1

– Давай, давай! Зал–ла–с–зь–те! – Нобиле старательно выговаривал новое для себя русское слово и сопровождал этим «залазьте!» каждого, обременённого парашютом, члена экипажа, переступавшего порог гондолы. Те, казалось, виновато посматривали в ответ, выражая на лице: «Такие правила. Приказ вышел, теперь на испытаниях – только с парашютами. Да, синьор, вы ведь можете не подчиняться, а мы так не можем».

Гондола отяжелела и Нобиле вытянул руку в сторону мешков с балластом. Старший из стартовой команды кивнул, подозвал нескольких человек. Неспешно, по очереди, освободили горловины мешков.

– Ещё! Ещё! – деловой тон старшего стартовой команды понравился Нобиле. Правда в Италии такие манипуляции проводили военные морских сил в строгой военной форме с фуражками, украшенными развевающимися на ветру ленточками, отчего каждый подъём дирижабля казался праздником.

Первый полёт «В–6» и такая обыденность. Замызганные ватники, грязные сапоги, а у тех, что на поясных вдали стоят, полуразвалившиеся лапти и драные фуфайки. Оборванцы! Начальник порта пояснил, что солдат забрали на подготовку ноябрьского парада в Москву и пришлось из мастерских народ собирать. Что ж поделать…

Но настроение у Нобиле всё равно было отличное. Это сколько времени прошло, что не командовал полётом. С двадцать восьмого года, с последнего дня «Италии»… шесть лет!

Дирижабль дёрнулся. Медленно приподнялся от земли на десяток сантиметров. Стартёр подошёл к гондоле, подставил плечо, без труда приподнял огромный стометровый дирижабль. – Хватит! Отлично! – порадовался результату.

Нобиле выпрямился. Поправил френч. Стартёр отошёл в сторону.

– Моторы! – Нобиле вывел руку в сторону машинного телеграфа, обеспечивающего связь с моторными гондолами. Паньков набрал на пульте команду «Запустить моторы!»

Гул двигателей нарастал, заглушая разговоры среди стартовой команды. Кормовой двигатель загудел ровно, к нему присоединились два бортовых.

– Исправно! – с моторных гондол по телеграфу поступили ответы.

Нобиле кивнул Панькову, приподнял руку ладонью вверх, плавно покачал, призывая к подъёму. Паньков бодро озвучил в рупор: «Приготовиться к взлёту!». Нобиле высунулся по пояс из окна рубки, осмотрел нижнюю часть борта гондолы, убедился, что вблизи никого нет.

Стартер выкрикнул: —Приготовиться к вытягиванию поясных!

Нобиле повернулся к Панькову и коверканно бросил: «Да–вай!» Паньков срывающимся голосом прокричал в рупор: – Отдать корабль в воздух!

Стартовики на земле суетливо вытягивали из петель поясные канаты. Дирижабль поднимался.

Паньков несколько суетился, повторяя для штурвальных команды, которые отдавал Нобиле. Нобиле был спокоен. Он разместился позади штурманского столика, откуда хорошо просматривалась вся рубка управления. Только пару раз он чертыхнулся, когда по старой привычке искал штурвального высоты с правой стенки рубки. Уже и забыл, какие доводы приводили конструктора, когда уговорили переставить штурвал…

Гул моторов усилился и Паньков, стоявший на штатном месте командира, рядом со столиком штурмана, слегка подрагивающим голосом, передал команду штурвальному направления: – Выходи на линию Рогачёвского шоссе!

Штурвальный громко отвечал: – Сделаем, командир!

Наконец, по–очереди, члены экипажа стали стаскивать с себя парашюты. Нобиле подразнил:

– Спины мокрые! Где вы работали?

Напряжение спадало. Обычно этого нельзя допускать на первых полётах – ещё не облётанный корабль мог таить опасность, но Нобиле почувствовал, что корабль «В–6», построенный как улучшенный вариант «Норге» и «Италии», ведёт себя контролируемо.

Всё же, для полноты картины, решил осмотреть весь корабль и поднялся в киль.

Баки с горючим, развешанные по обоим бортам вдоль киля, на удивление, не мешали проходу. Пока корабль делает первые полёты – он пустой, но со временем проход будет захламляться всякими подручными инструментами, вспомогательными приборами и ещё чёрт–те чем, – от гамаков до подушек с одеялами, – создающим удобства для отдыхающих после смены членов экипажа.

Тусклых лампочек, развешанных вдоль прохода, не хватало чтобы оценить показания бензомеров. Бортинженер блуждал между баками, светил ручным фонариком, снимал показания. Нобиле заглянул в записи бортинженера, различил «плюсики» около надписей «равномерный расход», «центровка дирижабля в пределах допуска». Похлопал бортинженера по плечу и направился в сторону кормы.

Скрип шарниров, связывающих стрингеры и шпангоуты, сопровождал Нобиле, пока сбоку не показались дверцы, выводящие к моторным гондолам.

«Что ж, начнём с правой». Открыл. Высунулся… Воздух резанул лёгкие, хотя сегодня утром лишь слегка подмораживало. В голове проскочило: «Это с непривычки». Рядом с выходом висел запасной ремень с специальным замком под страховку. Нобиле обхватил себя поясом, пристегнул замок за страховочный трос. Держась руками за верёвочные перила, осторожно переставлял ноги, двигаясь по деревянным настилам. Неприятно покачивало.

Моторист, заприметив Нобиле, открыл дверь в моторную гондолу и уступил своё место, пересев на радиатор. Нобиле кое–как втиснулся в крошечное пространство. Выдохнул, посмотрел на приборный щит: слегка дрожащие стрелки приборов под стеклянными глазками. По выгравированным цифрам на шкале определил: счётчик оборотов, бензиновый манометр, масляный манометр.

Посмотрел через оконце на мерно вращающийся винт.

– Норма? – выкрикнул, наклонясь к уху моториста.

Тот закивал, перебивая рёв моторов, громко проговорил:

– Здесь как маленький островок у большой земли…

Нобиле сжал ладонь в кулак, выставив большой палец вверх, огласил:

– Норма! Мотор – Майбах! Германия! – похлопал моториста по плечу и полез наружу.

В левую гондолу решил не идти – увидел у двери бортинженера, махнул рукой: «Доверяю. Справишься». Сам спустился в рубку управления.

– Где Титина? – Нобиле озирался по сторонам, задавал вопрос штурвальным. Каждый отвечал: «Не знаю», но усмешка в их глазах выдавала заговорщицкую проказу. Нобиле, в раздражении, поджал губы: «Что такое, на Титину все обозлились…» Вспомнил, как вчера утром, в проходной Верфи, его остановили. Новый молодой охранник нервно выговорил: «Ваш пропуск?» Нобиле засуетился: уже полгода ему приветливо кивали в знак почтения, а этот вдруг… Неужели инструктаж с молодым не провели? Нобиле не сразу сообразил, где у него лежал пропуск. Нашёл в бумажнике. С удивлением посмотрел на свою несколько стёршуюся фотографию, протянул охраннику. Охранник вдруг заявил: «Пропуск на собаку есть?» Нобиле не понял вопроса, вернее, не мог сопоставить слова пропуск и собака: «Я пропуск показал. Собака моя», – для верности потыкал пальцем себе в грудь. Охранник вытянул руку в сторону Титины: «У меня приказ, никого без пропуска не пускать!» – посмотрел на Нобиле в упор и добавил, имитируя угрожающий голос своего начальника: «…смотри, чтобы даже мышь не проскочила…» Нобиле вспомнил, что на днях ему что–то говорили об ужесточении пропускного режима. Стал думать, как поступить: поднять скандал или разрешить мирно? Решение пришло извне: в проёме двери появился старший по охране и быстро устранил проблему. «Рядовой Климов, вы что, не узнаёте синьора Нобиле? У него особое положение». Климов вытянулся перед своим начальником, замямлил: «Да, да, понял… есть…а собака?» – «Что собака? Собаку тоже пустить».

…Нобиле поозирался, прошёлся вдоль гондолы, добавил металл в голос:

– Где Титина?

Послышался сдавленный лай. Нобиле забеспокоился, подался в сторону захламлённого угла. Лай доносился из холщового мешка. Освободил Титину. Та выскочила, извиваясь между ног хозяина, радостно завиляла хвостом.

– Кто это сделал? – Нобиле почувствовал, что исказился от злости.

Пришлось Панькову разъяснять:

– Вы когда на обход ушли, Титина стала бегать по рубке, а механик Мишка Никитин приборы открывал для регулировки. Титина детали стала растаскивать, хулиганить… пришлось посадить в изолятор.

Нобиле порывался найти Никитина, но Паньков, чуть ли не с радостью, ответил:

– Он клапаны на оболочке осматривает.

Нобиле почувствовал, что порыв гнева ослабевает и только досадно махнул рукой.

Паньков, между тем, понаблюдал за поведением высотомеров, компасов на приборных досках перед штурвальными, теперь остановился у столика штурмана. Штурман объявил:

– Планируемый круг завершили. Вот уже и наша база виднеется.

Паньков скосился на Нобиле. Тот в ответ кивнул, безмолвно соглашаясь на посадку.

Полтора часа полёта.

Нобиле про себя отметил: «Сумерки, а на поле ни одного мощного прожектора». По привычке стрельнул взглядом по штурвалам. – Метка горизонта… плохо видно! – для усиления своего замечания поманил Панькова, – командир должен видеть нейтраль штурвала.

– Зачем? Штурвальные по приборам ориентируются и докладывают, – Паньков пожал плечами.

– Командир… контроль всего… Полный контроль… Командир отвечать за всё.... – Нобиле разволновался, забыл пробовать подбирать правильные окончания слов. – Надо… Привяжи метки… Верёвочки красные привязать!

– Я понял! – Паньков пытался успокоить, – К следующему полёту всё будет.

Нобиле смотрел в сторону земли. Через минуту стал говорить более связно:

– Помню… на «Италии»… девушки… Город Столп… Девушки подарили игрушки… мягкие медведь… маленький медведь… два на цепочка… я привязал на штурвал. Очень видно… Один – белый, второй – чёрный… Подъём – Спуск… Хорошо видеть… – Нобиле показывал руками, как игрушечные медвежата, подвешенные к штурвалу, перемещались, один вверх, другой – вниз.

Вдруг из верхнего люка свесилась голова Ободзинского. Он, не утруждая себя спуститься по лестнице, выкрикнул:

– Эй, кто там из вас промахнулся мимо дырки? Чего за водой к радиатору лень было сходить – дерьмо смыть?

Не получив ответа, Ободзинский недовольно пробурчал:

– У кого понос – на ведро садитесь, если в дырку не попадаете!

– Иван, мы на посадку идём. Не до этих разборок сейчас, – Паньков рявкнул. Перебегая между штурвальными, он сверял показания приборов.

Нобиле понял о чём речь и решил разрядить обстановку.

– История была на «Италии»… Такой Биффи был… У нас туалет был… сиденье и отверстие в воздух… «пленэр» называли… Биффи не добежать… на сидушку… – Нобиле вспомнил словечко домработницы Нюры, – …нагадил… Чечони говорил: «На удачу!»… нагадил в дирижабль… смеялись… не помогло… «Италия» погибла.

Посадочная площадка, обозначенная на поле в виде буквы «Т», из лоскутков белой материи, стала видна отчётливей. Рядом, – тоже из белых кусочков, – цифры, обозначающие скорость ветра на земле. Сходящимся клином выстроилась гайдропная команда, вторая, – основная группа швартовной команды, – подальше.

– Вроде на земле готовы! – Паньков посмотрел на Нобиле.

– Нет цифр температуры и давления, – Нобиле потыкал в сторону буквы «Т».

– Зачем? И так знаем – взлетали час назад, – Паньков развёл руками. – На посадку? – видимо вспомнил указание начальника Дирижаблестроя, когда тот собирал их перед полётом: «Нобиле лично, как шеф–пилот, должен посадкой командовать».

– Сигнальный флаг! – Нобиле подбежал к окну и сбросил красную широкую ленту с грузиком. – Спуск! Дать пять–ть–де–сьят метров, – не без труда Нобиле отдал команду штурвальному глубины, взглядом направил Панькова к телеграфу связи с моторными гондолами.

– Хм, контрольный круг перед посадкой не сделали, – прошептал Паньков. Нобиле услышал, понял, но решил не реагировать.

Дирижабль плавно снижался, аккуратно подходил к букве «Т».

– Мотор тише! – Нобиле поприжимал ладонь в воздухе перед Паньковым. Тот отреагировал – набрал мотористам команду «Обороты на минимум!»

Почти безветренная погода помогала без суеты идти на посадку.

– Пятьдесят метров! – выкрикнул штурвальный глубины. Нобиле быстро оценивал обстановку, периодически высовываясь в окно рубки.

– Сбросить гайдроп! Заглушить моторы! – Нобиле скомандовал, и тяжёлый гайдроп, поданный из нижнего люка гондолы, через несколько секунд уже подхватили на земле несколько десятков человек.

– Газ… мало… стравить! – Нобиле решил для первого полёта действовать наверняка. Паньков кивнул, тоже, видимо, почувствовал, что перестраховка не повредит. Немного сдвинул рукоятку принудительного открытия газового клапана.

Дирижабль грузно ткнулся на амортизаторы, установленные на дне гондолы. К гондоле подбежала часть швартовной команды, рассредоточилась вдоль борта, удерживая дирижабль за поручни. Другая часть команды разбирала поясные и причальные канаты, развешивала мешки с балластом.

И вот теперь Нобиле испугался – увидел хлынувшую к дирижаблю толпу встречающих.

Несколько сотен человек. По полю разнеслось громкое «качать!».

Десятки рук подхватывали одного за другим членов экипажа и подбрасывали в воздух.

2

Сытный обед приятно согревал, что усиливало желание Трояни выговориться:

– Ведь посмотреть, что у русских, что у нас, дело до пассажирских перевозок так и не дошло. Затея ничем хорошим не увенчалась. Только и можем, что поразвлекаться и бросить.

Шакка слушал спокойно, прижмурив в улыбке глаза и поглаживая белоснежную кошку, пригревшуюся у него на руках. Трояни вовсю распирало:

– Посмотри, у немцев какие цеппелины! Грандиозные, величественные, с дорогим внутренним убранством. Это, как раньше, богатые дилижансы. А здесь, что получается? Обшарпанные полуразвалившиеся коляски, запряжённые взбудораженными клячами, да возницы – весёлые «ваньки», правящие по кривой размытой дороге.

Эмоциональный порыв Трояни прошёл и он стал говорить спокойнее:

– Ладно, дотяну как нибудь. Полгода до конца контракта осталось. Харабковский полностью на себя взял постройку «Вэ–семь–бис», теперь он – главный конструктор. Мне приказал проект высотного дирижабля для военных целей набросать. На самом деле, глупость, думаю, военные тоже об этом знают. Многим понятно, что надо на самолёты переключаться. Я, ещё в молодости, чувствовал… с опаской относился к этим пузырям с взрывоопасной смесью. Да ещё эти огромные эллинги–сараи с армией людей для обслуживания. Завести и вывести дирижабль – целая история, того и гляди шарахнет оболочка о двери при порыве ветра и вспыхнет. Возня с ними , как с беременными женщинами.

Трояни сделал паузу, попробовал изобразить на лице улыбку и переменил тему.

– Выручили меня твои обеды. Я ведь не очень люблю нарушать чужие устои, но без обеда трудно. В Тушино кормили неплохо, а как приходится в Долгопрудную ехать, так здесь обеды в столовой… жир сплошной… Один раз, чуть задержался в мастерских, пришёл поздно… из котла мне слили остатки… а ведь мой любимый картофельный суп был… а на дне … представляешь… три сваренных рыжих таракана. И не понятно, то ли специально для наваристости, то ли случайно…

Шакка пододвинул к Трояни банку с вареньем, ломоть белого хлеба и сливочное масло.

– Сейчас чай заварю, – Шакка аккуратно переложил кошку на стул, сам встал, чтобы вскипятить воду, попутно решился немного разбавить монолог Трояни.

– А я, наоборот, хотел чтобы мне контракт продлили. Думал, поработаю. Но тут Лифшиц доложил начальству, что русские уже всему научились у итальянцев. Говорит, посмотрите – мы сами раскроили две оболочки. И так быстро у них решение созрело. Вызвал меня начальник Дирижаблестроя и всё… Правда сразу уплатили полную сумму, причитавшуюся при разрыве контракта. Так что я быстрее тебя уеду в Италию.

Трояни хмыкнул и стал излагать своё видение ситуации:

– Особая у них тут атмосфера. Какая–то военно–политическая форма управления. Не как в нормальном мире, где один руководитель, который однозначно задаёт темп работы и ты, как наёмный работник, решаешь, будешь ли с ним работать или лучше сменить организацию. Здесь же, в каждой организации правит некий треугольник – администратор, представитель профсоюза и представитель партии. И обычно эти трое совсем некомпетентны. Администратор назначается по своим прошлым революционным заслугам, представитель партии – это агитатор, никогда в жизни не работавший, а представитель профсоюза так вообще пустышка, но всегда что–то вякает ни о чём.

И удивительно, ответственность за все провалы несёт администратор, остальные двое обычно в эти провалы только помогают зайти. Да ещё ситуация усугубляется, тем, что директора никто не спрашивает, может ли он в реальности выполнить планы, которые в неких высоких кабинетах написали. Ему приказывают, он должен выполнить, иначе понесёт наказание – тогда какой он партиец? – он контрреволюционер–оппортунист! И этот «провинившийся», чтобы наказание оттянуть, делает подлог и реальные результаты всё более отстают от нарастающих планов. На бумажках–отчётах ведь успеваешь, а в реальности – пустышка. И вот уже план пятилетки на радостях делают трёхлетним. Посмотри на безумный план по строительству дирижаблей! И что на самом деле получили за три года? Только один дирижабль и тот копия итальянского «Эн–один».

Здесь такая бюрократическая цепочка сложилась, что невозможно разобраться как оборудование и материалы доставляются. Всё переплетено и запрятано, кивают друг на друга, перекидывают проблемы, досконально определить ответственного невозможно.

Трояни намазывал маслом хлеб и вываливал доказательства своих выводов, накопившиеся за несколько лет наблюдений.

– А те двое, что приставлены к несчастному директору, только и делают, что требуют результатов, указанные в планах, фиксируют ошибки, которые директор насовершал, или изобличают обходные пути по которым тот доставал что–то нужное для производства, а потом, в момент подведения итогов, всё это предъявляют проверяющим, свалив всю ответственность на него… а сами остаются в стороне.

Комиссия из рабочих два раза в год оценивает реальную ситуацию и указывает на невыполнение планов. Но никто не смеет указать, что сама система порочна и вину возлагают на этого самого директора. Посмотри, за три года сколько начальников Дирижаблестроя сменили. – Трояни загибал пальцы, – Пурмаль, Фельдман, Матсон, Флаксерман. И так внезапно исчезали… Сегодня сидят за столом до самой ночи и спешат выполнить работу, а на следующий день их уже нет…

Трояни подёргал головой, как–бы подтверждая, что не может понять такого рода смирение.

– Откуда такое спокойствие перед неминуемым… славянский темперамент, что–ли? Можно ли представить, что итальянец будет таким спокойным, когда узнает, что через несколько дней его уволят. Уволят… хм… вернее, уберут… куда их там убирают? В тюрьму, в Сибирь? Размышляешь и не поймёшь, как такое получается… вереница… по очереди друг друга изобличают… и на их место.... как будто и не видели, что тем головы срубают.

Шакка наливал заварившийся чай в стаканы и хмуро посматривал на разгорячённого Трояни.

– Да, Феличе, нехорошая атмосфера. Я, когда был погружён в работу, не очень–то задумывался, но как мне сообщили, что больше во мне не нуждаются, то тоже по сторонам засматриваться стал. Нищета–то ведь повальная, а всё смотрят куда–то ввысь.

Трояни черпанул ложкой вишнёвого варенья, отправил в рот и отхлебнул чая. Быстро проглотил. Боясь что мысль улетучится, продолжил

– Ну, если Сталин смотрит, то и остальные должны смотреть. А по поводу бедности… всё никак не забуду. Где–то, год назад я заказал снабженцам новый прибор, а никак всё не присылают. Я – на взводе, надоело дедовским способом измерять. Не выдержал, сколько можно издеваться, пошёл к Флаксерману. Чуть ли не бегу, – Павловна не поспевает за мной, – так меня это допекло. Флаксерман принял нас, посадил напротив, перед своим столом. Я собираюсь с мыслями, как начать и уставился на его кожаный портфель на столе. Смотрю, а мысли… Флаксерман заметил куда я смотрю и просит Павловну, чтобы перевела. Та говорит: «Это значок ЦАГИ, такой институт в СССР есть…» Я только сейчас и заметил значок, а смотрел–то на боковую сторону этого старого коричневого портфеля, истрёпанного до состояния убожества. Длинный край полностью разорван и хозяин поддерживал его состояние какой–то полуржавой проволокой. Примотал чтобы полностью не распался. Смотрел я и думал, какой я тут современный прибор хочу выпросить когда начальник Дирижаблестроя с таким портфелем ходит. Какие тут вообще могут быть разговоры о перспективах? Из итальянцев, похоже, только Нобиле ещё верит, что здесь что–то получится.

– А разве Нобиле не чувствует, что всё идёт к чертям? – Шакка стал заваривал ещё порцию чая.

– Нобиле – это ж, sancta simplicitas – святая простота, как сказал Ян Гус, сгорая на костре, когда какая–то старушка в своём религиозном усердии подбрасывала в костёр охапку хвороста, – Трояни злорадно озвучивал неподтверждённую историческую версию.

Шакка рассмеялся.

– Кстати, а из–за чего, всё–таки, Нобиле так на тебя обозлился?

– Думаю, потому, что я поставил под сомнение его затею с дирижаблестроением в России, что засомневался в его способностях, как руководителя. И это ещё больше усилилось, когда он почувствовал, что я оказываюсь прав. Зыбкая почва… да ещё и мировая тенденция – дирижабли проигрывают самолётам.

