!

Море постепенно успокаивалось, волны набегали уже не так яростно. Понемногу затихала и внутренняя обида. Пришли воспоминания из далёкого детства.

…Струйки весенних ручейков, серебрясь на солнце, ласково звенели. Жизнь постепенно пробуждалась. Вода… Звон и журчание вокруг: капли, звякающие с карнизов домов; поток, несущийся по деревянному жёлобу, переброшенному через тротуар; сползающая с пригорка, подмякшая ледяная горка, всю зиму радовавшая детвору. Отовсюду вода. Сначала просачивается по неприметным ледяным капиллярам, потом постепенно собирается в уже заметные ручейки, и, спускаясь по наклонной улице, набирает силу, образуя мощный поток, перед которым замешкались статный господин в дорогом распахнутом пальто и заурядных галошах и старушка в потрёпанном зипуне и резиновых сапогах. Остановились, дождались, пока дворник услужливо подтащил наскоро сколоченный мостик – две продольные доски, перехваченные тремя поперечинами. Господин, пляшущей походкой, преодолел водяное препятствие и, не оборачиваясь, уверенным шагом, последовал дальше. Старушка же шла переваливаясь, покачиваясь, охала, пугалась каждого шага, когда доска прогибалась. Но и она преодолела это водное препятствие. Оглянулась на дворника, слегка поклонилась и перекрестилась. Дворник заулыбался в ответ.

Журчание и звон воды теперь сопровождался гомоном детворы. Ватага ребят, с верхней улицы, не бежала, а медленно переходила по ещё покрытым льдом местам, перепрыгивая через пробитые водой канавки. Каждый из них смотрел вниз – на воду, контролируя перемещение небольших корабликов. Кораблики были деревянные: у кого–то парусник с тремя основательными мачтами, у кого–то несуразные лодчонки–брусочки с воткнутым по центру прутиком,

Ванька подбегал то к одному, то к другому кораблику, хотел схватить, подержать в руках, рассмотреть витиеватую резьбу на бортах парусника, но суровые взгляды незнакомых ребят отпугивали. На одном кораблике Ванька разглядел надпись, читать ещё не умел и спросил светловолосого парня. Но за него ответил другой, долговязый с прямыми волосами: «Это название моего парусника – "Мечта!"» Рядом шла девочка, посматривая на свой кораблик: «А у меня – Бойкий». Со всех сторон посыпалось: «Дерзкий», «Отважный», «Быстрый».

Кораблики шли к площади, где бурлящие потоки с верхних улиц шумно сходились. Ванька предугадал где их нужно встречать и устремился туда. Вот «Бойкий» сделал поворот и, подхваченный потоком, скрылся под ледянистым навесом, подмытым талой водой. Протяжённый ледяной туннель скрыл и остальные пять судёнышек. Ребята, проводив свои кораблики в неизведанное, теперь перебегали к выходу из закрытого туннеля, метрах в пяти ниже, и ждали. Кораблики не показывались.

Ваньке казалось что вот–вот первый, пройдя тёмный невидимый коридор, покажется, но пауза затянулась. Ребята заволновались. Долговязый потоптался по тем местах, где, как ему казалось, пролегал путь ручейка, скрытый льдом. Остальные последовали его примеру. Пытались проломить ледяную корку – долбили, кто каблуками сапог, кто обрубками досок. Подошёл дворник. Подал самому старшему металлический прут.

Ванька тоже искал, но искал там, где поток шумно выходил на свет. Прозрачные края льда, подточенные водой, здесь утончались. Ванька нагнулся, заглянул под ледяную корку и увидел кораблик. Тот пытался занять вертикальное положение, но зацеплялся мачтой за лёд и снова кренился. Тем не менее, течение, всё же, протискивало его вперёд. И вот кораблик сделал последнее усилие и освободился из туннельного плена. Ванька радостно закричал: «Колабль, колабль!» Подбежал долговязый и крикнул остальным: «Вот, смотрите, моя "Мечта" всех вас обогнала». Он подхватил кораблик и прижал к груди.

Остальные ребята, по очереди, перехватывали друг у друга металлический прут, остервенело долбили лёд, вызволяя свои кораблики из ледяной неволи.

Ванька подошёл к долговязому и подёргал за штанину. Тот недовольно поглядел.

– Тебе чего?

– У меня, когда я выласту, тоже будет свой колабль… больсой… у тебя такого не будет… – как Ванька ни старался, ему не удавалось выговорить некоторые буквы.

– Иди–иди, гуляй, капитан! Говорить сначала научись!

…Паньков невольно улыбнулся, рубанул ребром ладони по высокому стебельку травинки. Стебелёк переломился в тонком пояске, но не оторвался, а как–то грустно поник. «Корабль у него будет… Что, Паньков, теперь на землю? Пойдёшь на базе сидеть, листы полётные отмечать, да по посёлку бегать в швартовную команду вместе с Ободзинским людей собирать».

Возглас Шуры перебросил в настоящее. Она выглядывала из окна летнего дома.

– Иван, тебе звонят по телефону. Не поняла кто, но кто–то из твоих. Плохо слышно.

Паньков не спеша вошёл в дом.

–… Иван, там это… – голос в трубке периодически пропадал. Паньков устал переспрашивать, пытаясь собрать фразы воедино. С трудом понял, что говорит Кулагин: – ..лететь собираемся… нет, не Новосибирск… за папанинцами… успеешь… телеграмму тебе отправил… если спешить… ладно, решай сам.

Паньков медленно положил трубку, но в голове уже выстраивался план, как быстрее добраться до Москвы.

– Что там случилось? – Шура беззаботно прошла мимо.

– Шура, я срочно должен вылететь домой, там серьёзный полёт затевается, – он посмотрел на меняющееся выражение лица жены, и, чтобы пресечь озвучивание недовольства, безапелляционно отрезал, – без меня никак не получится! Там такое ребята затевают! Папанинцев спасать будем!

Шура покачала головой: – Неделя отпуска осталась…

Паньков дальше уже не слышал. Он бежал к морю, на ходу скидывал ботинки и рубашку. Остановился только перед самой кромкой воды, чтобы стянуть брюки. В голове стучало: «Не бросили, не бросили!» Радость обволакивала душу.

Вода… вода… ласковая… обжигающая… стихия…

Чёткие сильные гребки! Как хороша жизнь!

13

Лена спешила. И хотя противоречивые мысли сшибались друг с другом, всё же, где–то в глубине сознания, надежда на то, что успеет увидеть Николая, ещё теплилась. Сегодня всё складывалось не в её пользу: сначала занятия в институте задержали её до вечера, потом из–за снегопада остановились трамваи и пришлось пешком пробираться по сугробам до Савёловского вокзала, где долго прождала пригородный поезд

Мохнатые мокрые хлопья снега, под порывистым ветром, лепили прямо в лицо, пока она мелкими шажками перебегала по тропинкам в Долгопрудной. То и дело останавливалась, пропускала встречных людей, пыталась выяснить, не улетел ли ещё «Вэ–шесть». Встречные недовольно бурчали: женщина с меховой муфтой недоумевающе – «в такую–то погоду?», вежливый старичок в очках задумчиво – «вроде, слышал, моторы запускали», подвыпивший молодой человек путано – «лететь–то собрались…»

Лена про себя негодовала. Как же так, не знать…

Позавчера Николай забежал к ней в институт, всклоченный, с тёмными пятнами под глазами и набухшими веками. – последствия бессонных ночей.