Трояни задумался, подыскивая аргументы.

– С таким его характером… Маниакальное желание править. Помню, на льдине, когда первый поисковый самолёт увидели, обрадовались, привлекать криками пытались, махали руками. Так Нобиле, услышал, выполз из палатки. Со сломанной ногой, одна рука толком не действует, а всё за своё – командовать. Бегоунека заставил лезть на высокую, остро торчащую льдину. Тот лезет, соскальзывает… ободрался весь, окровавленный, но лезет под крики Нобиле. Можно подумать, именно, с этой трёхметровой льдины нас бы заметили. Остальных тоже гонял. И ведь слушаются, бегают. Что–то такое у Нобиле свыше… от Бога, что–ли.

Трояни сделал паузу. Вспомнил, дорассказал:

– Да, безуспешно тогда, с самолётом вышло. Не увидели нас. После, когда я фотоснимки с самолёта смотрел, – ужаснулся, – переплетение чёрного и белого – трудно вообще что–то распознать внизу. А уж нашу палатку… это сначала, когда фуксином облили, она вроде красная была, а потом бурая стала. Чудо что нас вообще тогда спасли…

3

Всякие митинги в механическом цехе Матвей недолюбливал – слишком много лозунгов и мало толку. Хотя, в этот раз, он слушал внимательно. Не то, чтобы он верил каждому слову, нет, просто казалось, Харабковский говорил дельно. Резкие нотки в голосе и напористый взгляд больших глаз подавили всех, кто пытался перешёптываться о насущных домашних неурядицах. «Много сегодня народу с других цехов пришло», – Матвей про себя проворчал и потеснился, пропуская очередных желающих подойти ближе к трибуне.

«Несмотря на значительные достижения в рекордных сроках постройки корабля, нельзя однако, замалчивать целый ряд имевших место организационных и административных неполадок, устранение которых даст несомненно больший эффект. И это тем более необходимо сейчас, когда на постройку и сборку корабля "Вэ–семь–бис" отведены довольно сжатые сроки», – Харабковский с возвышения трибуны смотрел поверх нескольких сотен голов.

Рядом с Матвеем дряхлый мастер Лексеич, покачивая головой, клиросным тенорком высказался:

– Опять будут склонять на штурмовщину. Первый дирижабль гнали–гнали и загнали… сгорел на работе.

Лексеич попытался гыгыкнуть, но не получил поддержки со стороны соседей, тем не менее, съязвил:

– На бис значится выходим… – и замолчал.

«Да, постройка будет протекать в неблагоприятных условиях, – Харабковский возвысил голос, – вот, некоторые товарищи говорят, что уже мы имеем опыт и корабль построим легко и спокойно за три месяца. Нет ничего вреднее таких разговоров. Люди забывают, что постройка будет протекать в зимнее время со всеми присущими трудностями, начиная от плохого отопления цехов и перебоев в подаче электроэнергии до срывов железнодорожного расписания»

Матвей смотрел на импульсивно жестикулирующего Харабковского, удивляясь: «Вот как заговорило начальство!» Рядом стали шептаться:

– …боится, как бы не вышло как с оболочкой «Вэ–пять», когда зимой клеили…

– …так это у баллонного цеха будут проблемы…

– …а потом киль будем выворачивать, чтобы под оболочку пригнать… проходили.

«Производственный отдел уже сдал уточнённую заявку на материалы для корабля. Дело за снабженцами. – Харабковский, видимо, осознал, что к механическому цеху это не имеет отношения, но решил продолжать. – Да, за снабженцами много задержек, И я обращаюсь к цехам. Рабочие! Требуйте и вы со своей стороны, чтобы снабженцы шевелились, чтобы своевременно заготовляли материалы, инструмент и нормальные детали».

Матвей ухмыльнулся, подумал: «Тут уж не до нормальных, они хоть какими и то не могут снабдить», – и только спустя пару секунд понял, что тот имел ввиду под нормальными деталями стандартизованный крепёж.

Харабковский углублялся в совсем уж мелкие случаи. Матвей теперь не особо слушал, повернул голову в сторону небольшой группы у импровизированной трибуны. Вынесли красное знамя. Суетливо выстраивался оркестр, мешая друг другу массивными трубами.

Матвей вполуха воспринимал лишь те фразы, которые Харабковский почти выкрикивал: «О–Тэ–Ка должен наладить своевременный и качественный контроль… бюро приспособлений и инструмента, заготовьте своевременно приспособления и инструмент… сквозной план – закон и основа организации всей работы.

Лексеич рядом шептал:

– Да не получится так быстро, – поглядывал на Матвея, видимо, желая вызвать того на диалог.

Матвей, в ответ, рявкнул:

– Чего ты, проверяешь меня, что–ли, провокатор?

Лексеич шарахнулся в сторону:

– Да брось ты, проверять тебя, – и стал протискиваться в сторону.

Харабковский закончил.

Около трибуны начальники степенно поворачивались вправо и влево, безмолвно показывая друг другу какие–то знаки, распределяя очерёдность следующих выступлений. Наконец, роли распределили и на трибуну выскочил незнакомый Матвею политработник и зычным голосом протрубил:

«Товарищи, не забывайте, что в ознаменование геройских подвигов челюскинцев и благополучного их возвращения, корабль "Вэ–семь–бис" будет носить название "Челюскинец". Не опозорьте славное имя наших героев Арктики. И все мы хотим, построить этот корабль, невзирая на всё то, что случилось с первым образцом. Неудачи нас не сломят, и мы тоже геройски будем работать над созданием воздушного флота нашей Родины, нашей Ленинской эскадры. Большевики, комсомольцы, ударники! Слово наше, данное в социалистическом обязательстве, должно быть крепким словом».

У трибуны заметно обозначилась очередь из представителей разных цехов. Вперёд медленно вышагивал представитель отдела технического контроля. Нервно пригладил чуть с проседью негустые волосы и стал зачитывать заранее приготовленный текст:

«Право подписи рапорта об окончании в срок дирижабля "Челюскинец" любимому вождю товарищу Сталину и железному полководцу Красной Армии можно завоевать только тесной ударной работой, социалистическим отношением к труду. Для этого мы берём на себя обязательства: не задерживать приёмку деталей, не допускать ни одного случая брака по вине отдела технического контроля и… сдать нормы на значок "Ворошиловского стрелка"».

Аплодисменты были уже не такими громкими.

Следующим оказался кто–то из электроцеха:

«Наш коллектив отдела главного механика верфи берёт на себя следующие обязательства: не допускать простоев по вине электромонтёров, не делать пропусков по полит и техучёбе, каждый рабочий и служащий взял на себя обязательство сдать нормы Гэ–Тэ–О».

В паузе между выступлениями Матвею удалось выбраться из цеха. На немые вопросы встречных знакомых лиц он отвечал угрюмым:

– Нездоровится чего–то…

И он не врал. Добравшись до своей комнаты в бараке, прилёг и не вставал до вечера. В голову лезли всякие дурацкие мысли:

…Ну и чего я добился к двадцати шести годам? Ни жены, ни детей, только эти беззаботные дни – пить да петь. Я же ведь неплохо зарабатываю, мог бы и семью содержать. Вон ведь сколько баб здесь незамужних. Бери – не хочу! Да вот только, почему–то, не хочу… Антонина, вроде, ничего… понравилась… но я ей не понравился. Вот перебралась отсюда… да просто убежала. Конечно, чего не убежать, того и гляди кто–нибудь тиснет. А она не как все… Это не те обычные хабалки… А, вообще, кто она? Так никто толком и не узнал. Баб спрашивал, что с ней в цехе работают. Так тоже, говорят, сами не поймём, вроде и со всеми, а вроде и сама по себе… Странная, к мужикам не ходит. Тамарка вот говорит, что знакомая «в кадрах» посмотрела – незамужняя… И бабам, оказывается, тоже интересно. Манерная… вспомни, как тогда первый раз… как аккуратно за столом сидела. Наши вот локти на стол, пальцами хватают… А та, вилочку попросила, держит её как–то особенно, не как ложку… локотки под столешницей… скромная…

Грохот за стеной прервал мысли. Быстро же они там напились…

В комнату ввалился Пигарев, держа в одной руке бутылку водки, в другой стакан. За ним улыбался Краснов.

– Матвей, вот Краснов не верит, что ты заболел, – Пигарев дёрнул головой в сторону Краснова.

– Так ты налей ему, – Краснов потянул руку к бутылке.

– Нет, сегодня не хочу, – Матвей подёрнул щекой.

– Матвей, ребята обидятся. У них новоселье. В комнату, где жиличка была… туда заселяются…

Пигарев налил четверть стакана, протянул Матвею.

– Нет, не буду… там пейте, – Матвей рявкнул. Пигарев и Краснов попятились.

– Надумаешь, приходи, – Пигарев надеялся.

Но Матвею так и не удалось побыть одному в тишине – из комнаты напротив отчётливо слышался разговор:

– …да они, в первую очередь, этим инженерам ордера на обувь выдают. А я им говорю, посмотрите, ведь вы должны учитывать ударничество, социальное положение, да и вообще, я в экспедиции в Арктике на спасении челюскинцев был, а мне ни разу не распределили ордеров. А тут что? вот эти Макаровы – муж и жена – и одному и другому, – по ордеру. Что же это делается?

Матвей поморщился: «Опять этот Кармаков пришёл. Хорошо, что я не пошёл с ними сидеть».

– …всего лишь двести рублей получаю, хотя здесь с тридцать первого года работаю… Это ж надо так, ни одного ордера ни на что не получил…

Кармаков, наконец, замолчал. Теперь доносились лишь неразличимые бормотания и у Матвея снова закрутилось своё: «…в комнате Антонины… Недавно видел её в магазине, так… слегка кивнула и… всего лишь… Зря я тогда так напористо захотел её. Что ж, пьяный был… Да, вообще, дурак, когда пьяный. Вроде и понимаю, а тогда… а она ведь и не пила…»

Голос Кармакова хамски включился:

– …мы тогда во Владивостоке погрузились… грузчиков не дают, всё сами, а это шестьсот тонн… судёнышко такое утлое, «Совет» называется… после ремонта, да одно название – ремонт… а дирижабль в ящиках огромных, никуда не лезет… помнишь, как вдесятером на платформу железнодорожную затаскивали, пришлось подъёмник по–быстрому сколотить…

– Угу, – чей–то голос, вероятно Краснова, буркнул.

– Вот, а мы вручную, – Кармаков бравурно продолжал, – вышли, а там жидкие льды… поначалу интересно, бьют по бортам, жмут, и с каждым днём всё гуще… потом шторм… мотало два дня… все пластом лежат…

– Ха–ха, обблевали небось всё! – снова голос Краснова.

– Не без этого, – Кармаков, недовольный, что его прервали, стал говорить громче, – потом думали всё – щас разделим участь «Челюскина». Льды жмут и жмут… прибежал матрос, кричит: «Там вал свернуло на двадцать восемь градусов». Мы не поймём, что за вал, но страшно… Оказалось руль не перекладывается. Начали руль выправлять. Тут, слава богу, ледокол «Красин» показался. Довёл нас к бухте Провидения, а там уже спасённые челюскинцы нас встречают.

– Ну и как вы, расстроились?

– Бирнбаум, конечно, расстроился. Эх, говорит, даже дирижабль собирать не пришлось.

– Ещё неизвестно, как бы это получилось, на таких маленьких «Вэ–два» и «Вэ–четыре» в Арктике… – послышался глухой голос Пигарева, который Матвей плохо различал: вероятно, тот высказывал аргументы, что с ними могло стать, если бы они пытались спасать челюскинцев с дирижаблей.

– А дальше? – голос Краснова потребовал. – Я может в газету статью про это напишу.

– Дальше чего? – было слышно, как Кармаков рыгнул и продолжил рассказывать, – …в Уэллен…столица Чукотки… столица тоже мне… пара яранг, да пара домишек. Потом Петропавловск… там банкет челюскинцам уже приготовили… нам даже не налили… а потом в вагоны всё опять грузить.

Пауза. Наверное, пили.

– Да, вот такой конец… возили–возили ящики с «Комсомолкой», а сгорела вместе в «Вэ–пять» в родном эллинге…

Матвей поднялся, вышел покурить. Навстречу – двое с гитарой из соседнего барака. Матвей, пока курил и дышал воздухом у входной двери, сдался: «Да, сегодня, уже не уснуть, придётся идти с ними пить».

Зашёл в бывшую комнату Антонины. Клубы прогорклого махорочного дыма и туманные очертания пяти человек. Кармаков бесцеремонно распластался на лежанке, на которой раньше спала Антонина. Его не смущало, что можно лежать на белой простыне, не снимая сапог. Матвей поморщился и резким движением руки скинул ноги Кармакова с лежанки, да так, что Кармакова развернуло и ему пришлось привстать. Матвей скомкал простыню, бросил её к двери:

– Завтра отнеси в прачечную.

Пигарев протянул из дымной пелены стакан с самогоном. Матвей молча выпил, не закусывая. Присел на лежанку рядом с Кармаковым.

– Это самое… ты не очень–то, это самое… – Кармаков с опаской поглядывал на Матвея, почёсывая старую болячку на нижней губе.

– Суровый ты мужик, Матвей, – Пигарев забрал у Матвея опорожнённый стакан.

– Какой есть… – Матвей наблюдал за гитаристом, примостившимся на стуле у противоположной стены комнаты.

– Ты же знаешь, раз в месяц стирают… А я вот теперь соседом у тебя… переселили… говорят мешаю там… а как рабочему человеку отдыхать? Да, пьём, но ведь и работаем… и ещё, вот он… – Кармаков кивнул на заснувшего в полусидячем положении черноволосого парня, голова которого недвижимо покоилась на столешнице, – хотели его ударником сделать, так начальник говорит: «Куда такого пропойцу… С него и фотография в газету не получится…» – Кармаков захохотал.

Матвей посмотрел на зеркало на стене, за спиной спящего. Что же Антонина не забрала? Вот так… а я, дурак, специально ездил покупать… надеялся… что же она? Матвей вспомнил, как Антонина тогда негромко произнесла «спасибо», после того, как он закрепил петли зеркала двумя шурупами. Вспомнил, как небрежно она пригладила свои каштановые волосы и как её серо–зелёные глаза из зеркала почему–то устало смотрели на него.

Гитарные аккорды зазвучали сначала неуверенно, потом гитарист подобрал мелодию и Матвей узнал мотив «Мурки». Другой парень из соседнего барака запел.

«Здравствуй, Леваневский, здравствуй, Ляпидевский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай!»

– Нет, не так! – Кармаков, будто ужаленный, заорал: – «И за это орден получай!»

– Да подожди ты… продолжай, – Краснов сдержал Кармакова, рванувшегося накрыть струны рукой.

«Здравствуй, Ляпидевский, здравствуй, Леваневский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай.

Вы зашухерили, кораблик потопили,

А теперь награды получай.

Если бы не летчик Миша Водопьянов,

Не видать бы вам родной Москвы.

Плавали б на льдине, на своей машине

И как волки б ныли от тоски…»

– Ну–ка, ну–ка.. налей – налей… Так, играй, щас вспомню… – Кармаков, совсем не попадал в ноты, рычал, ладонью отбивая по своей коленке:

«Вы теперь герои. Словно пчёлы в рое,

Собрались в родимой стороне.

Деньги получили, в Крым все укатили,

А "Челюскин" плавает на дне».

4

Паньков про себя рассуждал: «Баловство эти шары–прыгуны! Ну да, воздушные ямы почувствуем, да, стабилизацию научимся делать, но ведь эти крохотные шарики совсем не то, что большой дирижабль. Хотя, с другой стороны, на шарах–прыгунах каждый член экипажа почувствует, что значит быть пилотом». Посмотрел, как моторист Коняшин, в стороне от общей стартовой позиции, не имея положительной сплавной силы шара–прыгуна, совершал гигантские шаги–прыжки метров в пятьдесят. К нему присоединился штурман Мячков со своим шаром и вдвоём они играли, кто, после толчка двумя ногами от условной линии, точнее приземлится в условную точку.

Безветренная погода позволила выдать разрешение на полёты не только опытным пилотам. К тому же, на базу привезли дополнительно около пятидесяти металлических баллонов с водородом для дозаправки шаров. Паньков прикинул: «Если шар объёмом… сколько? Так… ну, диаметр шарика метров шесть, сфера… сразу и не сообразить».

– Володя! – Паньков позвал Лянгузова. – Не знаешь, сколько объём наших шариков?

– Тебе зачем? – Лянгузов прищурился.

– Хочу посчитать, хватит ли для нас водорода, – Паньков кивнул в сторону баллонов с водородом, посмотрел на задумавшегося Лянгузова. – Да нет, это я так, шучу… там с запасом… просто пока своей очереди ждём…

– Вообще–то, ты обязан знать, что шар–прыгун, если водородом заполнять, то сто пятьдесят кубометров; если светильным газом, то триста кубических метров, – Лянгузов смотрел на поле. Шаров–прыгунов становилось всё больше и это, вероятно, как–то способствовало выуживанию технических характеристик из его памяти. Лянгузов серьёзным голосом озвучил: – Полётный вес достигает ста пятидесяти килограмм, из них оболочка – пятьдесят, снаряжение и приборы – пять, полётный балласт – мешочки с песком – двадцать и сам воздухоплаватель – до семидесяти пяти килограмм.

Очередь зашевелилась. Выполнившие своё задание с шарами–прыгунами, передавали их следующим в очереди. Лянгузов направился к деревянному настилу стартовой площадке, обернулся на Панькова и дополнил: – Водорода в одном металлическом баллоне… после расширения хватает на пять–шесть кубометров.

Стартовая команда из пяти человек обслуживала быстро. Двое подсоединяли шланг от баллона к аппендиксу шара – дозаправляли. Ещё двое проверяли стропы подвески, осматривали наклеенные на оболочку «лапы», удерживающие такелаж. Лянгузов уверенно расположился на планочном стуле, шутя прокомментировал: – Дощечку под задницу… и полетим! Старший из стартовиков контролировал, надёжно ли закреплён карабин поясного ремня к страховочному канату.

Наступала очередь основных пилотов на затяжные полёты. С интервалом минут в десять, шары уходили в свободное пространство.

Приготовился и Паньков. Проверил карманный анероид–высотомер. Ещё раз заглянул в планшетку – карта на месте. Похлопал по поясу – финский нож, на груди – свисток. Задание на сегодняшний день было простое – южным ветром следовать до берега реки Клязьма, отработать стабилизацию, удерживать высоту семьдесят метров. В качестве награды рекомендовалось после приземления искупаться.

Грузовик, доставивший баллоны, отправился в точку прилёта.

Паньков подошёл к помосту. Посмотрел в небо. Пять шаров, при очень слабом ветре, едва смещались. Но вдруг один шар чуть подбросило и он стал быстро снижаться.

– Это Вера там, что–ли? – Лянгузов, только что поднявшийся метров на десять, выкрикнул.

– Да, она! – Паньков взволнованно подтвердил, наблюдая как её шар терял высоту и на большой скорости приземлялся.

Стартовая команда и Паньков рванулись к Вере. Недалеко, метров сто.

– Ногу немного потянула, – Вера массировала ушибленный голень. – и сидушкой долбанула, – пояснила, скривившись.

– Что случилось? – Паньков посмотрел на медленно опустошаемую оболочку, – разрывное сработало?.

– Похоже, клапан не закрывается, – один из стартовиков попробовал шторку запора. Пружина до конца не подтягивала заслонку. – О–о, да здесь заслонка погнута.

– Вот к чему спешка приводил! Почему не проверили? – Паньков выплеснул эмоции. – Вот оно ваше «быстрее, быстрее, к обеду не успеем».

– Эй, командир, не очень–то, – старший стартовик оборвал. – Смотри! Без давления шторка нормально ходит, – он оттянул пружину двухсотмиллиметровой в диаметре заслонки.

– Ребята, я в не очереди! – Вера похромала к стартовой площадке.

– Эй, Митягина, тебе на сегодня хватит, – Паньков преградил ей путь рукой.

– Нет, товарищ Паньков, я задание не выполнила! К тому же ты мне не командир. Мой вон где, – Вера отбросила руку в сторону уплывавших вдаль шаров.

– Действительно, может не стоит, вон как хромаешь, – старший стартовик поддержал Панькова.

– Что? – Вера прищурилась, – хочешь, чтобы я рапорт на тебя написала, что ты клапан не проверил?

– Ладно, чёрт с тобой! – стартовик показал на один из дозаправленных шаров, – садись, этот точно без проблем!

– Дай проверю! – Паньков потянул за строп открывающий клапан. Свист. Отпустил – прекратился.

Вера уселась на сидушку, сдвинула планшетку назад, пристегнула страховочный трос.

– Отдавай! – звонко скомандовала и свободно свесила тоненькие ноги.

Шар поднимался, завис на высоте около десяти метров.

– Стабилизировался! – Вера сбросила норму песка из стартового балласта. Поднялась ещё. Скосилась на высотомер. Шар стал смещаться по ветру.

Паньков засмотрелся. Почувствовал толчок в плечо. Шар для него был уже готов. Он быстро повторил все необходимые манипуляции и вот уже плыл вслед за пятью шарами.

Стрелка высотомера отклонялась то в одну, то в другую сторону, но Паньков только лишь когда она уходила к крайним положениям, сыпал песок из балластного мешочка или стравливал немного газа из оболочки.

Оглянулся. Вслед ему плыли ещё семь шаров. Ближним был Гудованцев.

– Коля, как у тебя? – Паньков поправил ремни, туго сдавившие грудь.

– Вроде нормально. А вот тебя, смотрю, немного подбрасывает, – Николай наблюдал за шаром Панькова..

– Да, что–то сегодня не очень. Ну, скоро берег реки. Вера, смотрю, уже спускается.

Только Паньков проговорил, как внезапно его шар потянуло наверх, а порыв бокового ветра добавил горизонтальной скорости. Высота сто пятьдесят и приличной силы поток. Чуть снизился – опять подбросило – понесло – посмотрел вниз – река, покрытая рябью, будто чешуёй… а он уже около другого берега. Всё еще сильно тянуло по горизонтали. Оглянулся – за ним два шара… Николай и… кто там? Дёмин, что–ли? Вроде, он.

Пилоты остальных шаров, увидев неприятности с Паньковым, начали снижаться заблаговременно .

До Николая далеко – теперь не докричаться. Ладно, надо искать телефон. Стравил немного газа. Чуть спустился. До земли – пятьдесят. Плавный ход. Подплыл к деревенским избам. Залаяла собака. Женщина у колодца озиралась по сторонам в поисках чужака, не понимая, чем обеспокоен её пёс.

– Подскажите, пожалуйста, где телефон найти? – Паньков старался прокричать так, чтобы не напугать, но эффект оказался обратный. Женщина отчаянно вертела головой. И только когда пёс неистово стал подпрыгивать, подняла голову.

– Уф, напугал, чёрт! – женщина машинально крестилась.

– В том направлении телефон где найти? – Паньков вытянул руку по ветру.

Женщина задумалась и, вспомнив, затрясла рукой: – Туда, туда, чуть в стороне, там управление… канал где строят… Хлебниково.

– Спасибо, – Паньков ссыпал горсть песка, чуть набрал высоту.

Мальчишки увидели его, собрались в кучку и немного посопровождали шумным бегом.

Паньков заметил коричневую полосу свежей глины и ограду из колючей проволоки. Пролетел над вышкой с часовым. Тот снял с плеча винтовку.

– Эй, ты чего? Лучше скажи, телефон у вас есть? – Паньков не на шутку испугался.

Часовой напряжённо пялился на Панькова, видимо, раздумывая, нарушитель это или нет. Заметил следом ещё два шара, выбрал мирный вариант, выкрикнул: – Метров триста, туда!

Паньков разглядел двухэтажные щитовые дома. «О, как у нас!» Заметил и красные транспаранты. «Похоже, здесь управление». Нежно потянул рукоятку на открывание заслонки клапана. Под свист уходящего из оболочки водорода, плавно спустился на край поля.

Дозвонился. Обматерили. Обещали выслать машину часа через четыре. Спросили: «Сколько вас там?» Паньков видел только двоих.

Выходя из управления Хлебниковского участка строительства канала «Москва–Волга», встретил Николая и Дёмина.

– Хлеба не продают. Говорят, строго по карточкам. Но банку молока всё же дали, – Дёмин протянул Панькову.

– Серёга, это ты уже столько выпил? – Паньков удивился ополовиненной трёхлитровой банке и достал из планшетки кусок хлеба. Разломил на три части.

– Нет, я не буду, – Николай сделал непроницаемое лицо, – я свою норму съел.

– Да ладно, чего–ты, опять твои принципы?

– Хочешь, можешь и так называть.

Стемнело, а машины всё не было. Полуспущенные шары подвели к площади перед входом в управление, более–менее ровное натоптанное место, хорошо видимое издалека.

– Вот она – Полярная звезда! – Паньков смотрел в глубокое осеннее небо.

– О–о, а я думал вон та, – Дёмин повертел головой, остановился на одной из ярких звёзд.

– Хм,.. Ну, Серёга, не быть тебе капитаном! Вот, смотри, ковш Большой медведицы. – Николай плавным движением указательного пальца в воздухе соединил звёзды в контур. – Вот первые две звезды – стенки ковша. Вот, теперь мысленно проведи линию и веди её… найдёшь яркую звезду – это она – Полярная!

– А я и не претендую на командира, – Дёмин не обиделся, потёр затёкшую шею, опустил голову. – Надо практичнее к делу подходить – небо ведь закрыто оболочкой дирижабля. Вот капитанам водных кораблей может и важно знать, а нам… мы по приборам… нам приборы изучать надо.

– Это ты зря… Можно по вентиляционной шахте забраться на самый верх оболочки, а там все звёзды перед тобой. – Николай провёл рукой над собой, как бы охватывая небосвод.

– Только как кораблём управлять, если только вверх–вниз лазить? Сколько там шахта, метров пятнадцать? Да и как штурвальному сказать? не докричаться ведь до рубки. Пока слезешь, он уже курс может изменить… – Дёмин накидывал аргументы, – ну, если только вдоль шахты свободных людей расставить…

– «Вэ–пять» – пятнадцать метров в сечении, «Вэ–шесть» – около девятнадцати, – Паньков говорил неспешно, – а, вообще–то, действительно, это дело штурмана за навигацию отвечать.

Замолчали. Присели на толстое бревно.

Дёмин отвернулся, расставил широко ноги, запрокинул голову к небу и, вполголоса, вкрадчиво стал читать стихи.

Я смотрю на мир глазами пацана,

Как будто бы ничто не изменилось в мире.

Как будто не ломались города,

Те, что из песка мы возводили.

Как будто бы ободраны коленки,

И в саже извазюкано лицо.

Как будто бы сидим не на скамейке,

А у костра в затерянном лесу.

Как будто бы в руках и лук, и стрелы,

И верный нож торчит из сапога.

Как будто бы преследуем мы смело

Коварного и страшного врага.

Да, ведь было так вольготно!

Но детский мир не друг серьезным временам,

Тем, что добрые и славные картинки

Размывает суета всех взрослых драм.

Паньков и Николай слушали, разглядывали небо, будто нарочно показывая, что не обращают внимание на Дёмина.

Дёмин сорвал большой лист с ветки липы, повертел его за черешок. Потом слегка сжал ладонь левой руки, на получившееся отверстие положил этот лист и резко хлопнул по нему правой ладонью, Чпок! – и теперь стал зачем–то оправдываться:

– Да это так, баловство… детские стишата… вспомнилось, вот и рассказал.

– Ничего, когда нечем заняться, и такое развлечение пойдёт, – негромко проговорил Николай.

– Коля, я вот смотрю на эти звёзды, думаю, ведь как нам повезло, что живём в самом начале эпохи покорения неба. Вот, подумай, через сто лет, когда дирижабли… тысячи дирижаблей будут плавать между континентами, и кто–то ведь будет историю изучать, и вдруг обнаружит, что жили когда–то люди, которые начинали. Как много технических проблем у них было, как аварии случались… – Дёмин смотрел на яркую звезду – Сириус.

– Серёга, тьфу–ты… ты, что ж, себя уже в святые хочешь записать? – Паньков хмыкнул, – не велика ли честь, покоритель неба? Ничего такого нет… делаем работу, как когда–то другие люди свою работу делали. И те, кто первый раз на лодках переправлялись через океаны и те, кто пирамиды строил…

– Так, всё вроде так, но мне хочется думать, что я нужный, а не просто так, болтаюсь на свете, – Дёмин перевёл взгляд в скопление Млечного Пути.

– Философ! – Николай фыркнул.

– Смейся–смейся… – Дёмин только шевелил губами.

– Серёга, ведь ты же понимаешь, что ты сам решаешь в жизни… – Паньков смотрел на Дёмина, не отрывавшегося от лицезрения звёзд. – Ведь мог же ты остаться рабочим на холодильном складе или отборщиком металла в Управлении центральными складами… или, где ты там ещё работал… но ведь что–то тебя терзало, что–то заставляло хотеть большего.

– Да у него изначально возможностей больше было, чем у нас, – Николай массировал затёкшую шею, – он же ведь городской, а вот нам, деревенским, действительно, нужно было потрудиться. Если бы не советская власть и цели строить новую страну, то так бы и остались где–то там… в глуши.

Послышался скрипучий звук петель открываемой двери. Из управления вышел человек.

– Ребята! Звонили с вашего порта. Говорят, сломалась машина. Другая только утром будет… Вот немного хлеба есть,

– Отлично! – Дёмин поднял недопитую банку с молоком. – Тепло сегодня, комары успокоились, можно и на свежем воздухе покемарить. Один шарик подспустим и мягко будет лежать.

5

Вдоль железнодорожной насыпи у платформы Хлебниково растянулась вереница полусогнутых людей, толкающих, по трое, большие металлические бочки с реагентами. Под хруст каменной крошки насыпи, весёлые переклики, шутки и кряхтение, они следовали к берёзовым посадкам, где находилась установка для получения водорода.

Не то, чтобы Антонина очень уж рвалась подзаработать, но игнорировать решение большей части коллектива баллонного цеха не хотелось.

Удивилась, встретив здесь Джино. Он, с радостью, составил компанию Антонине, правда несколько мешала открытому общению, присоединившаяся к ним третьей, вероятно, из любопытства, Тамара.

Впереди них толкала бочку не очень слаженная троица: молодой человек в военной форме, женщина в ватнике и девушка в туфлях. Туфли периодически вязли в крошке насыпи и девушка отклячивалась, останавливалась и, опасаясь сломать каблук, медленно вызволяла туфлю из сыпучего плена.

– У–у! – девушка взвыла, готовая матюгнуться, но сдержалась. Одёрнула руку и вслух пропищала: – Палец занозила!

– Каждый раз, как новенькая появляется… и откуда такие… сюда? – огромный чёрный берет Тамары угрожающе дёрнулся.

Девушка, в ответ на недовольную интонацию Тамары, громко огрызнулась: – Из машбюро.

Джино решил сразу оборвать назревающую перепалку, не стушевался, мягко спросил Тамару: – А ты сама не боишься руки повредить, смотрю, тоже без рукавиц?

– Нет, не боюсь, – Тамара развернула грубокожую ладонь к Джуно, – не белоручка… на швейной машинке пальцы привыкшие. За три года… попробуй, каждый день резиновую ткань потаскай.

Сзади послышался нарастающий грохот. Джино и Антонина синхронно обернулись и увидели, как бочка, сопровождаемая крепышом и тоненькими барышнями, с двух сторон от него, набирает ход. Крепыш не стал медлить, успел забежать вперёд и выставил перед бочкой руки – притормозил её. Извиняюще посмотрел на Антонину, пожал плечами: – Не серчайте, не учёл склон… толкнул сильно.

– Очень ты уж сильный! – одна из девушек весело, запрокинув голову, поспешила к бочке. Другая шла неторопливо, будто стесняясь, подтягивала чёрную юбку на грязные, глянцеватые колени.

Газовая установка для производства водорода, высотой в три человеческих роста, показалась из–за поворота,

Антонине, в паузах между толканиями бочки, удавалось рассмотреть её внимательнее: «Чудо–печь какая–то…»

Большая цистерна величественно возвышалась на металлическом кубе. «Наверное, туда будут загружать то, что мы прикатили… а внутри невероятные колдовские процессы… химические превращения». Металлические лестницы, облепившие установку, позволяли достичь любой её точки: рычагов управления лебёдкой, пульт с большими кнопками, приборов с круглыми стеклянными оконцами и дрожащими стрелками.

Наверху, у засыпной воронке, на площадке стоял рабочий. Он принимал с лебёдки ведро и пересыпал его содержимое в цистерну. По металлическому звону Антонина догадалась, что внизу, за деревянной перегородкой, несколько человек загружали вёдра и подавали на лебёдку.

– Сюда подкатывай! – окрик, и к голове живой вереницы, подбежал человек. Показал куда подкатывать и как выстраивать бочки, чтобы удобнее было подавать на загрузку.

Пока ждали своей очереди чтобы избавиться от бочки, Антонина прислушалась к голосам около установки. Отчётливо слышался нервный разговор.

– Что ты думаешь, я тут голословно это заявляю? Нет, я всё посчитал, – человек в серой кепке на буйных кудрях, достал из планшетки папку. – вот… пойдём, вот сюда, на приступок, – он развязал тесёмки папки, достал отпечатанный на машинке лист. – Расходные коэффициенты сырья, смотри, у вас значительное расхождение с общепринятыми нормами.

– Так уж и значительное? – его собеседник, в голубой косоворотке с тёмно–рыжей головой, покривился.

– По английским, американским и французским данным, мы имеем… это для получения одного кубометра водорода, так, – кепка скосился в бумагу, – ферросилиций – около восьмисот грамм, едкий натр – полтора килограмма, воды – около двадцати литров. А у вас получается: ферросилиций – кило двести, едкий натр – кило двести, воды – тридцать листов.

– Ну и что ты хочешь сделать? Что толку мне это высказывать?

– Похоже, где–то техпроцесс нарушаете.

– Мне, что сказали, то и делаю, – рыжий в косоворотке посмотрел наверх, где очередная порция реактивов уходила в жёлоб цистерны, – что от меня… ты ж, это… вон из самой Москвы приехал. А я… что тут мне сказали сыпать, то я и сыплю.

– …«сыплю–сыплю» – кепка недовольно подёргал щекой, – а ты знаешь, что эти реагенты за валюту покупают?

– За валюту?! – рыжий громко выругался, – ты вон посмотри, посмотри, газовый завод уже два года строют. Каждую неделю мимо прохожу, оборудование зарубежное под открытым небом лежит. И что? от кого тут всё зависит? Мне один… тоже из Москвы… рассказывал, что если бы газовый завод работал, то в десять раз быстрее и больше водорода давали.

– Да знаю, знаю, – кепка промычал и уже примиряюще проговорил, – я ведь тоже не решаю, что могу на своём месте, то и делаю.

Наконец, освободившись от бочки, Антонина и Джуно, подошли к нарядчику. Назвали фамилии. Тот нашёл их в списке и поставил «плюсики».

– Ну, что, по пять ходок сделали, – нарядчик оглянулся на железнодорожный состав, – …всё уже разгрузили. Вам больше не хватит. Последние семь бочек, но туда уже люди пошли.

Антонина развела руками: – Всё сделали, а я и не устала,

Подумала, что уже привыкла, что всегда надо что–то отвечать.

– Подождите, скоро газгольдеры наполнят, могу записать вас на сопровождение к Верфи. У нас сегодня большие объёмы на заполнение. Много людей надо. Вам ведь всё равно в посёлок?

– А разве не все оттуда?

– Нет, некоторые из соседних деревень. Подрабатывают.

– Меня не пиши, мне по делам домой надо, – Тамара отказалась.

Три газгольдера постепенно расправлялись, приподнимались от земли. Газовая установка шуршала, иногда выпускала струю газа через клапан, сопровождая процесс свистом. Периодически, из трубы внизу, выталкивала воду, которая по жёлобу неслась в ближайшую канаву.

– Провожу вас, всё равно по пути, – Тамара опять шла между Джино и Антониной, – Сколько тут, километров пять идти?

Под накрапывающим дождём газгольдеры повели вдоль железной дороги к Долгопрудной. Десять человек, по шестеро с каждой стороны, ухватились за верёвочные поручни газгольдера.

Около бараков Тамара попрощалась.

– Наконец–то, эта хабалка ушла.

– Не очень–то ты её жалуешь, – Антонина поразилась разнообразию лексикона Джино.

Джино скривил губы, промолчал.

Оболочка дирижабля «В–6» величественно встретила их внутри эллинга. Газгольдеры расположили вдоль стен.

– Какая она огромная! – Антонина запрокинула голову и, от неожиданности, даже отступила на полшага, – а под швейными машинками на столе… и не скажешь… Такая махина!

Джино захотелось потрогать оболочку, он заскочил на стремянку и потыкал пальцем серебристую материю. Та не проминалась. Он одобрительно покивал:

– Жёсткая!

– Можешь хоть кулаком бить, она тройная! – Антонина удивилась, что он этого не знал.

Теперь Джино смотрел на оснастку оболочки. Антонина вытянула руку в сторону одного из узлов крепления натянутого поясного каната, похвасталась: – Я делала!

Джино растопырил пальцы и приложил их к оболочке.

– Ага, «лапа», называется! – Антонина почувствовала, что почему–то хочет рассказать Джино, всё, что о них знает, – это способ крепления такой… накладка из плотной материи по форме напоминает «гусиную лапку»… четыре пальчика… кольцо стальное в петле держит, к которому потом канаты привязывают… там шов под ленту спрятан. Ты не думай, каждый пальчик надо было швом обойти. Там припуск… на отступе…

Антонина показала сколько отступала от края. Джино внимательно смотрел на Антонину.

– А вот там, под оконце сбоку… вон там… – перевела палец к центру оболочки, – видишь? – Джино кивнул, – там шов хитрый… сходится, там обходить контур зигзагом надо… пришлось неделю возиться.

Джино заулыбался, распахнутыми глазами смотрел на Антонину.

– Ты что, не веришь?

– Да верю, верю, просто так горячо рассказываешь.

– То–то же… – Антонина почувствовала, что ей нравится, что её работа пригодилась, подобралась в струнку, продефилировала к корме посмотреть вставки под оперение и услышала, как Джино себе под нос, смеясь, язвит: – Во, какая… краля… загордилась.

– И откуда такие слова–то знает? – Антонина улыбнулась.

6

Вопрос, уехать или остаться, всю прошедшую неделю терзал Трояни. С одной стороны, Харабковский настаивал, чтобы я остался на сборку второй версии «В–7», с другой, Гарф – молчит, то ли я ему надоел, то ли он понял, что, как специалист, я ему уже не нужен. Ясно, что цель у них не работать с иностранцами сообща, а максимально выжать все знания. К тому же, смотрят, как на врагов, всё боятся что у них какие–то военные тайны выведают.

Теперь, когда аргументы в пользу возвращения в Италию перевесили, Трояни неспеша просматривал оставшиеся в гостинице бумаги.

Ранние эскизы высотного дирижабля он решил завтра передать Харабковскому. Да уж, задачка была… Объём дирижабля проектировать под габариты имеющегося эллинга. И ведь получилось же! Сорок шесть тысяч кубометров, габариты – сто шестьдесят шесть метров в длину и диаметр – тридцать. Внешний баллон, прикрывающий камеру с газом. Форланини, когда–то, предложил такое, Идея интересная – десять внутренних подвесок, чтобы снизить натяжение ткани. Дирижабль для бомбометания…

Трояни стал перебирать в памяти лучшие моменты за три года, что пребывал в России. В целом, работа ведь оказалась довольно интересной, размещение в «Гранд–отеле» хорошее, еда, в последний год, стала вполне сносной, оплата по контракту – без задержек. Обещания свои я, в целом, выполнял добросовестно. Конечно отсутствие некоторой свободы, нескончаемая политическая пропаганда, всеобщая нищета, хотя это не имеет ко мне отношения, но всё же гнетёт.

Трояни смотрел на первые наброски конструкций студентов. Оставить или выбросить? Ещё на тетрадных листах в клетку. Десятки студентов с дипломными проектами… и многие ведь убеждены были, что выпытывают у меня ценные секреты. А посмотреть, так на самом деле, каждый из них приходил с разными вариантами технических решений, выуженных из многочисленных книг. Фактически, они ведь проводили отбор и столько всякой новой информации приносили. Да уж, столько отобранного материала пересмотрел, столько аргументов и мнений от них наслушался, что впору задать вопрос: кто у кого учился?

Очередной тетрадный листок и… Трояни засмеялся – вспомнились впечатления полуторалетней давности.

Тогда он не уловил, дружеский ли это шарж или язвительная карикатура. Но себя узнал сразу – синие чернильные штрихи на бумаге чётко отметили характерные признаки.

Большая голова с залысинами, массивный лоб выступающий вперёд, на тонком носу роговая оправа очков с круглыми стёклами. Губы выражали не то ухмылку, не то усмешку. Маленькие уши на рисунке, – такими не много услышишь, – вроде намёка, что не всё хочу слышать. Ну, тогда, скорее, не всё могу понять из русской речи.

Диспропорция с реальностью нарастала по мере того, как взгляд опускался ниже. Человечек на картинке был облачён в строгий костюм. Нижний конец галстука в полоску изящно уходил под жилетку. Беспечность этого человечка вызвала бы обеспокоенность у реального синьора: уголки воротничка рубашки помяты, небрежно лежат на бортах пиджака, левая рука спрятана в карман брюк. Щиколотки ног не прикрыты, брюки, как галифе, подвёрнуты внутрь, заканчиваются чуть ниже колен. Огромные башмаки, почему–то без шнурков, завершали образ.

Ну, не до такой же степени! Получается, всё–таки, карикатура. Утрировано, но в чём смысл? Второй персонаж сидел на детском деревянном стульчике на колёсиках. Карикатурный Трояни нежно гладил того по голове. Существо на стульчике напоминало толстенький огурец или кабачок, облачённый в полосатые штанишки. На его голове лежала шляпка, наподобие срезанной с арбуза верхней части с хвостиком. Угадывался дирижабль.

– Хм, – Трояни поводил головой из стороны в сторону, – нарисуют же…

Карикатурный дирижабль огромными глазами, тоже спрятанные за роговые очки, нежно смотрел на своего создателя и держал тоненькой ручонкой бутылку, горлышко которой завёл себе в рот.

Нет, похоже, всё–же, дружеский шарж.

– Что здесь написано? – в тот же день Трояни спросил у Павловны.

Павловна сначала смутилась, но почувствовав весёлое настроение Трояни, ответила:

– Синьор, на спинке стульчика написано «Питомец ДУК номер один», а на этикетке бутылочки – «Водород».

– Павловна, скажите, ну ведь здорово получилось! Не знаете, кто это нарисовал?

– Рютин принёс, а кто нарисовал не знаю, – Трояни почувствовал, что Павловна ответила уклончиво.

– Надо же, талант! – Трояни тряхнул головой. Задумался, поглядывая на рисунок. Рютин, Рютин… умный парень. Гарф тоже чувствует это, не зря в недавнем разговоре шепнул: «Рано или поздно они Рютина исключат из партии, он слишком умный. Они его боятся…»

На улице послышался нарастающий шум. Воспоминания улетучились. Трояни встал и подошёл к окну.