– Я к тебе только на пять минут… – сбивчиво рассказывал, пока выходили на улицу, – в штабе перелёта… не вылезаю оттуда. Два дня на сборы. Даже нет времени в Долгопрудную съездить… проверить, как там дела идут. Кулагин периодически звонит, отчитывается как обмундирование и провиант добывает.

Николай часто посматривал на часы.

– Есть ещё несколько минут… Голова только и забита вопросами, в каких количествах всё брать на девятнадцать человек. Помимо провизии, одежда, медикаменты, инструменты, ружья, сигнальные ракеты, приборы, запчасти. А нам всего полторы тонны можно взять.

Лена чувствовала в Николае какой–то особый азарт, заглядывая в его светлые глаза. Солнечные лучи, рассекаемые прутьями ограды, весело мельтешили, пока они шли вдоль корпусов института.

– Коля, а навигация в Арктике…? Нам рассказывали… ведь там магнитные компасы перестают работать… радиоволны при магнитных бурях… неопределённость.

– Ленка, на тебя хорошо влияет твой геологический! Мозгами шурупишь… – Николай рассмеялся, – нам штурмана опытного дают. А после совещания у Сталина, – Николай засиял, – знаешь, в три часа ночи вызывал… меня, Слепнёва, Хорькова, Широкого.

Лена покачала головой: – Сколько ты уже не спишь?

– Высплюсь… когда–нибудь… Теперь все дороги открыты, «Эн–Кэ–Вэ–Дэ» подключился. Распоряжения по ведомству: «Обеспечить!» и нам выдали радиополукомпас и коротковолновую радиостанцию.., таких в стране единицы… Всё лучшее нам!

– Хорошо, если бы Нобиле вас ещё консультировал… у него опыт полярных экспедиций… но он уехал…

– Да что вы все Нобиле вспоминаете? Да он бы нам позавидовал, у нас всё подготовлено на высшем уровне… Ну, всё, времени нет, – Николай торопливо поцеловал Лену и пошагал в сторону ворот института.

…И теперь, пока Лена спешила на Лётное поле, всё больше её затягивали тревожные мысли. Как же резко погода за один день изменилась!

На подходе к эллингу, мальчишки в вислоухих ушанках бойко переговаривались. Один из них направил руку на едва различимый в воздухе силуэт дирижабля.

– Вон он! Круг сделает и пойдёт на Мурманск!

– А ты откуда знаешь?

– Сашка говорил…

– А–а! А потом…

Лена сбавила ход, Опоздала!

Но дирижабль шёл в её сторону – по периметру обходил Лётное поле. Луч прожектора с земли высветил надпись на оболочке – «СССР В–6 Осоавиахим», скользнул ниже, засветил гондолу. Дирижабль вздрагивал, – проверяли систему управления, – поднимал и опускал нос, поблёскивая стеклами иллюминаторов.

Надо же, над самой головой!

Лена отшатнулась от внезапного оглушительного свиста рядом стоявшего мальчишки. Залп пурги и порыв ветра заставил Лену опустить голову. Переждав, она посмотрела на освещённое место стартовой площадки. Группа людей неспешно разбредалась. Под пятном мощного фонаря неподвижно стояла только одна маленькая фигурка.

– Томка!

Лена поспешила к ней.

– А Коля тебя спрашивал… – Томка, уворачиваясь от ветра, то задирала голову в сторону уходящего дирижабля, то поглядывала на Лену, – да, знаю, наверное, в институте была… И так уж, старт откладывали… и совещание собирали…

Томка начала тараторить.

– …а я внутри, в гондоле была… меня погреться дядя Иван пустил… я у них всё слышала… Там пришёл начальник и говорит: «Что решаешь, командир, погода невесёлая. Сложно…» А наш Коля посмотрел строго… лицо такое… «Надо лететь!» – отвечает. И дядя Дёмин, и дядя Паньков тоже смотрят на большого начальника и кивают: «Надо лететь!» А этот начальник развёл руками, улыбается: «Ну, как тут можно отговаривать? Знаю вас, ребята, вас не остановить. Что ж, решили, так решили. Так и буду докладывать товарищу Сталину»… Все вытянулись в струнку… смотрят, как бы в никуда… в никуда – это как–бы вдаль…

Мимо Лены с Томкой проходили люди. Кто–то хрипло проговорил: – За орденами полетели… командиры…

Другой голос недовольно осадил: – А что, разве не заслужили?

Хриплый парировал: – А что, скажи, я не прав? Дёмин – командир «Вэ–девять», Устинович – командир «Вэ–десять», Лянгузов – командир «Вэ–восемь»… И как они в полёте функции делить будут?

Рядом зашумели: – Разберутся, тебя не спросили… они друг друга знают уже столько лет!

Томка молчала, под напором встречного ветра и мокрого снега, смотрела на север, куда ушёл «Вэ–шесть». Потом прикрыла глаза и вкрадчиво прошептала:

– Лена, а ведь, правда, они героями вернутся?

Лена переждала обжигающий порыв ветра, сглотнула комок в горле и произнесла:

– Конечно, Томка, конечно!

14

Пока следователь перекладывал папки с делами и делал какие–то записи, Борис разглядывал пятна от чернил на той части стола, которая не была завалена бумагами. Сине–чёрные кляксы причудливых форм. Борис, играя воображением, превращал их, то в кошку, навострившую уши, то в птенца, раззявившего клюв с требованием корма, то в нелепый несимметричный, поникший от старости цветок.

Борис искал ответ, почему дело так и не передают в суд. У следствия ведь есть подписанные им признания. Правда, Борис несколько раз пытался от них отказываться, но методы допроса и очные ставки с запуганными людьми приводили только к новым свидетельским показаниям. Все эти люди пытались спастись, связывая называемые следователем фамилии с «лицами, занимавшимися вредительской деятельностью».

Начавшийся допрос взбудоражил Бориса не только поведением нового следователя, но и его методами общения.

– Гражданин Гарф, вы, наверное, удивитесь, но я попрошу вас изложить на бумаге всё, что хотите сказать по вопросу вашей деятельности на Дирижаблестрое.

– Опять? – Борис поднял глаза, – но сколько можно?

– Хм, странное поведение, у вас шанс появился рассказать всю правду, а вы вот так реагируете.

– Я уже столько писал об этой деятельности и дошёл до того, что мне по ночам всякие нелепые формулировки и снятся.

– Я с делом ознакомился. Вы, то признаётесь во всём, то отрицаете. А вы знаете, что в вашем деле появились свидетели, которые о вас хорошо отзываются?

Борис, от неожиданности, выпрямил спину, в упор посмотрел на следователя. Тот улыбнулся. – Хотите зачитаю ряд показаний? Борис мелко закивал.