На площади перед «Гранд–отелем» развёртывалось воинское построение. Конные ряды разделялись на группы, выстраивались и постепенно выходили через Воскресенские ворота на Красную площадь. Рядом с входом в отель, навытяжку стояли офицеры и, как только их командир выкрикивал номера, они, по одному, запрыгивали на коней и выезжали, занимая главенствующую позицию у своих групп. Парадная форма в пасмурный день немного помогала привнести праздничность.

Трояни вернулся к столу, сложил эскизы и записи, относящиеся к дирижаблю, в бумажный пакет.

Вспомнил, что кто–то вчера ему говорил про репетицию парада.

Заёрзали отвлечённые размышления. Всё же, Россия – динамичная страна. Порой кажется, здесь постоянно борются два мира: наносной, периодически набегающий из Европы, пытающийся укорениться, перестроить здешние нравы на свой лад, и некий исконный, не искореняемый мир простого существования. Вот, посмотришь, вроде к войне с Японией готовятся, а чем воевать собрались? Сейчас время самолётов, танков, а у них всё бравая конница. Кстати, да… самолёт. Как приеду в Италию, надо кому–нибудь показать проект. И это… как чертежи перевозить? В рулонах или сложить?

Трояни раскатал на столе рулон большого формата. Чертёж общего вида. Вот где будущее! Двухместный истребитель, вооружённый тяжёлыми пулемётами, спрятанные в низкопосаженные крыльях… мотор самый мощный из всех существующих на сегодняшний день… дюралюминий и сталь с точечной хромо–молибденовой сваркой автогеном… убирающиеся шасси… новое слово в проектировании.

Во–о–от! Свободное время даром не пропало!

Мельком пробежался по остальным листам. Остановился. Эх, так и не решил… может оставить жёсткие шасси? У–угу! Внезапно проскочила мысль о другом варианте крепления. Ну, не сейчас же! А потом забуду… Пришлось искать карандаш. Наскоро, на свободном участке чертежа, набросал эскиз и сделал пометки около узла шасси. Приеду, надо спокойно обдумать. Пусть пока два варианта будет.

За окном послышался барабанный бой. Трояни снова заинтересовался.

Теперь пешие. Уцепился взглядом в бегущего человека – вероятно опоздавший в свой ряд. Его настигал всадник с взбешённым лицом. Плётка пару раз просвистела над головой провинившегося. Тот, не оборачиваясь, успел вклиниться в свой ряд и, довольный, браво зашагал в строю. Толпа на площади редела. За конными рядами потянулись пушки – лошади тащили лафеты в сопровождении пеших расчётов. Артиллерия…

Трояни любил фиксировать события. История требовала остановки, как он приговаривал. К сожалению, здешняя власть не давала такой лёгкости – этой зимой лишился ручного фотоаппарата. Всё произошло на крыше одного высокого здания. Хотелось сделать панораму части Москвы. Только подсчитал, сколько надо подготовить снимков, поприцеливался объективом, начал щёлкать затвором и, в очередной раз, прильнув к объективу, услышал недовольный голос и в объективе, вместо уровня горизонта, оказалась темнота. Перед ним стоял человек в военной форме. Его грозный вид не сулил ничего хорошего. Трояни даже запомнил как по–русски звучали угрозы: «Вы задержаны! Следуйте за мной!» Как назло Павловна оставила его на полчаса, отпросившись в какой–то магазин, где, по слухам, как она сказала, «давали что–то из одежды».

Лишь к вечеру Павловна нашла Трояни в милиции. За это время, Трояни узнал, что для фотографирования этого района Москвы нужно разрешение. Оказывается, рядом находился некий специальный объект. Приглашение итальянского посла не понадобилось, но фотоаппарат забрали на несколько дней, а потом передали в посольство,

Трояни обвёл взглядом комнату. Вроде ничего не забыл. Прошёл в маленький коридорчик, который служил и гостиной. Чемоданы стояли около двери. Тубус с эскизами самолёта пристроил рядом с большим чемоданом. Чем бы привязать… Сделал шаг и споткнулся. Ах ты! Калоши. Как и пару дней назад поднял их, покрутил в руках. Что же с ними делать? Обувь, необходимая здесь, но в Италии, вроде, не нужная. А так привык. В этом климате, в непогоду, только в них и ходят. Носовые платки забывают, сморкаются пальцами, но без калош на улицу не выходят. Негнущиеся, огромные, подбитые мольтоном, надёжнее итальянских, мягких и эластичных. Зимняя народная обувь: безразмерные валенки, а поверх них безразмерные калоши.

Хорошо, что лето наступает.

Трояни вновь подошёл к окну. Последние ряды военных выходили к Воскресенским воротам. Человек двадцать дворников очищали площадь перед «Гранд–Отелем» от лошадиных кучек помёта.

7

– Да как ты не понимаешь, товарищ Митягина, не можем мы рисковать, тем более сейчас, когда только осваиваем большие корабли, – командир Эскадры дирижаблей Бирнбаум выговаривал слова нарочито громко, – подумай, если случится катастрофа, представляешь, что злопыхатели на Западе будут в своих газетах печатать? Напишут, что у них там совсем спятили, бабам технику доверили.

– Эй, полегче, – не выдержал Дёмин.

– Ты, товарищ Дёмин, меня не затыкай, не дорос ещё! Да, знаю, подготовил Митягину неплохо, она себя штурвальным зарекомендовала хорошим, помощником командира тоже справляется, но…

– Да что тут спорить, рано вам девушки ещё проситься на большие корабли, – вступил в обсуждение Оппман, – у нас ещё парни до конца не могут почувствовать корабль.

– Они не могут, а мы сможем, – круглолицая Вера Митягина вызывающе посмотрела на Оппмана.

– Нам ведь даже пробовать не дают – подала язвительный голос худенькая Люда Эйхенвальд, – не пускают на «Вэ–шесть», даже в качестве ученика штурвального.

– То–то и оно, даже пробовать не даёте, – казалось, Вера готова была расплакаться,

– Я вот что скажу, товарищ Бирнбаум, – решительно поднялся Коняшин, – помню, мы с Мишкой Никитиным, на свой страх и риск приняли в наши ряды Веру Митягину. Да, мы в аттестационной комиссии тогда были. Тогда все говорили: «Зелена, подрасти!». И что в итоге? А в итоге, Вера показала себя с очень хорошей стороны. Помню, она не чуралась никакой грязной работы: надо промыть детали мотора в керосине – пожалуйста, надо пол в гондоле вымыть – запросто, картошку сварить – и это она умеет. На занятия прибегала первой. Всегда чётко всё усваивала. Потом в полёт на «Вэ–два». Там… Дёмин не даст соврать – штурвальный она аккуратный.

– Ну это… Дёмин не даст соврать, конечно, он же уже почти муж ей., – Бирнбаум съязвил.

Вскочила Люда Эйхенвальд. Огромная копна тёмных волос заколыхалась на её голове.

– Ага, живы ещё допотопные, антиленинские взгляды на женщину, – Люда резанула Бирнбаума взглядом карих глаз. – Нельзя доверить дирижабль? А вот один начальник тоже считал, что женщине нельзя доверить сферик. И что потом он говорил, когда настоящие люди доверили? Что, не помните, в тридцать втором году, когда разорвалась оболочка воздушного шара? Именно женщина и оказалась единственной из всего экипажа, кто не растерялся в момент катастрофы. И женщина эта – вот! – перед вами! – Люда величественно вытянула руку в сторону Митягиной, – Я считаю, что нельзя обходить молчанием вопрос об игнорировании женских команд для новых дирижаблей.

Люда понизила голос, придала ему некоторую грубость: – Прямо чувствуется нездоровое отношение к трудящейся женщине. Считаю, что надо, на основе массово–воспитательной работы покончить со старыми взглядами на женщину. Не ограничиваться торжественными речами только в день восьмого марта, а помогать росту женщин, продвигать их вперёд, помня слова товарища Сталина: «Людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает плодовое дерево».

Люда сделала паузу, через пару секунд мотнула головой: – Вера, давай, расскажи всем, чтобы они из первых уст, наконец, услышали!

Вера, видимо, почувствовала эффект, произведённый Людой. Ямочки на её щеках проявились резче. Она уставилась на Бирнбаума. Тот, поджав губы, пробурчал: – Ладно, пусть расскажет. Если уж товарища Сталина начали упоминать. Будет что вписать в протокол заседания.

Вера величаво подошла к графину с водой, налила полстакана, залпом проглотила.

– Стартовали мы тогда в Останкине. В корзине – два парня и я. И как–то быстро всё произошло. Сбросили часть балласта – земля сразу убежала вниз. Вокруг крыши… крыши. И слышим – странный свист, следом – треск рвущегося перкаля. Головы задрали и обомлели – аппендикс оказался завязанным. Получилось, что на высоте сверхдавление разорвало оболочку. Спасло только, что нижняя часть лопнувшей оболочки мгновенно втянулась внутрь, образовала вместе с верхней частью купол, как бы парашют. Ну я сообразила, стала выбрасывать за борт балласт, приборы, всё, что можно было. Парни… да, было такое… не сразу они отреагировали. Не то чтобы я себя выгораживаю, просто мне показалось, замешкались они на несколько секунд. Удар о землю был основательный. Не сразу мы пришли в себя, но ни ног, ни рук никто не поломал, а синяки да шишки не в счет. И это всё посреди площади, где трамвай делает кольцо, чуть ли не на головы прохожих приземлились.

Вера посчитала нужным на этом закончить.

Поднялся Николай.

– Я вот тоже помню… да, всё это буржуазные взгляды… – начал он сумбурно, но вида не показал, – вот, например, Нобиле, когда увидел Эйхенвальд у штурвала… его аж перекосило.

– Там Титина выручила, – Люда заулыбалась, просветлела, – ласковая собака, сразу меня признала. А потом мне рассказали, что Нобиле в Италии мог отменить полёт, если Титина волновалась и не хотела входить в гондолу.

– Подожди, Люда! – Николай выставил вперёд ладонь. – Да, вот на чём бывают основаны принципы. Оказывается, на суеверии. Если бы Титина не стала ласкаться с товарищем Эйхенвальд, Нобиле просто отменил бы полёт. И что, мы будем придерживаться тех же позиций? Суеверие и страх? Гадать «получится – не получится» у женщин? Глупости. Давайте рассуждать здраво. Вот, товарищ Эйхенвальд много летала пилотом–штурвальным. Я у неё командиром неоднократно был. Скажу – нареканий, действительно, не было. Поэтому выношу кандидатуру товарища Эйхенвальд на голосование квалификационной комиссии о присвоении ей звание помощника командира. Вот! А товарищ Митягина летала помощником командира у Дёмина. Получается, нужно звание командира присваивать, а на какой корабль тогда ставить, если многие члены не согласны доверить ей корабль? Тут не знаю.

– Ладно, давайте проголосуем, там видно будет, может всё же рассмотрим вопрос о женском экипаже на маленьком «Вэ–один», – Бирнбаум дал знать, что пора заканчивать заседание.

8

Воскресный вечер Борис проводил беззаботно, лёжа дома на кушетке. Читать мешала жена. Сначала она поделилась местными околодомашними сплетнями, потом перешла к краткой информации о том, что происходило у неё на работе. Но, вероятно, почувствовала, что Борис её не слушает, решила действовать с другой стороны и взяла со стола газетный листок «Советского дирижаблиста».

– Чего это тебя угораздило в газету писать? – Вера ехидно посмотрела на Бориса, – ты, вроде, говорил, что если уж и писать, то по делу, ниже «Технического бюллетеня Дирижаблестроя» опускаться не будешь, – Вера начала как–то издалека.

– Эх! – Борис приподнялся, отогнул уголок газеты, глянул на дату – 15 декабря 1934 года и заголовок «Не повторять прошлых ошибок», повернулся к Вере, – когда политика обуревает одними головами, то как бы другие головы не покатились. Так мне недавно парторг заявил.

– Ты же в партию, вроде, вступать не собираешься, – Вера хмыкнула.

– Ещё чего… скажешь тоже… в партию. У меня иммунитет к этим всяким политическим силам. Вот родители в социалистах–революционерах состояли: так сначала от царя бежали, потом от большевиков натерпелись. Мать в двадцать втором году арестовали, а предъявить нечего – левые эсеры с большевиками вместе. И всё равно клеймо получила – «неблагонадёжная», – Борис размеренно покачивал головой из стороны в сторону..

– Время революции… – Вера вздохнула, – нам их не понять, за что столько крови в Гражданскую войну пролили? Столько партий, мнений, все друг с другом сшибались. Эсеры тоже… не понимаю…

– У меня детство прошло под девиз родителей: «В борьбе обретёшь ты право своё!» И, удивительно, обратный эффект для меня получился – подальше от этой политической борьбы держаться… вся эта борьба ради борьбы…

– Да, ты – созидатель! это чувствуется, – Вера теперь приятно улыбнулась.

– Так что в партию я не собираюсь.., – Борис решил уйти с этой темы, – но работать приходится по их правилам. Доработки по кораблю надо протащить, а как без руководящей линии партии?

– Это в качестве услуги, что ли?

– Ну, если так, то да, – Борис посмотрел в окно. Белые хлопья плавно кружились. – Всё же воздействие печатного слова на людей существует и довольно сильное.

– Не знаю, ты вроде как ругаешь их, – Вера зачитала вслух, – «…перед выпуском корабля «В–6» всё было в движении. Свирепствовала штурмовщина, все цеха перегружены. Как только корабль «В–6» совершил первый полёт, верфь тут же впала в сонное состояние. Все отдыхают…»

– Мне от цехов нужны новые стрингерные и шпангоутные балки, по ним много вопросов будет и чем быстрее получим их в металле, тем быстрее ясность в конструкции появится. Их ещё испытывать надо под нагрузкой – это времени займёт много. Только после этого окончательно проект доработки можно утвердить. А цеха мелочёвкой сейчас занимаются – кронштейны, крепёж разный.

– Я, каждый раз, как просматриваю этого «Советского дирижаблиста» всё удивляюсь, не газета, а какая–то военная сводка: то прорыв, то «красная доска», то «чёрная доска», ударники, бракоделы. Будто соревнуются, кто–кого победит. Кстати, почему эта колонка в газете с перечислением ударников «красной» назвали? Логичнее, «белой» ей быть?

– Ты сейчас смеёшься? – Борис посмотрел на Веру. Но её лицо не выражало насмешки и он предположил: – Наверное, под цвет знамени, которого должно быть достойны.

– Неужели нельзя работать без этой политической подпорки? – Вера скривила губы.

– Вот и я не могу понять. Хотя… это ж, такая стройка… непритягательная. Специалистов не хватает. Оплата – не ахти, жильё – в бараках. Производства толком нет. Многие бесперспективность осознают. Вот ты, скажи, будущее – это дирижабли или самолёты?

– Так ведь и ты сам, похоже, к самолётам склоняешься, – Вера повернулась в сторону белых хлопьев за окном.

– А вот тут вопрос. Уже полтора года прошло, как «ант–семь» разбился, а запрет на перелёты на самолётах для ответственных партработников так и не снят, – Борис отчеканил.

– Ну после такого… Там ведь не только ваш Гольцман погиб, но и первые лица авиационной промышленности. Есть чего испугаться, – Вера задумалась, – и что, ты считаешь, наверху предполагают, что дирижабли безопаснее?

– Я об этом не думаю, мне «Вэ–семь–бис» надо до конца доделать, хочется правильность расчёта киля подтвердить. Инженерные задачи – они независимы от того, куда приложены. Мне интересна сама их суть. Правда вот решение этих задач упирается в проблемы с производством и… политикой… Знаешь, какую характеристику мне выдали на аттестации? – Борис не стал ожидать от Веры реакции, продолжил сразу: «Отношение к Промфинплану скептическое. Активную деятельность на работе проявляет в сторону индивидуального повышения квалификации и знаний. Политического развития не выявил. Общественно малоактивен».

– М–да, уж, – Вера потеребила мочку уха, – тогда немного ситуация проясняется.

Нашла, где остановилась, стала читать: «Вопрос о моторах для «В–7бис» был тёмен и неясен», – едва скрипнула голосом, – ты специально так коряво написал?

Услышав в ответ «угу», засмеялась.

«Неясно также откуда возьмутся трёхлопастные винты, аэронавигационные приборы и т.д. Никто этими вопросами не занимается. По–видимому, ими начнут заниматься месяцев через пять–шесть, когда сроки уже будут на носу, и опять начнётся знакомая свистопляска»

– Вот–вот, – Борис мелко задёргал подбородком, – порой кажется, что всё специально тормозится, чтобы провалом с дирижаблями закончилось.

Вера, не отрываясь от газеты, проговорила: – А–а! Вот, нашла твою сделку с парторгом!

Торжественно зачитала: «Необходимо также организовать соревнования между цехами: баллонным, слесарно–сборочным и механическим на лучшее выполнение плана, на меньший процент брака. Только такими мобилизующими мероприятиями, только в том случае, если каждый работник Дирижаблестроя будет чувствовать себя ответственным за судьбу В–7бис».

– Это постоянно во всякие заметки вставляют, независимо от того, верит автор в это или нет, – Борис как–бы оправдывался.

– А ты веришь?

– Если люди на производстве были бы заинтересованы… То есть, если бы там люди с моим мировоззрением были, то верю, а так… нет, всё это для них ерунда.

– А я этих людей понимаю. Ну, что им до твоих технических идей. У них помельче заботы: детей вырастить, теплое жилище найти, еды добыть… а уж дирижабли строить или ещё что – им всё равно.

9

– Матвей, да ладно тебе горевать, ну чего теперь? – Пигарев отрезал тупым ножом несколько ломтиков колбасы. Узкая доска скамейки не позволяла свободно разложиться – пришлось тесниться. На обрывке газеты. едва поместились ломоть колбасы, буханка ржаного хлеба и два гранёных стакана.

– Нет, ты не понимаешь… она злая… – Матвей запустил пальцы в свою чёрную шевелюру, – вчера встретил… волком смотрит… накричала на меня, что я к ней всё лезу… припомнила и ту статью… это когда я Краснову рассказал про баллонный цех.

– А чего тут такого? – Пигарев пожал плечами, – сейчас все пишут, везде же бардак.

– Она говорит, что я ей обещал никому не рассказывать.

– Это плохо… Она причины ищет, чтобы только с тобой полностью порвать.

– Я вроде понимаю, но вот не могу… не знаю, любовь, что–ли, такая…

– Подожди, время должно пройти… хотя уже несколько лет… почему именно её? Она вроде тебе даже повода не давала… Мало баб, что ли? – Пигарев протянул Матвею наполовину наполненный водкой стакан. – Ой, как тебя с похмела–то трясёт…

Матвей не решился брать стакан пальцами – развернул плашмя ладонь. Пигарев поставил на неё. Матвей чуть сжал пальцы. Пигарев коснулся своим стаканом – негромко дзинькнуло. Прижал буханку хлеба к скамейке, побуждая Матвея отломить кусочек свободной рукой. Получилось неудачно: Матвей, невзначай, мотанул рукой, часть водки выплеснулась и попала на кусочек хлеба. Тем не менее, Матвей не стал медлить, выпил махом, поморщился и когда стал закусывать мокрым хлебом часть попала в рот, часть упала на землю.

– Чёрт, руки не слушаются… не отпускает. Налей ещё! – Матвей, с досады, шкрябанул каблуком сапога по земле – отшвырнул упавший кусочек хлеба в сторону.

– А думаешь не бывает? – Матвей повторно отломил от буханки, старательно зажевал, – есть ведь любовь с первого взгляда… она такая… и сначала вроде глазки строила… ну, первые полгода… теперь даже не здоровается… с итальяшкой снюхалась… – осёкся, гаркнул на шумно подлетевших голубей. – Фу ты, крыльями скрипят… Что, не смазанные крылья–то?

Плотный сизый самец настойчиво закружился около ободранной самки. Та попыталась подобрать кусочек хлеба: тюкнула – хлеб отскочил в сторону. Направилась сделать ещё попытку, но самец, почуяв съестное, первым, устремился к кусочку, вышагивая механической заводной игрушкой, ритмично кивая головой в такт шага. С наскока жадно отщипывал. Увлёкшись процессом, уже не обращал внимания на самку, – только зыркал то одним, то другим глазом, в зависимости от того, в какую сторону отскакивал кусочек хлеба. Самка довольствовалась крошками вокруг.

Матвей посмотрел на хищное поглощение: – На ещё! Всё равно намокший… так даже лучше пройдёт. – бросил голубю остаток намокшего хлеба.

– Конечно, у Джино зарплата хорошая, вот к нему Антонина и липнет. И, вообще, хоть и бывший, но итальянец, – Пигарев налил.

– Да у нас там в механическом цехе – итальянская шайка… начальник этот… Мансервиджи… банду итальянскую сколотил. Всех своих к себе тащит, – Матвей быстро осушил стакан.

– Они такая нация, друг за друга держатся… Коминтерн у них, видите–ли, – Пигарев жевал кусок колбасы, – я вот думаю, пускай Краснов в газету напишет, ты ему расскажи, как эти итальяшки между собой… мухлюют.

Голуби справившись и с этим кусочком, искали ещё. Правда, с самцом стали происходить заметные метаморфозы. Он начал припадать на правую лапу и был уже не так бодр. Остановился, окончательно потерял интерес к самке, посмотрел на Пигарева, но направился в сторону Матвея, сбиваясь с хода.

– Посмотри, да он же рассинхронизировался? – Пигарев блеснул словцом.

– Как?.. как? синхро?…что? – Матвей, почувствовал, что ему явно стало получше, щурился.

– Ну, смотри, теперь голова не в такт ногам дёргается. Чего не замечал, как голуби перемещаются?

– А–а… – Матвей расплылся в улыбке, потянулся к буханке хлеба, отломил ещё кусочек, смочил водкой и бросил под клюв голубю. Тот жадно стал клевать. – Вот, брат, бросил свою подругу… на водку перешёл? – Матвей подбросил ещё.

– Эй, ты так всю водку этому скормишь… – Пигарев, казалось, всерьёз обеспокоился.

– Ха–ха, скормишь… Посмотри, как нажрался!