– Вот, уже лучше. Так, Петр Семёнович Лимарь, знаете такого? – следователь не удосужился получить ответа от Бориса, стал читать: «Несмотря на то, что я за Гарфа получил по партлинии выговор за то, что дал ему партийную рекомендацию на предмет поступления на оборонный объект, я всё же Гарфа считаю вполне советским человеком, ибо у меня нет ни одного факта, говорящего о том, что он антисоветская личность. В Институте он пользовался громадным авторитетом. Но необходимо отметить, что в Институте у Гарфа были враги, прежде всего, Харабковский, который Гарфу всегда старался что–либо напакостить и подбирал себе сообщников».

Не дав Борису опомниться, следователь взял следующий лист из дела, зачитал:

«…– Какие взаимоотношения были между Гарфом и Рютиным?

– На это ответить можно будет так, что взаимоотношения у Гарфа с Рютиным были, что и с Харабковским, ибо Харабковский и Рютин – это одно целое. Они всегда составляли одну группу».

Борис вздрогнул, в голове проскочило: «Как же так, я даже не замечал тогда, а Лимарь увидел».

Следователь скользнул взглядом по лицу Бориса, не делая паузы, продолжил:

– Так, следующий свидетель – студент П.Л. Бершадский. Кстати, не подскажете, как его инициалы расшифровываются?

К своему стыду, Борис даже не помнил такой фамилии, отрицательно замотал головой. Следователь ухмыльнулся.

– А ещё такому, как вы, хорошую характеристику давать. Так читаем. «Несмотря на свою загруженность, он отдавал все силы и знания на воспитание нас, студентов. Кроме основной работы, он много уделял времени для консультации дипломников. Всегда помогал отстающим, добиваясь выхода их в число первых. Он был очень хорошим преподавателем. Хорошо знал свое дело, пользовался большим авторитетом у студентов. Характерным примером его авторитета может служить такой пример. Гарф по работе был сильно перегружен, и бывали случаи, что он на урок не приходил. Студенты обычно бывают довольны, когда преподаватель не является на занятия. Но когда не приходил на занятия Гарф, то были все огорчены, так как он очень хорошо читал лекции и от него студенты получали много практических знаний» Эх–х, ну каково? – следователь картинно радовался.

Борис не понимал, куда тот клонит.

– А вот тут вам, вообще, спасательный круг кидают. “Бывший начальник конструкторского бюро Харабковский привлекал на свою сторону лиц и натравливал их против Гарфа, чтобы ему подорвать авторитет, но многих он на свою сторону не мог привлечь, ибо Гарф пользовался большим авторитетом за свою работу. И я не исключаю возможности, что Харабковский мог Гарфа оклеветать”.

Теперь Борис почувствовал новое веяние следствия – перенести обвинения в сторону Харабковского и Рютина. Следователь, видимо, почувствовал, что добился от Бориса понимания:

– Ладно, в качестве паузы, расскажите, гражданин Гарф, почему все наши дирижабли гибнут?

– Ну почему, не только наши, – Борис непроизвольно, и как–то виновато, пожал плечами, – вон, как весной тридцать седьмого пассажирский «Гиндербург» сгорел. Страшно даже киносъёмку было смотреть. Махина такая в двести тысяч кубометров. Немцы, вроде… на них равнялись… А вспомнить, американские военные дирижабли?… Так статистику прикинуть…

– Гражданин Гарф, давайте про наши дирижабли говорить.

Борис вздохнул.

– Что? Опять? Сколько же можно? Я же во всём признался. Вредительство и контрреволюционная деятельность.

– Всё одну песню поёте, гражданин Гарф, а пора бы сменить. Вот товарищ Канищев так отвечает: “Полное незнание руководителями “Дирижаблестроя” своего дела и крайне плохое руководство эксплуатацией… Не было разработано никаких норм и твёрдых правил технической эксплуатации”. Ну и что скажете, Гарф, прав он или?

Борису вспомнилось, как Харабковский, с красным разъярённым лицом, нависал над ним всем телом.

– Почему ты не хочешь подписывать акт приёмки дирижабля «Вэ–семь–бис»?

– Всё просто, – Борис заранее морально подготовился к отпору всех, кто будет склонять его подписать протокол проведения испытаний и ответил спокойно, – нам не удалось получить планируемую автономность полёта и цифры, озвученные в начале проекта, нельзя ставить в паспортные данные получившегося воздушного судна.

– Хм, ты что, не видишь, что нет оснований для таких твоих выводов? – Харабковский потряс в воздухе толстенной кипой листов. – Все конструктора подписали, кроме тебя.

– Я сам видел, что не тянет этот корабль на ранее заявленные характеристики и считаю, что ничего страшного нет, если поставить в паспорт реально полученные результаты, – Борис смотрел на перекошенное от злобы лицо Харабковского.

– То есть, ты хочешь сказать, что не выполнил задание Партии и Правительства и не смог сделать корабль, который так все ждали? Да ты, получается, как бы помягче сказать…

– Саботажник? – Борис улыбнулся. – Нет, Герц Беркович, вы… – про себя хмыкнул, поймал на мысли, что редко называл Харабковского по имени–отчеству, да ещё на «вы». Что ж, как там дед приговаривал: «"Вы" – рабы, "ты" – Боже…»

– Нет, Герц Беркович, – Борис повторил увереннее, – я, прежде всего, инженер и знаю, что в жизни многое бывает и многое не получается. Это нормально, это и интересно… стремиться преодолеть… Да, проект, действительно, новаторский, обратная форма киля, вытянутая в длину оболочки. Трояни хотя и сам предложил эту форму взять за основу, но в процессе проектирования несколько засомневался. И вы это знаете, но у нас как? Производство, сроки, темпы, отсутствие денег… А тут ещё «к праздникам – выдавай результат», – Борис развёл руки в стороны, обозначая широту проблем.

– Вольготно рассуждаешь, только что–то я не помню, чтобы ты так рьяно на стадии конструирования свою позицию отстаивал. Ладно, разговор закончен. Значит не будешь подписывать?

– Нет, в таком виде не буду. – Борис уверенно мотнул головой.

…Теперь Борис уже окончательно понял, что дело расширяется и тот его разговор с Харабковским, это ещё один довод не в пользу Харабковского. С одной стороны, вроде, и по заслугам, а с другой… ну и методы… тут вопрос, кто первый начал… неприятное состояние.

Следователь разглядывал Бориса.

– А хотите ещё кое–что? Да вы не пугайтесь! Тут про вас довольно лестное, – вытянул следующий мелко исписанный лист бумаги, – “…мы восходили на горы. Однажды ночью ровно в два часа Гарф только что пришёл из одного трудного подъёма на гору, был сильно усталый и лег спать. Вскоре в лагерь сообщили, что разбился один человек и необходима срочная помощь. Гарфа, как опытного альпиниста, разбудили и сообщили о случившемся. Он даже не стал спрашивать, кто именно разбился, а тут же оделся и пошел спасать человека несмотря ни на какую усталость”. Вот такой оказывается вы человек.

Следователь подвинул к Борису перо с чернильницей.

– Ладно, пишите кратко. Вы подтверждаете свои показания о Вашей контрреволюционной–вредительско–диверсионной деятельности на Дирижаблестрое?

Борис стал записывать.

"Данные мной показания на допросах являются сплошным вымыслом… В ноябре 1937 г. я был арестован, как впоследствии узнал из постановления, за шпионскую деятельность в пользу Италии. В течение декабря 1937 г. и января 1938 г. меня били, чтобы я сознался в шпионской деятельности в пользу Италии. 27 января я под сильными мерами физического воздействия дал показания о том, что передавал сведения шпионского характера итальянцу Нобиле…»

15

Борис не мог уснуть. Лампочка, всегда включённая в камере, раздражала.

Ведь было когда–то беззаботное время, когда не нужно было думать о таких глупостях: виновен или не виновен! Хорошо иметь мечту и идти к ней, но когда вот непреодолимое препятствие возникает, что делать? Обходить? Штурмовать? Или отказаться от мечты…?

А какая у меня теперь мечта? Похоже, я уже и потерял её… или добровольно отказался? Непонятно. До чего же человек непонятен… себя трудно понять. Наверное, мечта имеет свой срок на земле и у неё есть стадии рождения, развития и умирания. Только вот кто определяет ей срок? Сам человек или общество? Или одно без другого не может… Живое… а потом мёртвое.

Борис поёжился. Холодный воздух в камере стал проникать под одежду.

Вспомнилась старая кошка, жившая в их парижском доме. Всё детство Бориса кошка была рядом. Он помнил, как уже старая и немощная, она всё ещё не уходила в никуда, как ожидал дед. Дед рассказывал, что, почуяв смерть, кошки должны исчезать незаметно для хозяев: «… просто в какой–то день они не возвращаются с улицы домой. И тогда их хозяева, повздыхав пару месяцев, обычно, заводят нового питомица».

А эта кошка всё не уходила. Дед приговаривал, посматривая на неё, лежавшую на холодном дне чугунной ванны: «Что, старуха Баська, прохладненько? То–то, жарища на улице какая… да, в такой шерсти только мучиться… да ещё и на старости лет».

Баська приподнимала голову, смотрела на деда и немощно опускала обратно, на передние лапы. С каждым днём, ей становилось тяжелее, она уже не вылазила поесть и все в семье ждали смерти. Дед же, не принимал подобный исход, проходя мимо, злился: «Что–же ты за неправильная животина! Все нормальные кошки уходят помирать на природу… не беспокоят людей… Что, может прикажешь тебя и по–человечьи хоронить?» Баська только посматривала уставшими мутными глазами.

Борис не то чтобы переживал, – ему было чем заняться в шестнадцать лет, – но постепенное угасание, некогда шустрого создания, наводило тоску. Да, когда–то Борис делился с Баськой небольшой частью постели. И когда в холодные ночи она залезала к нему на одеяло и, примостившись к спине или животу, делилась теплом, Борис был ей благодарен.

Теперь старой кошке было не до этого… тем более, в летнюю жару. Но в одну из ночей, Борис почувствовал как Баська ползёт по его кровати, подбираясь почти к лицу. Борис невольно приподнялся: «Ну–ну, Баська, ты чего, цуловаться лезешь? От тебя же воняет страшно». Кошка немного отстранилась и легла на руку Бориса. Скорее, даже завалилась. Чувствовалось, что она добралась из последних сил. Борис, с горечью, погладил её белую манишку. Баська попыталась заурчать, но выходил полустон–полувздох. «Старенькая, утомилась, ладно уж, полежи со мной». Борис пощупал её лапы, посдавливал подушечки с когтями. Некогда мягкая розовая кожа на них теперь огрубела. Растрескавшиеся когти, когда–то оставлявшие на руках Бориса долгозаживающие царапины, теперь не могли бы, наверное, зацепиться и за перьевую подушку. Спину вовсе не хотелось трогать – жёсткая серая шерсть, местами, с выдранными клоками. Баська иногда приоткрывала глаза – зелёные радужки и округлые грустные зрачки. «Эх, а когда–то были живые тонюсенькие вертикальные палочки».

Борис потеребил Баську за ухом: «Давай спать!» Сам вспоминал, как когда–то, дед, назвав котёнка Барсиком, потом дня три ходил в недоумении: «Это же кошка! А я ведь уже имя дал, как коту». И Борис невольно изменил имя: не умея ещё выговаривать букву «р», он бегал с кошкой наперегонки, кричал «Бас–сик, Бас–сик....Баська!»

А потом была беззаботная кошачья жизнь: неутомимая беготня… первые жертвы острых когтей… до неузнавания замученная мелкая птаха… первый приплод из четырёх котят… и вот… итог.

Когда Борис утром проснулся, то не ощутил привычного тепла; а когда открыл глаза и посмотрел, то рефлекторно одёрнул руку – повёрнутая вбок морда и приоткрытый рот с едва видневшимся красноватым языком, чуть сдавленный передними жёлтыми клыками… Борис ощутил брезгливость пока заворачивал одеревеневший труп в старую простыню – да, мертвечина отталкивает. Это уже что–то другое… нет души… нет того существа, которому радовался когда–то.

…Даже теперь, спустя столько лет, Борису стало не по себе.

Жизнь зарождается, развивается и уходит. Как и наши мечты, идеалы, цели…

16

Колонный зал дома Союзов. Неспешный поток людей. Очередь прощания. Тягостная мучительная опустошённость…

Оппман машинально переставлял ноги, то опускал голову, то снова поднимал перед очередным портретом, будто здоровался и тут же откланивался.

Урны с прахом… в ряд… траурные венки… тринадцать… тринадцать портретов… в ряд… держат строй… ребятки… ребятки…

Оппман еле сдерживался, старался переключать мысли, но не получалось… туманилось: «…как тогда, в тридцатом году, перед полётом «Комсомолки»… кого выбрать для первого полёта?… восторженные, светящиеся глаза… возьми меня… нет, меня… ребятки, любили вы вытягиваться в струнку… тянулись, кто выше… как после того рекордного полёта… ввысь… ввысь…»

А теперь вот приходится проходить мимо.

Траурная процессия выходила на улицу.

Сводный полк Аэрофлота… служащие Эскадры дирижаблей… сотрудники Осоавиахима… тысячи людей… кавалерия конной милиции…

Зимний воздух немного привёл Оппмана в чувство.

Охотный ряд – Моховая – Кропоткинская – Пироговка – Новодевичье кладбище…

Толпа уплотнилась. Оппман поймал себя на мысли, что невольно прислушивается к разговорам сзади. Не стал оборачиваться. Узнал по голосам – из наземной службы.

Перешёптывались двое.

– Поговаривают, заблудились они где–то в треугольнике Княжая – Небло – Кандалакша.

– Так если ориентир потерял, – вставай против ветра и определяй местоположение. У них же приборы все необходимые были.

– Может чего с штурманом случилось? Ты же видел, они все уставшие вылетели, столько сил на подготовку ушло. Погода ещё жуткая. А может, они… это?.. все ведь командиры дирижаблей… друг перед дружкой… вот и наломали дров.

– Слышал, что Устинович говорит?

– По поводу карт? Слы–ышал… поговаривают, на картах–десятивёрстках, которые они взяли, неточные отметки по рельефу.

– Только вот, не пойму, Устинович ведь в качестве корабельного механика там был, откуда он про карты знает?

– Ну, ты даёшь! Они же там все друзья.