Голубь пытался сделать шаг, но не получалось – заваливался набок. Помогал крыльями удерживать равновесие – с трудом удавалось. Лапы подкашивались. Иногда он замирал, то ли от испуга, то ли от непонимания, снова пытался идти.

– Вот, теперь и головой не подёргаешь, когда ноги переставляешь. Вот что водка с птицей делает! – Матвей потянулся к голубю, – теперь тебя можно живьём брать. Схватил голубя, сжал двумя руками. Тот лишь медленно поворачивал голову, сверкая обезумевшим глазом.

– Ух, ух, как ворон глазом блещит! – Матвей вертел голубя перед собой, в насмешку, как–бы любуясь пернатым существом.

Пигарев смеялся, наливая очередную.

– Ладно, отпусти, давай допьём, да мне пора идти. Да и ты, вроде, забыл про своё горе.

– Вот, спас меня! – Матвей выпустил голубя. Тот шарахнулся. В этот раз удалось отлететь к кустам. Там присел, съёжился у ствола берёзы.

– Ну, испортил птицу, теперь у него похмелье будет, – Пигарев загоготал.

– Ага, придёт завтра, мы ему и нальём, – Матвей, почувствовав обволакивающее спокойствие, рассеяно смотрел, как голубь попытался пару раз хлопнуть крыльями. – А вот Краснов бы не отпустил, башку бы вмиг свернул и сварил. Хорошо ведь получится, новое блюдо – «Голубь в водке!»

10

Конструкторское бюро… Здесь рождается замысел, здесь он развивается, здесь он обретает осязаемые черты. Здесь, высказанное кем–то, осторожное предложение перерастает в математические формулы и эскизы на бумаге. Здесь, нечто, ещё довольно абстрактное, заставляет о себе говорить. Здесь обсуждают, спорят…

Но вот зародыш сформирован и ты, технический руководитель, принимаешь решение. Возможно, у тебя всего лишь наброски на клочке бумаги, но этого достаточно, чтобы идти к цели, к цели, которая волнует тебя и ты ею живёшь. И тебе очень нужна отправная точка – первый образец. Да, возможно, это будет всего лишь некультяпистый прообраз того будущего… того будущего детища, о котором все будут говорить и связывать с ним твою фамилию. Да, но сейчас это только прообраз, называемый жалким словечком – макет.

Макет нужен! Ты понимаешь – без него нет уверенности в создании чего–то более грандиозного. Макет – это воплощение замысла. Он подтверждает правильность мысли, показывает всем: «Вот, идея–то правильная была и она работает!»

Да, у тебя внутри свербит. Ты идешь к начальству, ты говоришь, иногда много говоришь, иногда излишне резко. Доказываешь: «старая компоновка опасна», «избыточные напряжение в пятом шарнире надо снять», «вот здесь материал надо заменить»,»вот у меня расчёты»,»это мнение не только моё… это мнение коллектива». Но тебе в упор: «Времени нет!». Ты удивляешься: «Это красивая идея, это наша жизнь, эту идею необходимо воплотить!» Свирепеешь: «Вы только сидите и ничего не делаете!»

Пока ты молодой – ты пытаешься не сдаваться. Рассказываешь про новое всем, кого подозреваешь в неравнодушии. Тебе кивают: «Всё правильно, нужно делать!». Но дело не движется. И ты ходишь и думаешь: «Нужно ли кому–нибудь это всё?»

Но внезапно с миром что–то происходит, ты удивляешься: любят у нас огорошить! И теперь от тебя требуют: «Давай, действуй, новая компоновка очень нужна. Сразу давай лётный образец, в кратчайшие сроки».

Ребята шокированы, говорят друг другу: «Так нельзя, ничего не проверено на макете». Но ты втайне радуешься – нам поверили и доверили. Конечно, приходит и осознание – дело большое и нешуточное.

Ты видишь, как ребята днями и ночами делают наброски, размышляют, спорят, ругаются: где поставить узел управления, где расположить силовой элемент. Сомневаются, перечёркивают… заново чертят.

Через несколько месяцев чувствуешь: «Рождается!» Все убедительнее и убедительнее проводятся эскизные линии. Думаешь: «Неплохо!» Целостный облик предстает перед глазами. И ты уже представляешь, как огромный корабль стоит у эллинга и ты подходишь к ему и шепчешь, будто живому: «Ну, брат, не подведи!» Ты вспоминаешь, как только недавно стоял навытяжку перед Фельдманом и спутанные мысли не давали принять твёрдое решение, но теперь ты видишь, как всё сложилось и радуешься, что большой коллектив готов пойти за тобой и решать сложные задачи.

Ребята раскочегарились. Борис закончил схему узла, Андрей рассчитал усилие на рули, Мишка добавил еще один элемент усиления. Мозговые штурмы идут потоком и вот… дело доходит до стадии производства и появляются новые фокусы: там плохо приварили балку, там ошиблись с материалом. Мелочи – не мелочи, а можно неделями провозиться.

И ты едешь на производство. Ты говоришь, ты пытаешься доказать. ты требуешь, ты стыдишь, ты просишь. Тебе приходится применять все средства, как будто ты ведёшь войну с некими силами, которые хотят уничтожить будущее. Уничтожить мысль… мысль, за которую ты готов воевать до конца, воевать за всё то, чем жил последние годы. Неужели зря наши отцы делали революцию? Ведь они верили в нового человека, человека будущего – в нас! И ты выкрикиваешь лозунги, ты призываешь!

Дело движется, но как–то вяло. Ты видишь – первенец родился, но очень много недочётов. И опять приходится терзать конструкторов: «Необходимо доработать, переставить элементы».

Все обрывается внезапным вопросом высшего руководства: «Когда дашь серийный образец?». Опешиваешь: «Да вы что! У нас на выходе только опытный образец. До серии нужно время, не отработана документация и технология». Тебя не хотят слушать: «Пускай в серию как есть, вроде нормально, судя по отчётам». Ребята пытаются сопротивляться. Ты все понимаешь, но ничего сделать не можешь. Приходится отдавать в производство то, что есть. Это не мало, но хотелось большего…

Почему кто–то внезапно прерывает, вмешивается в процесс? С каждым днём ты раздражаешься всё чаще, начинаешь ругаться по любому поводу. Рутина… Хочется бежать, искать другое место, где всё «по–нормальному», где дают доделать работу до конца. Ребята на тебя косятся, – ты же всё раскаляешься и раскаляешься, – и всем хочется развязки…

…И вот наступил этот день. Этот дождливый июльский день тридцать пятого года. Ты напряжён, ты ждёшь вердикта. Вот оно, твоё детище, твой родной «Вэ–семь» во втором рождении. Ты смотришь, как твой корабль, в который вложено столько сил, кружит над полем: то поднимается вверх, то приспускается. Ты слышишь этот приятный нарастающий гул моторов. Наблюдаешь, как винты набирают обороты. Ощущаешь, как упругая оболочка прорезает серую пелену дождя. Ты знаешь, это максимальная скорость – около ста километров в час. И вот корабль проносится над головами восторженных людей и ты от счастья прикрываешь глаза и улыбаешься…

А вечером ты читаешь рапорт пилотов и их мнение – «Дирижабль обладает отличной управляемостью и устойчивостью». И ты готов обнимать всех, всех тех, чьи подписи стоят под рапортом: Бирнбаум, Бенфельд, Паньков, Померанцев, Дёмин, Устинович, Ободзинский, Лисковец.

11

– Удержим? – сиплый голос флангового наземной команды озвучил вопрос, вертевшийся у каждого, кто держал поясные. К порывам ветра можно было приноровиться. Сначала слышался нарастающий гул и только через несколько секунд поток упорно начинал давить на оболочку дирижабля, в очередной раз, проверяя людей. Не получив на растерзание дирижабль, порыв стихал, позволяя чуть ослабить хватку рук, чтобы передохнуть до нового удара стихии.

Подоспела подмога. Трое бодро запрыгнули в гондолу и пятерым, удерживающим гайдроп, стало легче. Им удалось подтянуть дирижабль ближе к земле.

Николай перебегал между поясными канатами, вставлял петли в штопорные якоря, вбуравленные в землю.

Толку от двух слабеньких прожекторов донецкого аэропорта было мало, но между вспышками молний в вечернем тёмном небе, они всё же немного помогали вести борьбу за жизнь дирижабля «В–2».

– Ничего, наш маленький кораблик, выстоим, не отдадим тебя стихии, слишком многое мы с тобой пережили, – Николай ввинчивал в землю очередной, метровой длины, авиационный штопор.

– Не такой уж и маленький! Метров шестьдесят в длину есть? – начальник местного аэроклуба левой рукой защищал фуражку с «крабом» от ветра, правой – давал указания рабочим порта кому куда перемещаться.

Около пятидесяти штопоров торчали из земли. Корабль уже не швыряло из стороны в сторону. Николай обошёл растяжки, пробуя натяг канатов. Люди из наземной команды почувствовали, что успешно заякорились, по одному, выпускали из рук гайдроп, причальные тросы и поясные. Отходили в сторону, сжимали–разжимали затёкшие ладони, вытирали с лиц капли дождя, рассуждали: – Слом жаркой погоды… не по сентябрьским меркам… облака как бешеные несутся.

– Да уж, это вам не долгопрудненская бивуачная стоянка, окружённая деревьями со всех сторон, – Николай снял фуражку, вытер ею лицо, – в этих степях…

Договорить не успел.

Внезапный резкий удар ветра заставил людей рефлекторно отвернуться от корабля. Некоторые, от неожиданности, пригнулись, едва удерживаясь на ногам. И тут Николай заметил, как возле него несколько швартовных канатов, натянутых в струну, играючи вырывают штопора из земли. Дирижабль мотануло и поволокло. Один за одним, по цепочке, срывались и остальные штопора.

Отчаянные крики неслись и из гондолы и от разбегавшейся врассыпную наземной команды. Несколько человек выпрыгнуло из гондолы. Дирижабль начал приподниматься. Болтающиеся на тросах штопора, раскачиваемые ветром, глухо ударялись друг о друга.

Николай схватил первый попавшийся под руку причальный трос, отчаянно стал перебирать руками, крикнул:

– Всем сюда! Держать!

Лишь несколько человек попытались взяться за поясные. Дирижабль потащило вверх.

Николай почувствовал как ноги оторвались от земли. Неприятно хлестнуло ветками кустов по лицу. В колено пришёлся удар о ствол дерева. Посмотрел вниз: отпускать трос было поздно. Ступни ног суетно нащупали на канате стопорный узел. «Вроде закрепился. Теперь бы о какое–нибудь строение не размазало». К счастью, дирижабль уверенно поднимался на открытом пространстве.

Николай немного пришёл в себя. Несколько раз перехватил трос руками. Мотало, но уже не так сильно. Посмотрел наверх – метров двадцать до гондолы. И вдруг почувствовал лёгкие толчки. Осознал – наверху его заметили и начали вытягивать. Запрокинув голову, удерживал взгляд на люке, из которого махали руками. В гондоле отвели чуть в сторону луч фонаря и Николай увидел глаза Люды и бортмеханика. Понял, что через пару минут взойдёт на свой корабль, но не как привык – в дверь, а через гайдропный люк.

– Ну, командир, силён! – обрадовавшийся бортмеханик тряс Николая за плечо.

– Андрей, не время обниматься! Доложи о готовности запустить мотор, – Николай перешёл на командирский тон.

Бортмеханик подошёл к глазкам приборов, открыл вентили подачи топлива, посмотрел давление, отрапортовал:

– Готов к запуску мотора!

– Включить мотор! – Николай срывающимся голосом отдал команду. Попытался взяться за штурвал глубины, но внезапно дёрнулся – жгучая боль в ладонях заставила посмотреть на них. Чёрт! Струйки крови. Катышки, слизанной канатом кожи, дополняли неприятную картину. Пришлось помогать поддерживать штурвал запястьями.

Винт медленно раскручивался.

Люда перекладывала штурвал направления, выставляя дирижабль против ветра.

Николай сглотнул. Поморщился и вдруг ощутил напористый взгляд слева. Повернулся. Незнакомый мальчишка, лет двенадцати, ошеломлённо смотрел на окровавленные руки Николая.

– Ты… ты откуда взялся? – Николай отвернул ладони от мальчишки.

– Я… я ведь как… как все попрыгали внутрь… а потом обратно… выскакавать…

– «…выскакавать..,» – Николай передразнил, – ты–то чего не выскочил?

– Я… – мальчишка судорожно сжимал поручень в углу гондолы, не к месту ответил, – я приборы хотел смотреть.

– Что–о? – Николай, от неуместности такого объяснения, остолбенело смотрел на мальчишку.

– Я хотел… дядя командир, я в аэроклубе занимаюсь… – мальчишка осёкся.

Николай не стал его больше пытать.

– Интересно, далеко унесло? – Николай спросил как бы себя, но не заметил, что произнёс это вслух.

– Эх, жаль штурмана с нами нет. Успел в город уехать, небось и не знает, что здесь такая катавасия, – бортмеханик перебегал между окон гондолы. Одно открыл. Свежий ветер лизанул по лицам. Теперь в окна смотрели все, пытаясь сориентироваться.

– Там город… там должна быть база. – Николай отвечал и себе, и остальным, вытягивая руку в направлении огней.

– Нам бы подальше от грозы держаться, – бортмеханик произнёс надтреснутым голосом.

Николай подошёл к столику штурмана, стрелка компаса мелко подрагивала, но север держала уверенно.

Люда перевела рукоятку в режим стопора привода штурвала направления. Лапки–скобы обхватили металлический шарик на тросе.

– Сейчас, найду бинт. Пока тряпку чистую приложи, – Люда подошла к Николаю.

– Заодно достань из ящика бортовой журнал. Запиши! – стал надиктовывать, – «6–IX–1935 21:25 Корабль порывами ветра сорвало с бивуачной стоянки. На высоте 800м запущены двигатели. Пытаемся выйти из грозы. Выставились против ветра. Будем ждать погоды на посадку», – и только потом разрешил перебинтовать руки.

– Что с высотой? – Николай посмотрел на Люду.

– Восемьсот пятьдесят.

– Больше девятисот не надо. Будем стараться восемьсот держать. Как бы сверхдавление не схватить, – но уже чувствовалось – гроза уходила, становилось светлее.

Бортмеханик посматривал, то на забинтованные руки Николая, то на высотомер, и приговаривал:

– Вот, сколько лет прошло, всё никак не придумают, как посадку дирижабля механизировать. Сколько уж раз кого–нибудь да уносит…

– Да просто нормально организовывать посадку надо, – Николай не выдержал, нервно выпалил, – вместо необходимых двухсот человек наземной команды, сто с небольшим с трудом найдут, да ещё пригоняют кого попало, – Николай покосился на прижавшегося к стенке гондолы мальчишку. – Чуть что, ветер дунет, так уже достаточно, чтобы кто–то испугался. Один бросит канат, а за ним, как домино, всё и сыпется. Каждый следующий возрастающую силу чувствует и быстрей избавляется от опасности.

– Это точно, вон у Федьки… – бортмеханик жестикулировал, – брата утащил «Вэ–шесть». Там махина какая… Полчаса, говорит, висел… Высотища! Хорошо силы были. Рассказывал, поясной канат подъёмом стопы захватил, пяткой другой ноги надавил. Застопорился. Дотянулся до хвоста каната и к себе его поднял. Обхватился. Даже узел, рассказывает, завязал… Хотя врёт, наверное. Там, небось, в штаны со страху наложишь! – бортмеханик сказал и только теперь опомнился.

Николай опередил и показно потеребил сзади свои штаны: – Ну я же не наложил!

– Ну, то вы, а то Федькин брат, – как ни в чём не бывало, бортмеханик продолжил, – говорит, пришлось лететь и бояться. И ничего сделать нельзя. Наверху, в гондоле, похоже, даже не заметили. Километров пятнадцать, говорит, пролетел. Аттракцион… пока над прудом не снизились, там и отцепился в воду. Потом премию дали и в газете написали, как пример остальным.

– Хорошо, что вы меня заметили, – Николай хмыкнул.

– Командир, да мы тебя сразу увидели, как люди заметались, – бортмеханик, в качестве доказательства, подошёл к люку из которого хорошо просматривалась земля под гондолой. – Смотрим, бежит, хвать за трос и понесло, Фуражка слетела. Волосы во все стороны. Через кусты… об дерево… ну, думали, пропал… долбануло ведь… потом, смотрим… сдюжил… Вот это командир – корабль не бросит!

Николай не сдержался – хотя и отвёл глаза к окну, всё же улыбнулся.

Теперь шли на мерцающий луч. Радиостанция не работала. С земли сигналили прожекторами.

– Во, сколько людей нагнали! – бортмеханик высунулся из окна.

– Эй, разговорчики. Сбросить гайдроп! – Николай не позволил расслабляться.

На земле гайдроп сразу схватили десятки людей. На поясных повисло по несколько человек. Захватили и стали подтягивать причальные канаты.

Ночь на удивление установилась тихая. Гондола мягко коснулась земли. Подбежал начальник аэроклуба в нелепой спортивной майке и виновато передал Николаю его фуражку.

Николай дописал в бортовой журнал, морщась от жгучей боли в ладонях: «Переждав неблагоприятные метеорологические условия в воздухе, дирижабль через 5ч 45мин после срыва благополучно вернулся на базу».

12

Не спалось… было не по себе. Боль… ноющая боль в затылке. Николай ворочался. Где–то в мозгу, по кругу, вертелась его любимая песня:

«Ах, ты, ноченька, ночка тёмная,

Ночка тёмная, да ночь осенняя.

С кем я ноченьку, с кем осеннюю,

С кем дождливую, а о–о–ой коротать буду».

Николай переложил забинтованные ладони повыше головы, на спинку кровати. Ничего, и не такое преодолевали. Почувствовал, что потекло из носа. Стёр запястьем руки: – Не кровь ли? – Нет, прозрачная… не заболеть бы.

Николай пытался заснуть, но тревожили далёкие мутные пятна воспоминаний.

…Пожилой хирург в пенсне и с жилистыми руками тогда предупредил, что будет не очень приятно, что операция займёт минут пятнадцать, что нужно будет потерпеть. Николай отнёсся к его словам с каким–то даже воодушевлением: «Давайте уже… невозможно терпеть!» Два дня стойко переносил гнетущую головную боль, вызванную, – как говорила одна скрюченная старушка, сидящая в коридоре больницы, – «давлением на мозги гнилой массы, скопившейся в пазухах носа». Николай бродил взад–вперёд по этому коридору в полуобморочном состоянии и слушал причитания этой старушки, ожидая окончания выходных. А в понедельник хирург объявил: «Что ж, будем прокол делать!» и Николай покорно сел перед ним на табуретку.

– Лев Иванович! – строгая медсестра, лет сорока, поставила перед хирургом на стеклянный столик сверкающую железную коробку, закрытую крышкой. Сунула в руки Николаю небольшой эмалированный таз – велела держать на коленях. Николай безоговорочно выполнял указания: свёл колени, прислонился спиной к стене, вцепился руками в кромки таза.

– Готовы? – Лев Иванович обращался и к Николаю, и к медсестре. Та кивнула, накрутила кусочек бинта на деревянную палочку, смочила в какой-то жидкости и помазала внутри ноздри Николая. Лев Иванович замурлыкал весёлую мелодию, поворачиваясь то к столу, то к тумбочке. Николай успел немного расслабиться и, вот в этот момент, Лев Иванович сделал это движение. Послышался хруст. Николая дёрнуло: яркая вспышка перед глазами, как после удара кулаком в челюсть или, как тогда, после неудачного приземления на левую ногу во время первого прыжка с парашютом. Николай почувствовал что–то у себя в левой ноздре, попытался приподнять руки, но Лев Иванович грузно навалился на них.

– Ти–ти–ти! – заблокировал сгибы локтей Николая и потянулся к металлической коробке, – Сейчас откачаем гной, а потом промоем.

Николай отвёл взгляд, пока Лев Иванович вытягивал шприцем густую массу из ноздри, и теперь, отойдя от шока, краем глаза заметил, что огромный шприц, наполненный мутной жидкостью приближается к его лицу. Сообразил, что предмет, торчащий у него из носа – это некая металлическая трубка, по которой сейчас пойдёт вот эта мутная жидкость в его нос. Жадно глотнул воздух ртом.

– И выдыхай тоже ртом! – медсестра напряжённо смотрела Николаю в глаза. «Смотрит, чтобы не отключился!» – Николай про себя усмехнулся, – «ничего, подруга, и не из таких передряг выползал». Поршень шприца наполовину задвинулся и тут Николай почувствовал, как эта же жидкость выходит теперь обратно сразу из двух ноздрей, только уже окрашенная. Кровь, смешанная с гноем, ручьями плюхалась на дно таза. Николай прикрыл глаза, но медсестра гаркнула: – Не закрывай глаза! – и положила ладонь на лоб Николаю.

Жидкость продолжала уходить из шприца внутрь носовой пазухи и окрашенная возвращалась наружу струйками водопада. «Ну, вот, выдержал же!» – Николай подумал, что операция закончилась, но Лев Иванович, как заправский маг, вдруг достал ещё один наполненный шприц и Николай про себя смачно матюгнулся. Молча втянул ртом изрядную порцию воздуха. Экзекуция повторилась. Тазик изрядно наполнился.

– Вот, на сегодня всё! – Лев Иванович удовлетворённо кивнул, – а вы молодец, молодой человек. Как там… стойко преодолевать тяготы и невзгоды… Завтра повторить надо!

Николай чудом сдержался от крепких выражений, выплюнул в таз смачный комок крови вперемежку с гноем. Посмотрел на Льва Ивановича и сказал:

– Ничего, сдюжим!

Назавтра всё шло как по маслу: пробойник, как Николай окрестил специальный инструмент, нежно попал в то же отверстие в ноздре и жидкость из носа уже не была такой насыщенной.