Оппман недовольно поджал губы. Чтобы не вмешиваться в спор, рывком прошёл дальше. В голове металась злоба: «Похоронить ещё не успели, а уже обвиняют. Обсуждают, правильно ли Паньков скомандовал: "Руль вправо, руль высоты на взлёт"? Динамическим манёвром пытался обогнуть гору? Да, естественно, надо было балласт сбрасывать и глушить моторы. Но, все ли мы, в таких условиях, можем правильные решения принимать? Обсуждать… задним числом мерить....все мы…»

Ухо поймало откуда–то сбоку обрывок фразы хриплого скрипучего голоса: «…два раз в огне, получается, побывали: сначала от газа ихнего дирижабельного, потом и в печи… так вот… « На тротуаре стояли старухи. Некоторые крестились, провожая похоронную процессию.

Оппману снова пришлось передвигаться в плотном потоке. Из общего гула донеслось: «Хорькова и Ткачёва арестовали». Известие ошеломило: «Вот те на! Верхушка гражданского флота…»

На кладбище Оппман стоял поодаль от толпы.

Начался митинг. Начальник Главного управления гражданского воздушного флота Молоков, глухим голосом, настроенным, будто специально, на трагический лад, без малейших пауз, возвещал:

«…Я выражаю глубокую скорбь по поводу гибели отважных аэронавтов из экипажа дирижабля "Вэ–шесть". Сегодня мы хороним тринадцать преданных сынов социалистической родины. Страна не забудет имён отважных воздухоплавателей. Они беззаветно отдали Родине всё – знание, молодость, жизнь…»

Молоков стал перечислять заслуги, монотонно выговаривал шаблонные слова.

Оппман снова посмотрел на портреты, выставленные перед урнами с прахом. Опять наплыли воспоминания.

В фуражках с крабами… смеются… довольные… помню как фотографировались… первый выпуск. Кто на затылок фуражку сдвинет, кто набок. Кто суровым хочет казаться, кто и не мудрствует…

Коля… Николай Гудованцев. Командир корабля. Спокойный. Это он на вид такой, а душа – стремительная – к цели – новые далёкие перелёты. Вроде замкнутый, но если увлечётся рассказывать, то взахлёб. Кажется, предусмотрел и то, и это. Спросишь, а что будешь делать, если вот это случится.., а он в ответ несколько вариантом предложит. Трудно тебе было: братьев и сестёр одному кормить. Так ещё и воспитывать надо: без отца вот уже три года. Когда всё успевал? Помню, дал ты мне возможность почувствовать, какой ты на самом деле. Парень–то ты, оказывается, с душевной щедростью. Не сразу за этой замкнутостью и серьёзностью разглядишь.

Иван Паньков. Какой же ты всегда упорный. И так и эдак к тебе подойдёшь, пытаешься специально сбить с толку, а ты всё своё гнёшь… и примеры ещё приводишь, разложишь всё по полочкам – в этом техническом описании то сказано, в этом – то… На мякине не проведёшь – упрямый! Да, Ванька, ты упорный! Себя не жалел… в команду к тебе многие стремились – с ним, говорят, мы рекорды будем делать.

Сергей Демин. Сережка! Какой же ты сильный! В посёлке, кто по пьяни раздухарится… героями ходят… а тебя увидят – разбегаются. Громадина! А смех какой у тебя! открытый, заразительный. Как же так! Ведь, теперь, девушки и не услышат твоего яркого смеха. Помню, как ты после первого полёта смотрел вдаль на небо… облака некультяпистые такие… а ты, так проникновенно, прошептал: «Облака сегодня на коне!»

Тарас Кулагин. Эх, рубаха парень, такой жизнерадостный, весь мир ему люб – всё познать, везде успеть. Как же легко увлекался всем. И то интересно, и это…

Володя Лянгузов. И ты здесь. Точный, по выправке. Голос зычный, слышался и на Летном поле, и в Воздухоплавательной школе… эх, ведь только недавно стал ей руководить. Готовый по команде хоть куда – и на юг, и на север. А детишки так и льнут к тебе, а ты откуда–то достанешь конфетку – и самому младшему. Остальные спрашивают: «Почему ему? он ведь последний». А Володя смеётся: «Он младше вас, а бегает с вами вместе».

Мячков… Коняшин… Шмельков…

Да… чем ближе к смерти, тем ярче воспоминания.

Будто из другого мира, как подтверждение мыслей Оппмана, проступили слова Молокова.

«…Все эти замечательные качества, характеризующие нового человека сталинской эпохи относятся и к другим товарищам, погибших смертью храбрых на боевом посту. Мы склоняем головы перед памятью погибших товарищей и обещаем над их могилой приложить все силы для продолжения и развития того дела, за которое они боролись. Мы обещаем над их могилой так же честно и преданно служить своей родине и своей партии, как служили они, и, если потребуется, отдать свои жизни для блага и неприкосновенности советской земли».

Взгляд затуманился. Оппман провёл рукавом по лицу. Запрокинул голову, Эх, ребятки, ребятки, как же вы в гору–то так…

По небу неслись рваные тяжёлые свинцовые тучи. Оппман почувствовал, как солёная слеза скатилась к губам и, с ужасом, осознал, что улыбается.

17

Матвей отломил мякоть от буханки ржаного хлеба, положил в рот и стал медленно пережёвывать. Хмыкнул, достал из кармана початую бутылку водки. До конца не дожевав, основательно глотнул из горла. Поморщился. Вздохнул.

В начале лета он часто захаживал к этому маленькому прудику с одинокой облезлой сосной. Пруд сделали пожарным водоёмом для двух деревянных эллингов на противоположной от завода стороне Лётного поля.

Матвей подошёл к берегу и сел на толстое бревно, снова откупорил бутылку. Теперь сделал глоток поменьше, Порадовался, что внутри становилось теплее, снова потянулся к буханке. Посмотрел на гладь воды. Отражались мохнатые белые облака. Матвей попытался придумать, на что похоже каждое. Но полноту образов обрывала кромка берега. Вот, как в жизни.., что–то да мешает видеть картину целиком. Матвей запрокинул голову, стал смотреть на открытое глубокое небо. Но резкая боль в шее не позволила. Матвей поморщился. Опустил голову. Снова уткнулся на воду, массируя шею.

Вспомнил вчерашний разговор с Красновым.

– Ну, вот, Матвей, начинаю новую жизнь. Пригласили главным редактором в газету… на другую стройку.

– Это куда же? – Матвей удивился.

– Секрет. Бумагу строгую подписал, – Краснов, казалось, этим гордился..

– Хм… уж не по части «Эн–Кэ–Вэ–Дэ»?

– Нельзя говорить, – Краснов сделал серьёзное лицо и, вероятно, чтобы Матвей не предложил отметить это дело, добавил: – Посидеть бы нам напоследок, да не могу, надо всех обежать, со всеми попрощаться.

Матвей вздохнул. Новая жизнь, это, наверное, хорошо. Погладил ладонью гладко обтёсанное бревно.

Невесёлые мысли шли томно. Новая жизнь. А у меня вот нет новой жизни, если не считать, что теперь делаю детали не для дирижаблей, а для самолётов. Казалось, только недавно, всего пару лет назад, радостные лица конструкторов, инженеров, рабочих, пилотов. Только недавно даже как–то пошутил в разговоре с одним из пилотов: «А меня можете прокатить на дирижабле? – Прокатим, Матвей! Все должны видеть небо и землю». А теперь что? Да чего уж тут скажешь, кораблей–то нет. Остались «Вэ–восемь» и «Вэ–десять». А старые мягкие в ремонт отдали – заменять оболочку. И что–то не особо спешат.

Матвей услышал хлопанье крыльев. В нескольких метрах от него опустился голубь.

– О, приятель! Ты откуда?

Голубь повернул голову, уставился одним глазом на Матвея и замер.

– Ну, коль пришёл, то получи корм. Отломил кусочек корки и кинул. Голубь заковылял. Правая лапа оказалась беспалая и он опирался на неё, как на костыль. Добрался до хлеба, ткнулся клювом в корку – та отскочила. Голубь, как показалось Матвею, недовольно на него посмотрел. Матвей матюгнулся.

– Страдалец… Ты бы ещё вздохнул… Дурная птица, всё–таки… эти голуби…

Голубь направился делать очередную попытку, а Матвей отпил из бутылки.

Вспомнил, как когда–то напоил такого же вот сизаря. Вспомнилась и Антонина.

Странная она всё–таки была… Да, теперь получается, что была… Оказывается, тоже из этих… Теперь понятно, не зря она так с Джино спелась… целая сеть вредителей, оказывается. Поэтому скрытная и была… Почуяла, что меня не завлечь в их делишки и обходила стороной. Я, дурак, тоже, повёлся… Думал любовь у меня взыграла, а на самом деле, не пойми что… Тамара вот быстро усекла… вылечила эту любовь… без всяких условий, только намекнул, что невтерпёж, так сразу и в постель потащила… Не кочевряжилась. А эта… Антонина – кочевряжка, сразу понятно, не наша она… Чужая… из врагов… ну и чёрт с ней, взяли их и взяли… всю итальянскую коминтерновскую шайку и Антонину в придачу… хотя, поговаривают, что её не по этому делу… оказывается, муж у неё уже пять лет как сидит, а она скрывала.

Голубь тюкал клювом, отгоняя корку под сосну.

Процесс прервался внезапно. Послышалось угрожающее карканье и ворона, спикировав на большой скорости по косой траектории, ударила голубя клювом. Не теряя времени, когтями рванула его тельце, вырвав клоки перьев, ещё несколько раз добавила клювом.

Открылась кровавая плоть.

Матвей сначала заворожённо смотрел на сцену убийства, потом вскочил, но остановился. А зачем? Природа сама решит. Сел. Голубь трепыхался. Отпрыгнувшая было ворона, видимо, сообразила, что жертву ей оставляют и оторвала от голубя небольшой кусок мяса, полетела к деревьям на окраину поля.

Недобитый голубь заковылял, оставляя кровяной след.

Поднялось громкое карканье. Над голубем теперь кружилось несколько ворон.

– Вы чего тут творите? – Матвей, хотя и осознавал нелепость своих выкриков, всё же погрозил воронам кулаком.

Две вороны уселись на земле, чуть в стороне. Ещё одна зацепилась за самую верхнюю ветку сосны. Матвей смотрел на голубя:

– Ну, ты уже не жилец!

Голубь в конвульсиях пытался взлететь, но сразу падал.

– Ну и природа! – Матвей поискал глазами какой–нибудь камень. Вспомнил, что у эллинга лежали битые кирпичи. Откупорил бутылку, глотнул. соображая что делать: идти за кирпичом или опорожнить бутылку? Снова сел на бревно. И так на душе тошно, а тут ещё бойню устроили…

Голубь мучительно трепыхался.

– Ну нет, хватит! – махом допил бутылку, обхватил горлышко ладонью и подошёл к голубю.

Широко размахнулся и ударил голубя по голове с такой силой, что она вмялась в землю.

– Вот так, брат, только недавно, беззаботно толкал кусок хлеба, а теперь… – Матвей обернулся в сторону ворон. – Забирайте свою поживу!

Вороны испуганно отскочили назад. Матвей махнул рукой:

– Идите, жрите!

Бросил рядом с голубем оставшуюся горбушку и пошатываясь поплёлся через поле в сторону посёлка, бормоча: «Вот природа…»

У бараков Матвей заметил, что, от одной скамейки к другой, угрюмо бродит начальник слесарного участка.

– Что, Сергей, никто не соглашается в выходные работать?

– Матвей! Ну ты ведь знаешь мои беды! – казалось, Сергей почувствовал в Матвее поддержку: – Все семейные стали… беда прям, на сверхурочную людей набрать…

– Это разве беда. Вот полчаса назад у голубя была беда…

– У? – Сергей не понял, встрепенулся.

– Да вот видел я тут, как внезапно жизнь прерывается. Клевал голубь себе хлебушек, а тут ворона… тук–тук по черепушке и усё… А ты говоришь у тебя беда…

– Матвей! – Сергей не выказал интереса к истории: – Ты во вторую смену можешь завтра выйти?

– Чего там? Срочный заказ?

– Начальство бушует. «Давай штуки» – кричит. Никто не идёт, со сверхурочными все лимиты выгребли, а на обещания мало желающих. Все семейными делами отговариваются..

– Ну, что ж, – Матвей развёл руки в стороны, – в долг, так в долг. Семьи нет – мне и нечем крыть.

18

Августовское солнце дарило горячие дни. Глубокое небо, казалось, всецело поглощало душу. Оппман так и тянул взгляд за горизонт. Опять вспоминал тридцатый год.

…Кунцево… такие же вот ребята были… такие же… Молодые, задорные, гарцующие… гибкие.. тонкие… радующиеся… Кораблик повинуется их командам, а бесконечное пространство позволяет шумно резать его толщу и иногда вторгаться в те высоты, где правят небеса.

Оппман смотрел, как роскошные белые облака, гуськом, в профиль будто лебеди, грудью вперёд, быстро и мощно плыли в насыщенном голубом небе.

…Облака на коне!.. Помню, как Гудованцев, – вот позёр, – насмехался тогда над Дёминым: «Ну, уж прям так… облака… Человек на коне! Человек правит миром, а не какие–то облака. Да и что такое эти облака? Абстракция!»

И вот… теперь новая молодёжь. Только недавно выпустились из нашего Дирижаблестроительного. Ничего, освоятся с «Вэ–десять».

Оппман посмотрел на них. Никитин стоял возле штурвала глубины, Василевский деловито пересталял штурвал направления, изредка сверяясь с приборами. Интересно, у них такие же чувства? Молчаливые…

Пролетали поля. С высоты двухсот метров хорошо просматривались полосы скошенной травы. Покос шёл вовсю.

– Так, где летим? Бескудниково? – Оппман сверялся с картой. По памяти замкнул населённые пункты в кольцо. – Пару кружочков сделаем. Давно этот «Вэ–десять» не поднимали. Уж не помню, после погибшего Лянгузова летал ли кто?

Порыв ветра чуть колыхнул гондолу. Оппман обернулся на двух бортмехаников, притихших около панели управления клапанами. Нужно обучать. Вроде и отбор среди них проводил, да всё равно как–то… Катастрофично наше дирижаблестроение развивается… лучшие кадры погибли… полгода прошло… Кто там из них остался? Устинович, Ободзинский, Почекин… девчата… слава богу, ничего с ними не случилось.