Остаток дня Николай пробовал, сможет ли дышать «на полную». Морщился от тянущей боли, хватал воздух ртом, по чуть–чуть, маленькими дозами. Пытался и через ноздри. А к вечеру уже уверенно засасывал воздух через нос и, с наслаждением, ощущал, что может свободно дышать. И через два дня уже наблюдал землю из гондолы «Комсомолки» над Кунцевским оврагом.

13

– Я считаю, всё прошло для такого длительного полёта гладко. В Архангельске с погодой повезло, приняли быстро, встретили хорошо. Чего ещё хотеть? – Паньков вяло изложил своё мнение.

– Что, так и писать в газете, как об обыденном случае? – Лянгузов посмотрел на Почекина, – а что нам Почекин скажет?

– Мы, как кандидаты в члены партии, должны поставить вопрос, чтобы следующий полёт был в Свердловск, – ребро ладони Почекина упёрлось в деревянный подлокотник кресла, – надо все точки первой очереди как можно быстрее посетить.

Партсобрание членов экипажа «В–6» проходило в пассажирской каюте во время полёта, пока Нобиле спал наверху в киле.

– Что задумался, Иван? А твоё мнение по этому вопросу? – Лянгузов требовательно посмотрел на Панькова

– Плохо это. Ведь планировалось поставить причальную мачту в Мурманске. Что же строители всё тянут?

– Говорят, средств на этот год не выделили, – Почекин скривил губы.

– Как–то всё на полпути останавливается, – Паньков поёжился и застегнул верхнюю пуговицу кителя.

– Думаешь один ты переживаешь? я тоже думал и, как секретарь ячейки комсомола Эскадры дирижаблей, буду ставить вопрос в партии, я считаю по–большевистски надо делать – Лянгузов вскинул подбородок.

– Это как? – Почекин, казалось, сдерживал улыбку.

Лянгузов вскочил:

– А так: прилететь в Свердловск, сначала без посадки покружить, потом посадку сделать на красноармейцев, потом дальше само пойдёт… люди заинтересуются… общественные организации там сильные.

– Это не имеет ничего общего с нормальной эксплуатацией регулярной линии, – Паньков нахмурился.

– Ну, а так, если только деньги ждать и решения сверху, то можно совсем закиснуть, – Лянгузов мельком взглянул в сторону рубки управления – штурвальные были на своих местах – и снова сел.

– Ладно, пока погода хорошая, – Паньков встал, – пойду наверх, давно собирался. Как рапорт–отчёт для начальства писать вы и сами знаете.

– Чтобы клапаны смотреть бортинженер существует, – Лянгузов недовольно проговорил вслед поднимавшемуся в киль Панькову.

– Не надо мне твоего мнения. Я тут командир! – Пеньков повысил голос не оборачиваясь.

– А я здесь по партийной линии не последний человек, – Лянгузов, с раздражением в голосе, напомнил о своём статусе, – приказ о проведении собраний в полёте необходимо выполнять,.. Ладно считаем, что закончили. Почекин, бортовую стенгазету через два дня сделай, а то на вид поставлю.

Поднявшись наверх, Паньков надел телогрейку, поглубже натянул на голову кожаный шлем и уже из килевого люка выкрикнул штурвальным:

– Держите корабль ровнее.

Дождавшись от штурвальных синхронного «сделаем!», направился в переднюю часть дирижабля. Вскользь посмотрел на поблёскивающие балки носового усиления киля. Из колодца, между отсеком с газом и ажурным переплетением усиления, свисала верёвочная лестница. «Ну, что ж…» – посмотрел наверх, глубоко вдохнул и взялся руками за холодные дюралевые перекладины лестницы. Чем выше он поднимался, тем больше его мотало, несильно ударяя о стенки то спиной, то грудью, благо диаметр канала в самом широком месте был не более метра.

Показался люк. Паньков отомкнул металлический запор и высунулся наружу. Неожиданный порыв ветра заставил пригнуться.

Снова высунулся. Постепенно привык к прохладному потоку, и теперь уже мог смотреть спокойно. Обшивка, то слегка втягивалась внутрь, то выгибалась наружу, будто кожа огромного животного. Паньков подёргал страховочный трос, протянутый вдоль всего хребта оболочки. «Ну, попробуем, только бы не раскачало!» Вылез из люка по пояс. Пристегнул карабин и, уцепившись за трос двумя руками, неуверенно стал продвигаться. «Метра три до клапана». Даже попытался разогнуть колени, судорожно перебирая трос руками. «Как же корабельные инженеры, и в снег, и в дождь, здесь лазают?» Ответ и не пытался давать, хотя и промелькнула мысль, что ко всему привыкаешь. Наконец добрался до первого клапана. Послушал, не свистит ли. «Вроде, нормально». К следующим клапанам пробирался увереннее. «Хорошо погода тихая, хотя и пасмурная» Не «травили» газ и остальные клапаны. «Что ж, подтвердили и этот пункт испытаний на длительность перелёта».

Паньков позволил себе чуть выпрямиться, чтобы развернуться и идти в обратном направлении, но вдруг нос корабля стал опускаться. У Панькова внутри похолодело и он рухнул на оболочку, распластался. Крен оказался настолько большим, что он увидел горизонт земли. Казалось, трос впиявился в руки. Паньков судорожно, насколько мог, завёл ногу за трос и замер. Через пару минут корабль стал выравниваться. Паньков выдохнул и на коленях пополз обратно. Втиснулся в люк. Из–за выступившего пота щипало глаза. Отстегнул карабин страховки. «Фу–х!» – тяжело фыркая, протирал глаза и промаргивался. «Да, это не прогулки по парку»

Пока спускался по шахте, успел прийти в себя и, когда появился в пассажирской каюте, уже был спокоен.

Дёмин и Лянгузов, обмазанные мыльной пеной, водили перед собой осколками зеркала, в попытках поймать нужный участок лица. Опасные бритвы у обоих почти синхронно двигались снизу вверх.

– Что тут у вас с управлением случилось? Чуть меня не скинули, – Паньков напал сразу.

– Тьфу ты, так зарежешь! – Лянгузов от неожиданности дёрнулся.

Дёмин прополоскал лезвие бритвы в котелке с водой: – Мы тоже так и не поняли,

Из рубки управления послышался голос штурвального глубины: – То ли трос на рули где–то зацепился, то ли ещё что… Почекин полез смотреть.

Паньков попробовал рукой воду в котелке: – Угу, зато успели сбегать до радиатора, тепленькой набрать!

Лянгузов соскрёб щетину с щеки: – Ну, допустим, это ещё до встряски, а теперь всё вроде нормально, – кивком в сторону люка показал на спускавшегося сверху Почекина. Паньков обернулся и Почекин с задумчивым видом произнёс: – С тягами на рули всё нормально!

Дёмин почувствовал, что напряжение спало и продолжил разговор с Лянгузовым, вероятно, прерванный появлением Панькова.

– …ну, героем и я побыл бы… – Дёмин пошебуршал лезвием бритвы в котелке, смывая пену, – да и Гудованцеву нравится в героях ходить… тщеславному нашему… Ха, вон сколько времени бинты с рук не снимает, там уж всё зажило, но нет… нравится.

– Тщеславие не самое плохое качество. Я так со стороны смотрю, Гудованцев на Нобиле старается походить. Тот такой же холодный. И этот случай… слышал? подобное с Нобиле когда–то произошло… – Лянгузов прицеливался, чтобы срезать очередной участок щетины.

– Не–е–т, не слышал.

– А–а, тебя ж тогда не было… Это когда в Петрозаводск летали, Нобиле рассказывал, как в Италии они построили маленький дирижабль полужёсткого типа,… всего две тысячи кубиков…

– Малютка такой, а полужёсткий? Это, что же, меньше нашего «Вэ–пять»?

– Да, но удачная конструкция оказалась. Обозначение дали «Эм–Эр». В расшифровке с итальянского – «минимальная жёсткость». И так Нобиле этот корабль понравился, что он сам освоил пилотирование. Рассказывал, даже в одиночку садился на площади в Риме.

– Силён… Может врёт?

– Не знаю. Теоретически возможно. Если всё управление под руками, почему бы и нет… Нобиле с таким упоением нам рассказывал, видно тёплые воспоминания. говорит, «Эм–Эр» для него, как имя его дочери – Мария Роза.

– Ну, это нормально, – Дёмин вытирал полотенцем лицо, – мы тоже любим ласковые названия давать.

– Говорит, часто летали вдвоём с мотористом. И вот при перелёте между Римом и Йези…

– И как ты всякие названия запоминаешь? – удивился Дёмин

– Память – дело нужное, – Лянгузову, видимо, комплимент понравился, – так вот, говорит, в поле приземлились жёстко, да так, что Нобиле из кабины выбросило… ну, ты знаешь, как он залихватски любит наружу из окон высовываться и перед публикой красоваться… Так вот, выбросило, а дирижабль вмиг наверх… Ну ладно, наверное, не вмиг, просто он так рассказывал… Говорит, хорошо гайдроп длинный, да ещё хорошо, что из пеньки, а не как на «Вэ–шесть», металлический. Нобиле, не раздумывая, – хвать! – и по ладоням канат прошёлся, да так что кожу и слизало. Моторист сориентировался, стал газ стравливать. Дирижабль замедлил подъём, а Нобиле удалось канат за дерево обмотать.

– Иван, как думаешь, не врёт? – Лянгузов решил вовлечь в разговор Панькова. – Хотя, если рассуждать, то Нобиле, ведь только свой вес держал.

– Если не сильный ветер, то вполне можно удержать, – Паньков развёл руки в стороны.

– Ну, порывы ветра ведь были… И ещё Нобиле, как в насмешку, к рассказу добавил, что моторист этот в гондоле… подожди, щас фамилию моториста вспомню… Дзе–ци… точно, Дзеци… пока поднимался, орал, как резанный, и молил о помощи, а потом всем рассказывал, что Нобиле неправильно приземление делал. За это Нобиле с Дзеци больше не разговаривал.

– Похоже на Нобиле. Вспомни, как он с Трояни. Друзья–друзья, а потом – хлоп! – больше видеть друг друга не могут, – Паньков посматривал на выбритое лицо Дёмина и раздумывал, как бы тоже побриться.

Лянгузов в паузе между болтовнёй, провёл бритвой по намыленной щеке

– Что там у тебя во рту? – Паньков смотрел на оттопыренную щёку Лянгузова.

– Это у него шарик из слоновой кости. Ему Нобиле подарил, – Дёмин, казалось, с завистью, ухмыльнулся.

– Опять Нобиле! – Паньков рассматривал протянутый ему на обозрение гладкий шарик, – везде Нобиле. Куда ни посмотри, о чём не расскажи.

– Ну а что, разве плохая идея? Так в Неаполе в портовых кварталах бреют за два сольдо. Шарик во рту. Сначала одну сторону побреют, потом шарик перекатят… и другую щёку.

– Да хватит уже! – Паньков озирался по сторонам, – Почекин, сбегай воды тёпленькой набери, давай и мы с тобой побреемся.

14

– Герц Беркович, здравствуйте, а я к вам посоветоваться, – Ольденборгер, не проявляя никаких признаков должностной субординации, видимо, компенсируя это разницей в возрасте в свою пользу, ввалился в кабинет Харабковского, – есть ли новые сведения об американском «Мэконе»?

Харабковский, будто не заметив, что тот вошёл без стука и не протянул руки для рукопожатия, спокойно произнёс:

– Официальная версия – метеоусловия неблагоприятные.

– Слухи ходят, – Ольденборгер плюхнулся на стул напротив стола Харабковского, – что, возможно, было повреждение газовых отсеков из–за трения при перетекании газа.

– Трение? – Харабковский, с недоверием, посмотрел на Олденборгера. – А вы с этим вопросом официально ко мне пришли или так просто интересуетесь?

– Официально! – Ольденборгер подёрнул папкой, зажатой подмышкой. – Мне парторг статью поручил написать. И по политической линии чтобы всё было нормально. С этим я справлюсь, а вот по технике думал у вас подтверждение получить.

– Ну ладно, задавайте вопросы. Чем смогу, помогу.

– Это в качестве уточнения, – Ольденборгер достал обтрёпанный клочок бумажки почему–то из кармана брюк, а не из папки, —.у «Мэкона» объём – сто сорок восемь тысяч кубометров?

– Да, дирижабль жёсткой конструкции. Всего у американцев было построено три таких дирижабля, – «Шенандоа», «Акрон» и «Мэкон», – все, получается, погибли, – Харабковский смотрел как Ольденборгер карандашом делает пометки на своём клочке.

– Ага, – теперь Ольденборгер достал из нагрудного кармана новенькой гимнастёрки вчетверо сложенный лист, – вот, сейчас прочитаю. Кивните, как с партийной линии выглядит: «Монополистическое положение фирмы "Гудиер–Цеппелин" не способствовало её заинтересованности в улучшении технических качеств дирижабля. Процесс загнивания, свойственный всякой капиталистической монополии, не мог не задеть и дирижаблестроения США. Обострение противоречий в бассейне Тихого океана повлияло на ускорение постройки "Мэкона" без осуществления намеченного увеличения его кубатуры, в значительной мере стимулирующее их развитие в США, в данном случае не позволило учесть результаты эксплоатации "Акрона"».

– Ну, не зна–а–ю, – Харабковский поджал губы, – хотя, если за авторством ваша фамилия будет стоять, то мне всё равно. Да, вот ещё что… я бы на вашем месте в конце статьи добавил что–нибудь вроде – «Нам необходимо с особой тщательностью изучить причины как этой так и прежних катастроф, и использовать зарубежный опыт для улучшения наших советских дирижаблей».

Ольденборгер едва успевал записывать. Харабковский несколько раз повторил.

– Да, хорошее дополнение, спасибо, Герц Беркович.

– А теперь у меня вопрос, – Харабковский решил восстановить свой статус начальника конструкторского бюро, – вы вот папку носите, а почему по карманам клочки бумажек рассовываете?

Ольденборгер осклабился, замялся: – Да тут… это… проект рисунка на ворота эллинга… мне дали показывать… коммунистам… – открыл папку.

Харабковский заглянул.

Чёрный цвет, заполнивший лист плотной бумаги, являлся строгим фоном, на котором в светлых тонах был изображён лик Ленина. Всё в нём говорило о целеустремлённости вперёд, к бесконечным целям. Высокий лоб, заострённый подбородок и слегка прищуренные, будто от яркого встречного света, глаза, вернее, только правый глаз, так как изображение давалось в профиль. Небольшая добавка красного цвета за границами лица усиливала монументальность. Контуры шеи плавно перетекали к надписи «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»

– Ну как? – Ольденборгер даже изогнулся, чтобы поглубже заглянуть в глаза Харабковского.

– Вроде неплохо…

– Многим нравится, – Ольденборгер провёл ладонью по изображению, как бы смахивая невидимую пылинку, и захлопнул папку. – Ладно, пойду.

Харабковский молча проводил взглядом Ольденборгера, про себя размышляя: «Партийная линия… много нынче желающих присосаться… как их не вычищай, а всё равно маскируются… примазываются… стараются… раньше по–честнее было…»

Посмотрел на портрет Ленина над дверью и лучом воспоминаний высветился тот январский день.

…Тот мрачный январский день и Герцу двенадцать лет.

Чёрный снег под ногами казался зловещим. Гнетущая атмосфера. Школа. Вроде и электрическое освещение включили, вроде и накормить в столовой старались получше, но весть о смерти Ленина какой–то неосязаемой силой перекинулась на всех и давила. Учителя и ученики едва передвигались. Их скованные бесшумные шаги пугали. Казалось, они, где–то в глубине себя, оценивали обрушившийся мир.

Чувство опустошённости передалось и Герцу. Портреты и красные цветы… красное и чёрное. Сочетание скорби, в тоже время, торжественности и монументальности. Умер человек действия – решительный и понятный. Перевернуть и подладить под свои цели огромную страну. Вот скала, вот истинный революционер! Как бы эти смешные карлики из Временного правительства ни мельтешили, как ни пытались – всё напрасно. Он взял и сделал…

На митинг перед школой вывели все классы. Стояли в несколько рядов. Речи, речи, речи… учителя… ученики… учителя.. ученики… «Мы – ленинцы!» Это возвышенное обращение глубоко засело в голову Герцу. «Да, мы – ленинцы, мы будем продолжать его дело». Может тогда и зацементировалась мысль: «Партия – мощь! Надо идти с ней в ногу. Что против такой силы можно возразить?»

Тогда… перед школой… эта магическая сила, казалось сконцентрировалась и ухнула раскатистым: «Ленин будет с нами!»

Герц всё не мог тогда оторваться от огромного портрета Ленина на полотнище, хлопающим на ветру над окнами школы, и всё думал о силе истинного революционера. Очнулся лишь когда Степан ткнул в плечо: «Герка, ты чего застыл? Кончился митинг!».

Мечты… мечты… молодые мечты.

Да, хочется к силе быть ближе, но теперь приходится быть осмотрительнее. Что–то она теперь недобрая… эта сила.

15

– Приборы проверьте, скоро поднимаемся… А я пойду встречать, – Устинович отдал команду бортинженеру и механику, открыл дверь гондолы дирижабля «В–7бис».

Полуторка резко подъехала вплотную к дирижаблю и из кабины выскочил военный с изломанной недовольством гримасой. Этого было достаточно, чтобы сделать вывод – обстановка накалялась.

Военный стремительно пожал Устиновичу руку, на ходу бросил: «Полковник Авдеев». и не давая времени для ответов, забросал вопросами: – Откуда я буду наблюдать? Там хороший обзор? Когда вылетаем? Десять минут достаточно? Карты со вчерашним облётом у вас есть?

Устинович пытался запомнить поток вопросов со смесью приказов–указаний, усиленных матерными словечками. Понял, что полковник получил хорошую взбучку за вчерашний провал и пытается хоть как–то разрядиться. Устинович молча указал на табурет, напротив столика штурмана, а сам поискал глазами старшего швартовной команды. – Приборы проверим и… в полёт… – вернулся на командирское место.

Помощник командира и мотористы отчеканили о готовности и через двадцать минут дирижабль шёл к намеченным на карте точкам.

– Долго у вас тут всё… – полковник смачно затягивался папиросой и осматривался, привыкал к новой обстановке, – на самолётах проще как–то, но здесь спокойно.

Плотный туман, как и вчера, закрыл землю. Вчера по заданию заместителя командующего Ленинградского военного округа «имитировали налёт авиации противника» на Ленинград. Координаты, на которые необходимо было зайти, получали с земли и эти точки на карте горели красными карандашными крестиками.

– Высота – двести метров, – сообщил штурвальный глубины.

– Держать двести, – Устинович наклонился над штурманским столиком.

Полковник сдвинул палец к крестику на карте.

– Что? И здесь пролетали?

– Да, где помечено красным, там были, – Устинович последовательно потыкал пальцем по пяти крестикам.

Полковник, казалось, про себя рычал. Губы недовольно цокали, но он сдержанно прокомментировал:

– Ни один пост вас не заметил… Так и докладывали руководителю учений: «Никакого налёта не было», а там Тухачевский присутствовал… вот… теперь его личный приказ: «Повторить имитацию налёта!»

– Понятно, сделаем, – штурман деловито скомандовал штурвальному направления: – Азимут норд–норд–вест.

– Подожди, не спеши, тут недалеко мой аэродром, давай и их заодно проверим.

– Вчера мы сюда не залетали, – Устинович следил за пальцем полковника, тыкавшего в карту, – что ж… можно попробовать с подветренной стороны на дрейфе подойти…

– Это с отключенными моторами? – полковник резко повернулся.

– Ага! – Устинович почувствовал азарт у полковника. – Так немцы делали в Империалистическую войну. Бомбометание вполне удавалось в тумане.

– Делаем! – полковник рубанул воздух ребром ладони.

Подошли к аэродрому. Заглушили моторы. Полковник подбежал к переднему окну рубки управления, посмотрел вниз.

– Не видно нихрена!

– Сейчас немного снизимся.

– Высота – шестьдесят метров, – штурвальный звонко сообщил.

– Осторожно, держи пятьдесят метров, – Устинович посмотрел вниз,

Контуры самолётов угадывались сквозь туман.

– Вот сволочи, спят, что–ли? Половину аэродрома пролетели, – полковник скрипел зубами.

Медленно проплывали строения. Часовые, задрав голову, ошеломлённо наблюдали за дирижаблем. Полковник рванул створку окна, свесился. Сначала матерным потоком разрывал пелену утреннего тумана, а когда из казарм выбежали ещё несколько человек, прокричал и членораздельно:

– Где дежурный? Налёт на аэродром! Почему нет тревоги? Сейчас бомбить будем!

Полковник заметался по гондоле.

– Командир, дай чего–нибудь кинуть!

Устинович, смеясь, подал шар–бутыль для контроля высоты с маркерной красной краской.

Полковник с размаху запустил её на бетонную площадку возле одного из зданий. Матерный поток снова выплеснулся у полковника наружу, усиливая эффект от разлетевшихся во все стороны осколков стекла. Теперь хохотали уже все члены экипажа.

Включили моторы.

– Ребята, спасибо, идём дальше. Всё ясно! – полковник вроде успокоился. – А вы через неделю у нас летать будете?

– Да, нас оставили на совместные учения с Балтийским флотом, – Устинович прикрыл створку окна.

Вчерашние точки посетили когда уже рассветало. Расчехлённые пушки и готовые к бою расчёты ярко свидетельствовали о том, что там ждали дирижабль всю ночь. Полковник остался доволен после холостого залпа с земли.

Теперь шли обратно.

– Смотрите, косули! – штурвальный вытянул указательный палец.

Сквозь прогалы тумана угадывались контуры гибких тел животных. Пять серо–рыжих косуль, не понимая откуда идёт шум, озирались по сторонам, Пытались наметить направление побега, но только устремлялись в одну сторону, как тут же шарахались обратно. Опять пытались понять причину непривычного звука, – то пригибали, то расправляли уши, – и делали очередные ложные метания. Только когда дирижабль опустился ниже, они все разом задрали головы и с ужасом рванулись с места. Пересекая огромное поле, мчались в сторону леса.

– Командир, доставай ружья! – непринуждённо, не то приказал, не то советовал полковник, – щас и к обеду подготовимся.

– Да подожди, как мы тушу на борт поднимем? даже если и подстрелим… здесь ведь не сесть, – Устинович взял смелость напрямую перечить полковнику.

– Подстрелим, там и видно будет, – то ли в шутку, то ли всерьёз, полковник делал хватательные жесты ладонью, желая, чтобы ружьё появилось у него в руке.

Сверху, из килевого люка, прикладом вперёд, кто–то протянул полковнику двустволку.

Косули набирали скорость. Штурвальный направления чуть скорректировал курс. Первый выстрел сквозь дымку тумана не дал результата.

– Эх, мазила! – полковник ругнул себя, – туманно, как–то…

«Конечно, успел из фляжки спирта хлебнуть, ворошиловский стрелок» – Устинович про себя усмехнулся, не очень довольный происходящим.

Взрослые косули ускорили ход, бежали первыми. Телёнок отставал и уже был в хорошем ракурсе для выстрела.

– Что, бросили своего? – полковник целился в телёнка.

– Не надо! Жалко… – Устинович посмотрел на полковника. И тут сгусток тумана прикрыл землю.

Полковник опустил ружьё:

– Ладно, действительно, не стоит, если не сможем поднять.

16

– Как вы там теперь без Трояни? Чем в ДУКе занимаетесь? – Нобиле переставил шахматного ферзя, угрожая чёрному королю и посмотрел на Катанского.

– На что–то принципиально новое не замахиваемся. Харабковский плачется, что финансирование проектов урезали… – Катанский сместил короля в безопасное место, – … не знаю… а так, нарисовать–то можно, что угодно… но, с нашим производством… ездить по всей стране, упрашивать, чтобы изготовили детали. Вы же знаете, сколько проблем было с килем, про шарниры, вообще, молчу.

– Шарниры и в Италии не все заводы могли делать, – Нобиле выдвинул ладью, – хорошо, что те шарниры, которые теперь на «Вэ–шесть», я успел выхватить почти из печи.

Катанский вопросительно посмотрел.

– Уничтожить их хотели… переплавить. Удивительная история с ними. Комплект этих шарнирных узлов изготовлен ещё в двадцать восьмом году для корабля «Эн–шесть». Да, и там, и там – «шесть», – Нобиле заулыбался, пояснил, – это был проект следующего в серии дирижабля… так и не стали закладывать на верфи, но шарниры заказали заранее.

Нобиле смотрел на Катанского. Видимо, почувствовал, что тот плохо понимает по–итальянски и перешёл на французский.

– В тридцать первом, когда я договор с Дирижаблестроем заключил, то сразу смекнул, что шарниры сложные и в России мы их не сделаем… к тому же они из специальной стали. Я договор на покупку составил. И тут Бальбо стал палки в колёса ставить. Они с Муссолини побыстрее хотели меня выпихнуть из Италии, и лучше чтобы ничего у меня с дирижаблями в СССР не вышло. Бальбо приказал заводу воздухоплавательных конструкций в Риме быстро передать шарниры на переплавку… Но я успел!

Нобиле увлёкся воспоминаниями.

– Успел! Если бы на полчаса задержался… тогда не было бы советского «Вэ–шесть». Благо у меня знакомый… – в качестве сильного аргумента Нобиле громко выпалил, – Рикардо Мотти! В Милане он был… Я ему звоню. Он говорит, купили уже шарниры как лом и для измельчения в Терни послали. Но я успел! Подъехал к заводу… если бы на полчаса задержался, то… Согласились отдать. Выкупил.

– И что же, они получается ослушались приказа самого Муссолини?

– У нас деньги много ещё что решают, – Нобиле усмехнулся, – даже при фашистском режиме. Да и чего бояться? шарниры уже в яме валялись, ещё немного и в печь. А тут быстрый заработок. – Нобиле сдержанно рассмеялся, – в два раза дороже, чем лом стоит. Я заплатил один пенни и три фартинга за полкило веса. А по контракту могли бы продать России в две тысячи раз больше!

– И ещё, получается, незаметно вывезти?

– Так мы документацию, инструменты перевозили. Ящики большие… – Нобиле остался доволен произведённым на собеседника эффектом, посмотрел на шахматную доску и добавил: – Пожалуй, я сдаюсь.

– Умберто, я вот вчера вспомнил задачку из книжки. Хотите посмотреть? – Катанский расставлял на доске фигуры. – Мат в три хода. Белые начинают и выигрывают.

Нобиле переспросил. Катанский подобрал форму глагола. Нобиле кивнул.

Ближе к доске пододвинул стул и Устинович:

– Я тоже хочу подумать.

– Подумай! – Катанский вальяжно махнул в воздухе рукой и вдруг повернулся к рыжеволосой молоденькой переводчице, сменившей Марию Андреевну неделю назад.

– Мела, – Катанский мягко произнёс её имя, – это мне так, для интереса… Вот глагол – «выигрывают». Ведь получается для него… как его воспринимать, вернее, как вы будете на французский переводить? Это белые сейчас выигрывают – в настоящем, то есть в процессе выигрывания находятся или в будущем должны выиграть?

– Вы хотите спросить, как я с этим всем справляюсь при переводе на иностранный? – Мела смутилась.

Катанский, с улыбкой, кивнул.

– Очень нелегко… – Мела хотела что–то ещё сказать, но Устинович подлетел к шахматной доске.

– Владимир, бросьте вы эти умные разговоры, я нашёл решение, – Устинович навис над доской и, показывая решение, передвигал фигуры, попеременно, то за белых, то за чёрных.

– Ух, точно! – Нобиле обрадовался, – точно, конём я и не думал пробовать. Нобиле утвердительно кивая, проверил решение задачи, потом задумался и расставил на доске фигуры.

– Вот такую задачку мне Милюков предложил решить. Я тоже не мог сразу решить, хотя мат в два хода. Кстати, а вы не знаете, почему Милюков перестал ко мне заходить? – Нобиле посмотрел на Катанского

– Кто? – Катанский поднял глаза.

– Борис Милюков. Вы разве с ним не знакомы? – Нобиле пытался помочь Катанскому вспомнить, – метеорологом работает в Дирижаблестрое. Такой интеллигентный, по–французски тоже немного говорит… худой с тёмными растрёпанными волосами.

– Нет, не знаю, – Катанский чуть повернул подбородок к Устиновичу.

– Я слышал! – Устинович оторвался от фигур на доске, – рассказывают, что он, когда был в командировке в Ленинграде, тогда его и арестовали.

– Что? – Нобиле упёрся взглядом в Устиновича.

– Да, слухи ходят, ну в метеорологической службе знакомая работает, – видя, что Нобиле очень заинтересовался, Устинович, с воодушевлением, продолжил, – вроде как целую группу арестовали. Накрыли у одной дамы, где их целая шайка собиралась. Они против правительства что–то замышляли.

– Не могу поверить, – Нобиле пробормотал по–итальянски, поджал губы и уставился на шахматную доску.

17

Антонина посматривала то на недовольную физиономию мальчика, которого Тамара привела с собой, то на саму Тамару.

– Это мой Андрюша! – Тамара кивнула в сторону мальчика. – Поздоровайся! – встряхнула Андрюшу за плечо.

– Зд–ва–в–ствуйте! – выговорил тот.

– Представляешь, – Тамара сразу ринулась в гущу произошедших событий, – что маленькая стерва Гришиных натворила?! – Тамара не то задавала вопрос, не то показно восклицала. – С ножом на моего налетела, самой–то всего десять лет, а уже понабралась от своих…

Антонина непонимающе смотрела на Тамару, пытаясь уловить суть..

– Сначала руку ему порезала… Андрюша, покажи! – тот нехотя поднят правую забинтованную руку.

Антонина молчала, ожидая дальнейших пояснений.

– Я в магазин ходила. А Гришины весь день пили, орали… а гадина ихняя порезала. Они её оттащили, а она через полчаса снова к нему подбежала и и по плечу ножом. Он в обморок и упал. Только тогда все испугались…

Андрюша встрепенулся, молча потрогал плечо и скривил болезненную гримасу.

– Я прихожу, а он на кровати лежит, бледный. Я эту маленькую гадину… Светку… тормошить «что ты творишь?» А она рассказывает, как Андрюша накануне их старуху… ну бабка с ними живёт… точно ведьма…

Антонина теперь немного ухватила суть и выстраивала в голове очерёдность событий. Тамара продолжала:

– …я к воспитательнице детского сада… сегодня ведь выходной – она дома. Та и рассказывает. Шли мы около церкви… группу детсадовцев она там вела… А там старуха эта мелко крестится, что–то случилось… Уж очень она суетилась. И чёрт дёрнул этого, – Тамара не удержалась, снова тряхнула за здоровое плечо скучающе посматривающего в стороны Андрюшу, – подходит к ней и говорит: «Что ты делаешь?» Та, в ответ: «Богу молюсь и вы помолитесь». А этот ей и выпали.…

Андрюша вдруг оживился, скинул руку Тамары со своего плеча и выпалил звонким голоском:

– Облетели мы весь свет – никакого Бога нет!

Тамара без раздумья отвесила Андрюше подзатыльник. Тот пригнулся, замер, но притихший, всё же добавил:

– Ещё эта старуха крестилась… а потом спросила, – заметив, что Антонина его слушает, Андрюша уставился на неё во все глаза, – «А кто же тогда дождь на землю посылает?» Я ей и говорю: «Вот мы вырастем большими и не то делать будем» А ещё она плюнула…

Антонина подавила назревающую улыбку.

– Не на тебя же она плюнула? – Тамара рявкнула.

– Нет, себе под ноги… и ушла, – Андрюша клюнул носом воздух, показывая как старуха плюнула.

– А при чём здесь Светка? – Антонина решилась на вопрос, посмотрела на Тамару. Та сумбурно разъяснила:

– Светке этой… бандитке малолетней… ей десять лет. Как она узнала–то… сплетни небось дети разнесли.

– Ей Лариска, её подружка нашептала, – Андрюша, уже осваиваясь в комнате Антонины, подошёл к коробке с разноцветными нитками для вышивания.

– Во какой говорливый! Только и успевай слушать, – Тамара возмущалась громко, – и эти Гришины пьяные мне заявляют: «Ну, Кузнецова, ну у тебя агитатор растёт!»

– Ничего не агитатор, – Андрюша огрызнулся.

– Тоня, я чего привела его. Хочу оставить у тебя на ночь. У меня смена ночная, никак не могу отпроситься. В комнате в бараке оставлять сегодня нельзя. Гришины свою Светку–бандитку завтра к бабке отведут. Успокоится, а там видно будет… в милицию заявлять или нет…

Со двора послышалось распевное: – Марьюч–а–я! А каза престо!

– Во! – Тамара подбежала к окну. – Итальяшки твои. Толстуха Элодиха вылезла.

– Почему мои? Просто соседи! Семья Мансервиджи спокойная, ножами не режут, – Антонина тоже подошла посмотреть. У подъезда стояла крупногрудая жена Мансервиджи – Элодия.

– Научают детей не по–нашему балакать, – Тамара недобро оскалилась, – потом проблем не оберёшься. Ой, как руками машут, как будто нервные, а говор–то, говор, будто поёт.... суетный народец…

– Что поделать… темперамент… южный, – Антонина пожала плечами.

Андрюшка встрепенулся, громко повторил: – А каза престо!

– Что ты сказал? – Тамара зло уставилась на Андрюшу .

Антонина опередила, решила сгладить: – Это в переводе – «домой пораньше».

– Во как! А ты, смотрю, уже и речь ихнюю понимаешь. Быстро ты… как из барака переселилась, так и осваиваешься.

– Ну ты чего такая злая? Дети все вперемежку играют, русские, итальянцы. Не разделяются. И взрослым чего делить?

– Ты газеты–то читаешь? Знаешь, как этого Мансервиджи и зама его Бэрето чихвостят? – Тамара сузила глаза.

– Завистники, наверное.

– Да в этом механическом цехе бардак сплошной, – Тамара решительно вещала, – рабочие сами и материал и инструмент ходят по другим цехам ищут, сами у нормировщиков прибавки выпрашивают. Если водку вместе пьют, то прибавка обеспечена. И получается, за одну и ту же операцию, один получает триста рублей, другой и полставки не вырабатывает. А эти начальники – итальяшки, на всех только и кричат.

– Ты–то откуда знаешь? – Антонине не нравился этот разговор.

– В газете написано… Да и общаюсь я… Не как ты… Мне Матвей жаловался, что мимо проходишь, даже не кивнёшь… Как будто и не знаешь его.

– Когда такое было? – Антонина почувствовала что краснеет.

Тамара замялась:

– Виделись как–то… на дне рождения одной подруги…

Тамара решила не углубляться, перешла опять на газеты.

– Кстати, ведь у нас в цехе тоже не всё нормально. Ты же сама помнишь… У Шакка бригада любимчиков была… Бригадирша Недорезова и компания… сговорились, что–ли… Чего это Шакка к Трояни бегал, всё просил, чтобы только эту бригаду ему давали на срочные, хорошо оплачиваемые работы.... Когда «Вэ–семь» делали… Ударники, конечно,

– Ну, уехал Шакка, теперь и работы мало… – Антонина негромко проговорила, – лучше что–ли стало?

Тамара промолчала, прошлась по комнате, оглядывая обстановку. Посмотрела, что лежит на столе.

Антонина подумала: «Чего она ко мне пришла? Андрюшу этого можно было оставить и у кого–нибудь поближе. У Тамары везде одни знакомые. Ходит, будто вынюхивает что–то».

– Чем занимаешься? Никуда не ходишь, в клубе вечерами ни разу тебя не видела… много у тебя свободного времени… смотрю, книги, журналы читаешь… о, а это что? – Тамара задержала взгляд на газете, – какая картинка забавная…

– Это Джино газету эмигрантскую принёс, – Антонина подошла к столу, – советовался со мной, статью пишет для Коминтерна, спрашивал, что я думаю… итальянские коммунисты обсуждают рисунки российских эмигрантов…

– Об этих что–ли?

Тамара ткнула пальцем на картинку.

Андрюша заинтересовался, подбежал: – Буржуины нарисованы?

– Угу… Заглавие–то какое… «Как мы будем возвращаться в Россию». Так… этот на большом блестящем чёрном автомобиле… капиталист, сразу видно… заводом или фабрикой владел… Цилиндр, пенсне, цепочка с часами. Так, а это купцы… Повозка с разным товаром… рулоны материй, посуда, картины… – Тамара ехидно комментировала то, что видела на иллюстрации, собранной из нескольких сюжетов, – …это, видимо, графья… точно, граф с жеманной графиней и пудель едут в коляске… лошадь–то какая откормленная. Зонтик–то им зачем? вроде не нарисован дождь.... А это кто такие? – грязный палец Тамары ткнул на двух идущих пешком беззаботных людей. Андрюша даже пригнулся от грубого голоса, опасливо оглянулся на мать.

– Хм… написано под ними «А мы просто вернёмся». Как это просто они вернутся? Странные… книга у одного, другой с портфелем… учителя, что–ли? Профессора, наверное, всякие… – Тамара оттолкнула от себя газету, – вот как получается: убежали, а к нам иностранцы приехали нас учить! – Тамара обернулась к Антонине. – Вот как получается, о родине тоскуют, вернуться мечтают, контра недобитая…

– Глупости, никуда они не вернутся… эти…

Антонина запнулась, про себя вспомнила, как когда–то при Степане она сказала «иммигрант» и он вскипел, очень уж не любил неправильное применение слов. Стал напористо объяснять, а она слушала, стараясь тщательно запомнить, чем отличается «эмигрант» от «иммигранта». Степан втолковывал ей: «Эмигрант – это тот человек, который переселяется в другую страну. Мы можем говорить так про тех, кто из нашей страны уехал за границу, а "иммигрантами" их называют те, кто живёт в той стране, куда они переехали. Антонина тогда запуталась, но Степан не успокаивался: "Короче, называй наших за границей – эмигрантами"».

А теперь Антонина не решилась произнести слово «эмигрант», чтобы не будоражить Тамару иностранными словечками..

– …не вернутся эти мечтатели, – Антонина махнула рукой, – ерунда нарисована, они же с собой ничего не увезли, а что здесь осталось, то государственным стало. Они там полунищие живут, а показывают себя, будто ещё всё могут… а время ведь изменилось.

– Ох, Тоня, Тоня, о чём ты думаешь? – Тамара покачала головой, – не доведёт тебя до добра эта всячина. С Джино с этим ещё спуталась… Конечно, слесарь, говорят, хороший, денег неплохо зарабатывает, но чует моё сердце, не доведёт он тебя до добра… И чего у тебя с Матвеем не сложилось…

18

– Большое начальство ушло, можно посидеть нашей компанией, – Дёмин щедро наливал в гранёные стаканы водку, – повод большой, надо по большому и отпраздновать.

– Ага, – Устинович подвинул к себе лежавшую на краю стола газету, о чём–то подумал, взял её в руки, развернул и стал читать, в шутку подражая официальному тону: – Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических республик девятого октября сего года постановил…

– Володя, ну хватит уже, все читали, – Николай сконфуженно пытался возразить.

– Да и на вручении слышали, – Дёмин смотрел на изрядно выпившего Устиновича.

Но тот поднял указательный палец и, пронзительным голосом, возвестил: «За героизм, проявленный при спасении дирижабля «В–2 Смольный" шестого сентября тысяча девятьсот тридцать пятого года, наградить товарища Гудованцева Николая Семёновича орденом Красной Звезды».

Николай больше не пытался остановить Устиновича, потеребил коробочку с орденом и, в очередной раз, открыл. Отблески от светильника под потолком столовой забегали по рубиново–красной эмали пятиконечной звезды. Изображение фигурки красноармейца в шинели и будёновке с винтовкой в руках, опоясанное кольцевым ободком с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», казалось, блёклым. Николай провёл по нему пальцем, пытаясь придать изображению яркости.

– Да нет, это так специально сделано. Матовый цвет, чтобы контрастнее звезда светилась, – Дёмин заметил движения Николая.

– Вообще–то, орден из серебра сделан, – Померанцев прошамкал набитым закуской ртом.

– Вот, Паньков, смотри! Гудованцев на маленьком корабле орден получил, а ты на флагмане даже и медальки не имеешь, – Ободзинский поддел Панькова, молча смотревшего на орден.

– Да как там можно летать? Нобиле ничего никому не доверяет – всё сам делает. Он и за командира хочет быть, и к штурвалам бегает крутить… а ведь назначен шеф–пилотом, то есть должен наблюдать, и только в случае необходимости вмешиваться. Вон, как раньше, нас Оппман учил – штурвал в руки – давай выкарабкивайся! – от страха в штаны можно было наложить, а ему хоть бы хны – только в ус улыбается, – оправдывался Паньков

– Оппман – мировой мужик! – Померанцев, прожевав, решил высказаться, – Нобиле просто не налетался, нравится ему это занятие!

– Лёха, ну ты сказал, не налетался он, – вмешался Устинович, – да я недавно с ним чуть в аварию не попал на «Вэ–семь». Я у штурвала глубины стоял… идём над эллингом… Нобиле и командует: «Ниже!»… а там уже сто метров высоты. Ладно, сдал метров двадцать. А он опять: «Ниже!» Страшно, но я спустился ещё метров на десять. Он опять: «Ниже!». Ну, думаю, что–то ты неладное затеял. Не слушаю его, вверх взял. Он и успокоился – закивал. Я на посадку захожу. Нормально посадил и спрашиваю: «Синьор Нобиле, а почему вы командовали "ниже!" на такой опасной высоте?», а он так беззаботно отвечает: «Слово перепутал!».

Все засмеялись.

– Шан–тек–лер! – Померанцев выразительно, по слогам, проговорил.

– Кто? – Устинович даже выпятил подбородок.

– Шантеклер, говорю, этот Нобиле, – Померанцев почувствовал, что многие не поняли, прояснил, – да такой петух в пьесе Эдмона Ростана, гордый, хвост всё время пушит.

– Ха, точно, – Ободзинский, довольный, обнажил передние зубы, – хвост пушит.

– Ага, досмеёмся мы с ним, – Паньков зло осушил четверть стакана водки, – буду писать Бирнбауму, пускай решает чего делать?

– Разве это вопрос командира Эскадры? Надо начальнику Дирижаблестроя писать! – Устинович жевал слова, ковыряясь обломком спички в зубах.

– Да обоим пиши, – Померанцев напористо поддержал.

– Как бы не пришлось и в органы писать, – Устинович сделал упор на слове «органы» так, что все напряглись. Устинович продолжал: – Неделю назад был я у Нобиле… ну, обычно, мы в шахматы там часто собираемся… Я и спросил у него: «Вот вы недавно в Германии были на заводе у Цеппелина, как там обстановка?» И знаете, какая реакция у Нобиле была? Да будто я у него выведываю военную тайну. Так жутко на меня посмотрел, насупился и ничего не говорит. Так со мной до конца вечера и не разговаривал. Вот как хочешь, так и понимай…

– Я недавно читал книгу Амудсена «Перелёт через Ледовитый океан», – Померанцев говорил уже без улыбки, – про экспедицию в двадцать шестом году, когда он с Нобиле на дирижабле «Норге» летал. Так вот… очень не лестно о Нобиле отзывается, фразочки разные проскакивают.... вроде, «заносчивый, ребячливый, выскочка»… что–то, вроде, паяца получается… шантеклер, короче…

– Они тогда и поссорились, поговаривают из–за гонорара, что–ли, – Паньков почесал лоб.

– Да вроде как Нобиле не очень до денег–то охоч, – Николаю не нравилось куда зашёл разговор.

– Все они так, буржуи… не в деньгах дело, – Устинович недоверчиво махнул рукой, – а на самом деле как?