Резкий толчок вверх заставил Оппмана ухватиться за поручень. Испуганно шарахнулись в разные стороны остальные. Корабль потянуло вверх и нос стал задираться. Ух… какой сильный поток!

Никитин вцепился в штурвал глубины, снял блокировку, упёрся взглядом в высотомер. Через пару секунд Василевский выкрикнул: «Командир, на сто метров вверх протащило!»

– Ничего, Миша, выправим, бывало такое, – Оппман держал голос уверенно. – Жеглов, добавь оборотов на моторе.

От выкрика Оппмана, будто пробудившись, Крестов подскочил к рукояткам управления – молодым не особо доверял. Переставил рукоятку на несколько делений. Гул моторов усилился. Два М–10 работали уверенно.

– Крестов, я же Жеглову приказал. Необходимо, чтобы он учился, – Оппман недовольно цыкнул на Крестова, затем повернулся к Никитину: – Сергей, положительный дифферент убирай и выходи на высоту двести пятьдесят метров.

Никитин осторожно поворачивал штурвал, вперившись взглядом в стрелку высотомера.

Боится, первый раз такое! Оппман усмехнулся, вспомнил – когда–то и сам боялся не меньше.

– Командир, сверхдавление в оболочке не падает, очень быстро вверх ушли, почти сто метров… клапаны должны стравить избыток… да, вот и сейчас.., дифферент выбрал, а… – Василевский не то рассуждал, не то утверждал. Окончание фразы потонуло в гуле моторов – Оппман открыл окно гондолы.

– Да прибор, наверное, неисправный. – Оппман постучал по стеклу манометра. Стрелка, подрагивая, слегка прыгала влево–вправо. – Нет, вроде исправный.

Корабль вышел на высоту двести метров, но нос корабля опустился. Ревущие моторы и максимально отклонённые «на посадку» рули высоты, как могли, противостояли подъёмной силе.

– Хотя стоит проверить… – Оппман прокручивал в голове варианты: – Лёня, посмотри, клапаны у нас срабатывают?

– При таком давлении, они автоматически должны открываться, – на лице Крестова читалась озабоченность.

Как только нос корабля выровнялся, Оппман скомандовал:

– Уменьшить обороты мотора.

Через пару минут корабль снова подхватил поток, снова подбросило, но не так неожиданно. Никитин, в этот раз, действовал решительнее – уверенно опустил рули высоты. Снова пришлось увеличить обороты мотора.

– Что–то Крестов не возвращается, – Оппман поглядывал в сторону шахты в оболочке, – может, действительно, клапаны? Посмотрел на манометр – стрелка отклонилась правее.

– Так, ребята! – Оппман кивнул бортмеханикам, – Полезайте в шахту. Передадите Лёне, буду выпускать давление тягой, пусть наблюдает!

Платонов и Сидоров скрылись в вертикальной трубе.

Оппман положил руку на рукоятку рычага управления клапанами.

Из шахты, по цепочке голосовой передачи, донеслось: – Готов наблюдать!

Оппман перевёл рычаг до середины и остановился.

Из шахты ответа не последовало. Оппман вывел рычаг на упор. Стрелка манометра немного отклонилась влево.

Из шахты донеслось:

– Едва свист газа слышится, второй клапан вообще не открывается!

– Плохо дело! – Оппман посмотрел на Василевского. Корабль, только выведенный на двухсотметровую высоту, снова подбросило. В этот раз с полными оборотами двигателя.

– Газ на солнце быстро расширяется, да еще в высоту задёргивает… – Оппман мучительно искал решение.

Резкий хлопок оглушил.

Оппман дёрнулся. Василевский ладонями попытался успеть прикрыть уши, но осознал безрезультатность этого действия, снова стиснул штурвал. Вывел рули на максимальный угол, пытаясь удержать минимальный дифферент.

Из шахты донеслось:

– Нос порвало!

Василевский кинулся к окну, посмотрел наверх.

– Командир, носовое усиление смяло… Полощит!

Гондолу начало кренить. Из шахты вылез Жеглов. Испуганно озираясь, шагнул к части гондолы, находившейся выше.

Оппман подбежал к рычагу сброса водяного балласта. Отчаянно дёрнул. Заслонка с шумом открылась. Посмотрел на высотомер. Высота уменьшалась.

– Парашю… – Оппман вытянул руку в сторону дальнего угла гондолы.

Василевский подбежал к ящику с парашютами. Остервенело стал выдёргивать мешки из ящика.

– Надевайте, может успеем! – Оппман подбежал к пульту управления моторами. Отключил. Гул моторов постепенно стих.

– Командир, надевайте парашют! Те, кто в шахте, уже не успеют, пусть там остаются, на подушках баллонов может… – Василевский подтащил парашют к Оппману.

– Высота пятьдесят метров! Прыгай! – Оппман подталкивал к люку гондолы Жеглова. Василевский прыгнул сам.

Оппман посмотрел вниз, поставил ногу на ребро люка… замер… руки судорожно сжали поручень.

Дирижабль отвесно падал. Земля стремительно приближалась.

Не успеть!

Оппман не выдержал – зажмурился.

19

Борис про себя повторял слова, час назад зачитанные ему в кабинете следователя, спокойным обыденным голосом делопроизводителя. Мнение прокурора: «В отношении Катанского и Гарфа дело прекратить за отсутствием улик для обвинения и из–под стражи их освободить». Вот так. Как будто и не было трёхлетнего издевательства.

Борис подошёл к железной двери и протянул пропуск охраннику. Лязгнули затворы и Борис заставил себя ступать более решительно, тем более, что увидел в конце коридора окно без решёток, через которое скользил солнечный луч. Борис ускорил шаг, словно опасаясь, что не успеет выскочить из заточения. Или, может, увидев его нерешительность, кто–то подумает, что не очень–то и хочет этот человек покидать суровое заведения. Осталось пройти метров пять небольшого расширения с деревянными стульями вдоль стен – и он на улице. Но перед дверью увидел женщину, казалось, поджидающую именно его. Луч солнца ударил в глаза, отчего пришлось их напрячь: – Уж не Вера ли пришла встретить? Нет, как она могла узнать? Следователь сказал, что прокурор только что вынес решение и приказано освободить немедленно.

Женщина поднялась со стула. И Борис узнал… мать Харабковского… да, когда–то доводилось бывать у них дома… Борис, находясь в следственном изоляторе, пытался узнать, слышал ли кто–нибудь о Харабковском, но никто не знал. Хотя ведь все следователи строили обвинения на показаниях Харабковского.

– Не знаю, зачем, но хотелось посмотреть на вас. Мне сказали, сейчас выйдет… – женщина держала в руках бумагу, – сказали, что вы интересовались, где мой сын… Вот где! Два года запросы делала, всё не отвечали, а сегодня сказали – есть информация. Вашу фамилию упомянули. Я помню вы с моим сыном вместе работали… – Женщина устало протянула Борису серо–жёлтый лист бумаги.

На официальном бланке запроса, в самом низу, значилось: «В/колл В суда 17/9–38 к ВМН». Борис похолодел. Высшая Мера Наказания. Далее страшная фраза – «Приговор привед. в исполнен.» и фиолетового цвета факсимиле – штамп. Как всё быстро – времени нет выписывать буквы. Сокращения…сокращения… сокращения жизни человека.

В голове у Бориса стремительно носились мысли. А ведь Ваську Рютина в это же время к ВМН приговорили. Только о нём многие знали. Там вроде просто. Сын от отца недалеко ушёл. Все знали: Мартемьян Рютин в открытую против Сталина выступал. Ясно было, что не жилец и его сын… поговаривали: «Странно, что сына не трогают». Тронули, и для многих не очень–то в диковинку…

Борис боялся оторвать глаза от бумаги. Всё же пересилил себя – посмотрел на женщину.

– Я всё понимаю, – она едва шевелила сухими губами, – почувствовала ещё год назад, видишь, отплакала своё, – действительно, её глаза были сухие. – Про тебя у людей спрашивала, мог ли плохое для моего сына сделать. И все говорят: «Нет!». Вот и размышляла, где ошибку совершила в воспитании? Ведь для нашей семьи, революция – дело всей жизни было. В идеалах жили, в идеалах запутались. А ты, вероятно, мимо этих всех идей прошёл?… Вот и зацепило не очень.

Борис не решался идти к выходу. Слушал… Женщина говорила и говорила… идеалы… цели… средства… доверие… Снова: средства – достижения – цели. Видимо, давно не было у неё собеседника. Наверное, многие от неё шарахались. Высказывания на грани. И даже здесь, в недрах исполнительной системы…

Наконец, она выговорилась.

– Спасибо, теперь ведь мне не с кем поговорить, – женщина спрятала страшную бумажку в карман, тронула Бориса за плечо. – Такая жизнь. Ничего, держись, парень,.. держись… Ну, ладно, ступай… а то вижу и не решаешься… выше ворот и держись!

20

– Да–да, это начальник Аэрофлота Молоков написал, – Ободзинский кивал в ответ на недоверчивые взгляды Почекина и Митягиной.

Устинович мрачно зачитывал докладную записку на имя Молотова.

«Ознакомление с состоянием работ убеждает в полном срыве решения партии и правительства по этому вопросу. Созданные на базе бывшего Дирижаблестроя самостоятельные организации… за эти годы не только не укрепились, но наоборот находились и находятся в глубоком прорыве, чему немало способствовали враги народа, пробравшиеся в руководство этими организациями (Хорьков, Путилов, Харабковский, Адамович, Куц и др.). Созданные организации не сумели решить ни одной задачи, оставшись в техническом и эксплуатационном отношении на уровне 1936 г. Затраченные по одной только производственно–технической базе 100.000.000 рублей не дали никаких ощутимых для страны результатов.

Созданное Управление воздухоплавания в системе Главного управления Гражданского воздушного флота оказалось неспособным создать перелом в вопросах эксплуатации дирижаблей, и по своему техническому состоянию не только не подвинулось вперёд, а наоборот значительно деградировало, и на сегодняшний день находится на уровне первых лет эксплуатации дирижаблей».

– И что он хочет? Всё свернуть? – Ободзинский импульсивно теребил волосы на голове.

– А ты что, не понял? Это же ясно! – Почекин встал, достал из планшетки ещё один лист бумаги. – Разные слухи ещё с весны тридцать восьмого года ходят. Думаю, у нас последняя надежда только на товарища Сталина. Поэтому… ну, наверное, никто из вас возражать на будет… Вот письмо… Читайте и подписывайте.

Положил бумагу перед Устиновичем.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

В Аэрофлоте и некоторых других организациях распространено мнение, что дирижабли, потребовав очень больших вложений, ничего не дали стране. В части больших вложений – это неверное мнение. Малые дирижабли сами по себе потребовали бы во много раз меньше, чем было израсходовано, если бы правильно использовались предоставлявшиеся Правительством кредиты. Для эксплуатации наших дирижаблей не нужен целый город с населением в 10.000 человек, выстроенный в основном за счёт воздухоплавательных средств в Долгопрудной; не нужен солидный завод, ставший сейчас авиационным. А основные затраты падают именно на эти объекты и на содержание в течение ряда лет лишних, незагруженных работников из–за плохой организации дела и раздутых штатов.

Наконец, дорогой Иосиф Виссарионович, мы просим Вас поддержать нашу просьбу перед Правительством – доверить нам самим эксплуатацию наших двух–трёх дирижаблей в виде последнего опыта – в течение ближайшего года. Мы понимаем, что в свете складывающейся международной обстановки государство наше должно мобилизовать все свои ресурсы, и поэтому обязуемся работать с наименьшими затратами и наибольшей отдачей.

Мы обязуемся в течение испытательного срока доказать полезность наших дирижаблей для страны, применив их с должным эффектом в производственных полётах по борьбе с малярией, по аэротаксации лесов, по конвоированию лесов от пожаров.

Мы обязуемся быть готовыми к переброске дирижаблей на побережье любого из наших морей для оборонной работы – если того потребуют Партия и Правительство.

Мы обязуемся летать безаварийно, интенсивно и экономно.

Мы обязуемся работать с полным напряжением всех наших сил, знаний и способностей, чтобы доказать полезность в СССР дирижаблей, которым мы отдали всю свою жизнь, чтобы оправдать Ваше, Иосиф Виссарионович, доверие – доверие Партии и Правительства.

Дорогой Иосиф Виссарионович, для реализации наших обязательств мы просим Правительство и Партию сохранить в СССР хотя бы небольшую дирижабельную лётно–эксплуатационную ячейку, доверив ей 800 тысяч рублей государственных средств на 1940 год, из которых значительная часть может быть восстановлена.

Эти расходы сохранят государству миллионы рублей, вложенные в подготовку лётных кадров дирижаблистов, в земное оборудование, в дирижабли – в их только что выстроенные оболочки, которые через 3–4 года складского хранения не будут пригодны для лётной эксплуатации.

Главное же – эти расходы позволят с пользой для государства сохранить основные кадры дирижаблистов и поддерживать их лётно–эксплуатационную квалификацию, пока международная обстановка и экономические условия СССР не дадут возможность реализовать созданный /в эскизном проекте/ инженерами завода № 207 исключительный по своим качествам, быстроходный /скорость 180–200 км/час/ дирижабль СДЖ–60, могущий открыть новую эру в воздушном транспорте, могущий за пятьдесят часов доставить из Москвы на Дальний Восток пятьдесят пассажиров и двенадцать тонн грузов, при себестоимости пассажирского билета равной стоимости проезда экспрессом из Москвы во Владивосток.

Командир дирижабля, налёт 2200 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет ПОЧЕКИН

Командир дирижабля, инженер, налёт 950 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 9 лет УСТИНОВИЧ

Командир дирижабля, инженер, налёт 800 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет ОБОДЗИНСКИЙ

Командир дирижабля, налёт 1500 часов, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 8 лет БУРЛУЦКИЙ

Командир дирижабля, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 10 лет МИТЯГИНА

Пилот дирижабля, парторг Эскадры ТАЛАНОВ

Инженер–дирижаблист, воздухоплавательный, учебный и производственный стаж 16 лет ТАРАПКИН

Пилот дирижабля БЕЛКИН»