– Вообще–то, Амудсен, как только узнал, что Нобиле на «Италии» пропал, сразу на поиски на самолёте отправился, – Николай недовольно посмотрел на Устиновича.

– И чем кончилось? Без вести пропал! – Устинович вызывающе пялился на Николая.

– Я бы также на месте Амудсена поступил, – Николай вздёрнул подбородок.

– Нобиле его простил, – Паньков с грустью смотрел на стакан с водкой.

Нависла пауза. Выпили молча.

– Да мы ещё рекордов на «Вэ–шесть» наделаем, – Паньков, изрядно захмелев, разминал затёкшую шею, поворачивал голову из стороны в сторону .

– Сначала от опёки Нобиле освободись! – Устинович залихватски моргнул.

– Эх, ещё бы таких кораблей построили, тогда и не надо делить, всем бы по кораблю досталось, – Дёмин взметнул руку вверх..

– Больших не закладывают, говорят, не тянет завод, – Николай закрыл коробочку с орденом.

– Да потому что за всё сразу хватаются… и аэростаты, и цельнометаллический подавай, и высотный для армии. И в зачатке бросают. Нет, чтобы сделать хотя бы штук пять по типу «Вэ–шесть», – Померанцев забрал из тарелки последний кусок колбасы.

– За всё сразу хвататься – это у нас любят. Размахнутся и… мимо… – Дёмин рубанул воздух раскрытой ладонью.

– Ну, ты это… аккуратнее со словами, – Николай недовольно шикнул. – надо просто подождать.

– Ребята, ребята, не начинайте, – Паньков вскочил, наклонился закрывая прямую линию обзора между Николаем и Дёминым. – Давайте за нас выпьем. Нет… вернее, да… и за нас и за наш дирижабельный флот.

– Ребята, давайте я стих прочитаю. – Дёмин вскочил. Его чуть мотануло, но он удержался, небрежно отмахнул стул:

Ну–ка, братцы, наливайте!

Я пью сегодня до конца.

Без боязни распластаться

Выпью с вами я винца.

Я сегодня в буйном виде

И телесном кураже,

Но нелегкий бой с лжемыслью

Мне придется по душе.

Не сдержать меня сегодня,

Не пытайтесь – всем урок —

«Философской мясорубкой»

Обработаю вас в срок.

Только дайте для затравки

Небольшой поток идей,

А потом спешите мыслить

Как смотаться поскорей.

Да, сегодня я в ударе,

Меня так просто не залить.

Разве что ударом в челюсть

Навзничь можно завалить.

Тоже метод.. сам сторонник…

Прибегал… Да был грешок…

Что же делать, если в речи

Есть гавнистый запашок?

Вы простите уж, ребятки,

Если что–то здесь не так!

Лучше, братцы, наливайте —

Выпью с вами просто так!

19

– Командир, ну что? домой? – Раевский выпустил остатки воздуха из баллона одноместной оранжевой надувной лодки и стал запихивать её в брезентовый чехол.

– Да, на базу! – Устинович сел за командирский откидной столик, достал бортовой журнал и, не оборачиваясь, буркнул штурману Кобусову, – Саня, идём через Финский залив, как и планировали.

Записал в журнал: «23.10.35. До Петрозаводска дошли при ровном ветре. После двух пробных заходов приводнились на Онежском озере. Пилот Раевский отплыл на лодке от воздушного корабля и сфотографировал его. Волнение на озере 1–2 балла. Через 20 минут взлетели и взяли курс на Сализи. Ветер усилился, боковой встречный».

Мысли о том, как приводняться при порывах ветра, не покидали Устиновича. Как бы понадёжней… допустим, встанем против ветра, уравновесим дирижабль… динамическим снижением достигнем высоты метров десять, бросим водяной якорь. Да, вот тут и закавыка. Если ветер дёрнет, не будет ли нос или корма заваливаться? Ювелирно тут баланс надо выдержать…

От раздумий отвлек непривычный шум мотора. Появился какой–то постукивающий отголосок. Через минуту стало тихо.

Металлическая лесенка, ведущая в киль, суетливо отбарабанила – спустился бортмеханик.

– Командир, горючее кончилось!

Устинович мотнул головой.

– Как? Мы ведь вчера расчёт делали и сегодня ещё раз перепроверили. Там горючего – с запасом.

– Баки пустые! – бортмеханик развёл руками.

Устинович взлетел по лесенке наверх и пробежал вдоль киля, стуком кулака проверяя баки, – каждый отвечал звоном жестяной пустышки.

Засосало под ложечкой – надо принимать решение. Матюгаясь, спустился в рубку управления.

– Саня, нас куда? к финнам, что–ли, сносит? – Устинович посмотрел в окно – непроглядная темень.

– Да, при таком ветре через два часа можем и к границе приблизиться.

– Не очень хочется. После и не оправдаемся, получится, как бы сознательно убежали, – Устинович скривил губы. – Что по картам? Найди что–нибудь подходящее.

– Озера подходящего нет. А в темноте, в поле… – Кобусов вяло рассуждал.

– Командир, запасной бак ещё есть, правда и на полчаса не хватит, – лицо бортмеханика появилось в проёме люка.

Устинович обречённо махнул рукой, мол, пустое дело.

– Вот, вроде нашёл безлесье! – Кобусов пытался рассмотреть землю в нижнее окно. – Да и по картам подтверждается.

Устинович рванулся к ящику в задней части рубки управления. Вытащил оттуда небольшой фонарь в металлической сетке и катушку с электрическим проводом. Ошалело ткнул вилку в розетку бортовой электросети. Ожидаемо ослепило жёлтым светом. Устинович стал быстро спускать подсветку в нижний люк гондолы.

– Володь, ну что, будем пробовать садиться? – Кобусов подошёл ближе к Устиновичу. Тот, наконец, разогнул спину, оторвался от люка, чуть повернулся в сторону штурвального высоты: – Пока держись этой высоты. А ты, Саня, давай, понемногу, стравляй газ.

Кобусов поставил рукоятку управления клапаном в среднее положение.

Устинович ловил землю. – Есть! – заорал, – ровная площадка!

– Пятьдесят метров! – штурвальный высоты метнул взгляд на высотометр.

– Ну, теперь, потихоньку, трави! Хорошо, что ветер слабый.

Кобусов поставил рукоятку «на минимум».

Дирижабль спускался. Устинович, в эйфории, сматывал провод на катушку, не допуская, чтобы фонарь волочился по земле.

– Есть! – Амортизаторы гондолы приняли на себя удар с землёй.

– Раевский, давай крепи гайдроп! – Устинович вытер вспотевший лоб.

Раевский спрыгнул на землю. Забегал вокруг. Несколько поясных закрепил за камни, попытался ввернуть штыри. Под слабым ветром дирижабль всё же смещался, заякориться не удавалось.

– Ну, что ты там телишься…? – Устинович перешёл на отборный мат.

Выждав паузу, на землю выскочил бортмеханик, и тут дирижабль начал стремительно набирать высоту.

– Газ стравливай! – Устинович сам подбежал к рукоятке управления клапанами – дёрнул на «максимум». В голове крутились цифры: «…так, на восемьдесят килограмм облегчились, клапан выпускает…» Мысли путались.

Вроде перестали подниматься. Мельком взглянул на высотомер – тысяча двести метров. Поозирался по сторонам.

– Где фонарь? – Устинович бешено шарил глазами по полу. – Вывалился? – Холодок проскочил вдоль спины. Едва удержал себя, чтобы не ударить кулаком в стенку гондолы. – Ладно, пробуем заново снижаться.

– Командир, голоса слышу, – Кобусов невозмутимо смотрел в открытый люк.

– Люди близко… хорошо, может помогут подержать, – Устинович немного приходил в себя. Выпуская газ, дирижабль снижался.

– Если ветер усилился, надо много людей… – Кобусов смотрел на высотомер.

– Десять метров! – штурвальный высоты чётко отрапортовал.

И тут Устинович, во тьме, краем глаза, заметил слабое свечение около нижнего стабилизатора. Через пару секунд открытый огонь ослепил. Устинович побежал к двери гондолы, распахнул, заорал: – Всем прыгать. Прыгать!

Один за другим члены экипажа ныряли вниз. Устинович посмотрел по сторонам, удостоверился, что в гондоле он один и прыгнул. По ощущениям, метра два. Приземлился на ноги, завалился вбок. Огонь заглатывал оболочку ещё находящегося в воздухе дирижабля. Она немного приподнялась, вытянулась, но уже скукоженная, утаскивала за собой обнажившийся киль. Через мгновение огненным шаром дирижабль рухнул на какие–то постройки.

Устинович всё ещё не веривший в случившееся, ошарашенно смотрел на огонь. К страшному пожарищу добавились грохот, треск, крики и… лай собак. С каждым мгновением лай усиливался. Казалось, огромная свора собак где–то недалеко. Лай переходил в душераздирающий скулящий многоголосый вой. Устинович стиснул губы, со злостью смотрел, как догорает его корабль. Теперь открылась и причину несчастья – множество столбов с электрическими проводами,.

– Живой? – подбежал Кобусов.

Устинович кивнул и, как бы, очнувшись, спросил: – Остальные… нормально?

– Скрынника не можем найти.

– Гондола пустая была, когда я выпрыгнул, – Устинович вспоминал и вдруг мелькнула ужасающая мысль, – может он далеко в киле был? Неужели команду не слышал?

– Да там везде хорошо слышно. Тем более, что ты так орал.

– Темнотища ведь. Может подумал, что мы на большой высоте и побежал парашют надевать? – Устинович упавшим голосом высказывал предположения. После паузы, спросил: – Откуда столько собак? Они хоть привязаны?

– Не знаю, – Кобусов смотрел на постройки. Огонь перекинулся на деревянные сараи. К пожарищу сбегались люди с вёдрами. Доносились крики: «…песком…песком засыпай!»

Какой–то человек подошёл к Устиновичу..

– Вот вас угораздило! Здесь же пороховой завод. Ваше счастье, что на собачий питомник упали. А там, – человек махнул рукой в сторону деревянной постройки в пятидесяти метрах от них, – склад с пирозарядами.

Устинович понял, что отвечать не имеет смысла.

Человек, со злобой, спросил: – Вы, вообще, откуда здесь взялись–то?

– С Москвы! – Устинович резко осадил.

– Па–ня–т–но, – человек с расстановкой недовольно процедил.

– Командир! – Устинович узнал голос Раевского. Тот, запыхавшийся, подбежал. и сглотнув, выпалил: – Нашли Скрынника… под балками киля… мёртвый..

20

Автомобиль начальника Аэрофлота катил намного мягче, чем тот, который Нобиле предоставляли для поездок из Москву в Долгопрудную.

Поздняя осень постепенно переходила в зиму. Берёзы и липы, после ночных заморозков, избавлялись от последних жёлтых листьев, оставляя наступающей зиме только голые ветви. Утро переходило в безветренный полдень… а завтрашний вылет планировали уже без него. Да, вроде почести ещё воздают… вот машину новую прислали… а уже, получается и не нужен.... так, чтобы только прикрыться его именем, добавить веса официальным бумагам. Быстро же всё это происходит. Хотя, ведь сам был не против такого… С другой стороны, не перешёл ли я сам ту границу между истиной и фальшью, после которой приходится жалеть?

Вчерашнее предложение начальника Аэрофлота Ткачёва Нобиле выслушал спокойно. Деловитая Мела удивительно быстро переводила.

– Малоопытность пилотов и неосторожность с их стороны? В это я не верю. Налёт часов у них большой. Да ведь вы сами некоторых из них учили, – чёрные брови Ткачёва чуть дёргались.

– Не всех конечно, но… – Нобиле пожал плечами, – у меня изначально сомнения были по конструкции того дирижабля.

– Вот! И руководство страны считает, что причиной катастрофы являются просчёты конструкции, – Мела, почувствовав интонацию, акцентировала внимание на слове «просчёты», – да и Трояни этот… – Ткачёв пронизывающе посмотрел на Нобиле, – у вас, я так понимаю, доверия не вызывал?

Нобиле скривился. Вспомнился тот вечер, когда Трояни пришёл к нему и так вызывающе себя вёл. Вот, оставили его мне в противовес, мол, конкуренцию с Нобиле устроим. А теперь что? Теперь спрашивают, как враг у них под носом оказался? Так ещё спроси, зачем я сюда привёз этого Трояни. Хотя… ведь «Вэ–семь–бис» собирали уже без Трояни…

– Пилоты клянутся, всё по инструкции высчитывали, а как получилось, непонятно, – Ткачёв, не замечая у Нобиле внутреннюю бурю негодования, спокойно продолжал, – я припоминаю, ведь вы делали по этому дирижаблю заключения?

– Да, я давал консультации после испытательных полётов. – Нобиле, нахмурившись, заговорил резче. – Самым серьёзным недостатком была малая продолжительность полёта. Он не мог летать более десяти часов и штатно подниматься выше тысячи метров.

– Это я знаю, но там что–то с деформацией оболочки было. Меня все убеждали, что это временно.

– Временно? – Нобиле хмыкнул, – там были неверно установлены газовые манометры, место выбрали неудачное… они показывали большее давление, чем было на самом деле. Дирижабль несколько раз летал при сильно пониженном давлении, отчего при неспокойных условиях оболочка сильно деформировалась, что могло вызвать перелом фермы. Куда–то всё спешили со сдачей дирижабля, манометр не захотели перенести из–под встречного потока воздуха. Решили просто во время полётов не открывать передние окна рубки управления

Ткачёв, казалось, внимательно слушал переводчицу. Молчал, как бы предлагая Нобиле рассказать что–нибудь ещё из туманных технических тонкостей.

– Да, и, вообще, эту схему дирижабля мы в Италии в конце двадцатых отклонили. Сто километров в час для объёма не более десяти тысяч кубометров – слишком много. А тут ещё и вес оказался завышен, отсюда и малая продолжительность полёта – горючего много надо, а грузоподъёмность маленькая, – Нобиле заканчивал фразу, наблюдая как мрачнел Ткачёв

– Это, что ж, получается, построили не то, что хо–те–ли? – Ткачёв стал растягивать слова.

В ответ Нобиле только пожал плечами.

…Автомобиль подскочил на ухабе и Нобиле возвратился в сегодняшний день. Повернули с Дмитровского шоссе на Долгопрудную. Косые лучи солнца стелились по земле, пробивались скволь мокрую, местами ещё зелёную, траву.

Что же там, действительно, произошло с дирижаблем? И выяснить невозможно – Устиновича и Кобусова арестовали. Нобиле вспомнил, как Устинович за шахматной партией весело рассказывал за что арестовали Милюкова.

А тот метеоролог не был чужд Нобиле. Интеллигентный книголюб, много о чём можно было с ним поговорить. Несколько раз вместе ходили в букинистические магазины. Милюков знал каждого букиниста Москвы и Ленинграда. И Нобиле одно время пристрастился часами задерживаться в антикварных магазинах, интересуясь редкими и ценными изданиями. У самого Милюкова две маленькие комнаты были заполнены книгами. Нобиле вспомнил, как однажды всю ночь они просидели за шахматами, разговаривая о книгах. Вернее, говорил Милюков, Нобиле старательно слушал.

Нобиле потёр щёку, поморщился. Как всё наплывает друг на друга. Вот и вчера вечером, случайно встретил свою бывшую домработницу Нюру… словоохотливая.

– Помните, к вам в шахматы заходил играть такой Милюков? – Нюра громко спросила, как будто разговаривала с глухим.

– Да–а, пом–м–ню, вы не кричите, я понимаю, – Нобиле, от неожиданности, про себя недоумевал «почему, в первую очередь, о Милюкове она вспомнила?»

– Это меня, когда от вас уволили… ну помните, когда вы заболели… ну, два с половиной года прошло уже… я переехала на окраину Москвы, а соседкой оказалась мать Милюкова! Я так обрадовалась, когда и его увидела… он с матерью жил. Вот, думаю, связи не рвутся, знакомый синьора Нобиле… будет рассказывать о вас. А потом вдруг, раз… и арестовали его. – Нюра тараторила, Нобиле едва разбирал суть. – Он на строительстве канала «Москва–Волга» отбывал заключение, а мать его ждала и заботилась о его книгах. Всё ждала, ждала… Но внезапно умерла. Ой, а книг сколько осталось… отправили их в милицию, на хранение. А через год пришло извещение, что и Милюков умер. Говорят туберкулёз лёгких у него развился. А вообще, я так рада, что вас увидела, думала всё – ниточка с вами оборвалась…

Нобиле поджал губы, не понимая, как поддерживать разговор, но Нюра не терялась.

– Ой, а вы, наверное, будете ругаться… курицу вашу, ну эту… Доменику, пришлось сварить… Но вы не думайте, она у меня жила, жила, но соседям не нравилось… кудахтала она сильно… Видно по вам скучала… И пришлось сварить.

…Автомобиль снова подскочил на ухабе. Нобиле заёрзал, чуть подвинулся вправо, про себя рявкнул: «Да что ж такое!»

Ухабы, ухабы. Вот так по жизни и встряхивает. Только и приходится отбрёхиваться. Неровности дороги, как и неровности в жизни. Только что–то всё больше и больше этих неровностей в жизни. Одна нелепая ошибка и всё под откос. Разве мог я предположить что так эта история с Лунборгом обернётся… Чёртов щвед! Как ему удалось уломать меня, чтобы первым вывез. Да ещё и все из команды настаивали: «Вы, генерал, должны лететь, вы ранены, да и с земли поможете координировать спасательную операцию». И вот… а получается, что первым с льдины сбежал. Кто мог предположить, что следующий вылет к льдине закончится поломкой самолёта. И никакого толку от меня на земле не было… только русский ледокол сумел добраться. Осуждают! А мне каково? И как ведь раздули историю – на весь мир! Конечно, закончился бы перелёт «Италии» успешно – Муссолини бы присвоил победу себе, а так – легко всё свалить на меня.

А сейчас… не оказался ли я в такой истории, что Трояни очерняю? Нет, здесь это неуместно! Трояни – предатель! Так нормальные люди себя не ведут. Отделился, возвыситься захотел… Да чёрт с ним, с этим Трояни. Фашистский прихвостень. Нет, мнение своё я менять не буду.

21

Пальцы Бориса тискали резинку для стирания карандашных линий. Она покорно принимала на себя всевозможные воздействия: поперечные сдавливания, отстукивания подушечками пальцев ритма какой–то грустной мелодии и даже лёгкие потыкивания иглой циркуля. Борис не мог заставить себя погрузиться в работу. А когда–то… да, ещё совсем недавно, работа была захватывающе интересной. Страсть к неизведанному вела вперёд, не отпускала, заставляла строить догадки, искать решения. И не задумывался ведь, откуда такое желание возникало, – просто так было от природы, – постоянный поиск решения и получение удовлетворения от его нахождения. Всё остальное казалось скучным и каким–то мелким. Даже дни неудач представлялись приключением – оступился – ничего – выше голову! и с новой идеей – вперёд. Неудача или успех ощущались как необходимые компоненты и дополняли друг друга. Успех без преодоления был не интересен и не заслуживал награды. Только преодоление – тогда и сладостная победа.

Но что сломалось? Может обычная усталость? Но почти три месяца такое…

Совсем недавно считал, что созидание, – даже без подтверждения конечной нужности, – это уже радость. Получается, достаточно было только наслаждаться? Вот мысль – вот реализация! А теперь что–то надломилось с этой схемой и стало заметно, что всё больше людей отворачивается от дирижаблестроения. Иногда встречаешь институтских друзей – начнёшь рассказывать – отмахиваются: «Дирижабли? – так это в прошлом! Посмотри: на Западе бросили ими заниматься… так, игрушки. Самолёты – вот будущее! Вот скорости! Наш век – век скорости! А это что? "барышень гулять" по воздуху, сидеть с ними в облаках и смотреть, как медленно земля проплывает? Вздыхать, как хорошо, как красиво! Природа! Это в прошлом. Теперь "быстрее, выше, сильнее!" Кто не бежит, тот опаздывает! Гонка, гонка за технологиями. Борьба: наша идея – светлое будущее – свобода или порабощение».

Вроде и правы они. Может быть… Вот и думается теперь, что если то, что сделано не нужно никому, то и дело впустую было. А почему раньше по–другому? Ответят: так это процесс развития был, процесс становления, там попробовал – здесь попробовал – шишки набил – опыта набрался – теперь и большой проект можно. Вот и большой проект и долгие годы с ним. А в итоге? Никому не нужно! Хорошо, если до реализации дойдёт, а порой даже промежуточного результата не увидишь. Годами будешь чертежи делать, рулоны бумаги изведёшь, все мысли на это направишь, а в конце скажут: «Ну, на это денег нет… теперь деньги на нужное дело, теперь самолёты нужны».

…Улыбающееся лицо Катанского внезапно предстало перед Борисом.

– Всё, Борис, увольняюсь! Вот решил обойти знакомых… – констатация факта, вперемежку с рукопожатием.

Лишь спустя несколько секунд Борис осознал значение произнесённых слов,

– Как увольняешься?

Борис воззрился на Катанского.

– Да сколько можно издеваться? То в газете напишут, что я опоздал на два часа в Долгопрудную, хотя я ведь только консультантом здесь числюсь, то на производстве требуют, чтобы я решение принял по конструкции, не имея на то полномочий. Да и, честно говоря, этот шпангоут, который у них не стыкуется, я бы так не спроектировал. А теперь вот Харабковский выпустил приказ, что будет у меня из зарплаты вычитать за каждую ошибку младших конструкторов. Ишь, ловкач, какой! Объясняю, что договаривались, буду только общие компоновки делать. А уж как оформлять его недоинженеры будут – это уж пускай сам организует… начальничек.

Катанский метнул взгляд на лист перед Борисом.

– Тебя, смотрю, тоже посадили на работу техника. Гаечки и винтики обводить? Борис, ты же ведь целиком кильферму в голове можешь держать, вместе со всеми её потрохами.

– Да уж… – Борис вздохнул, – видно кончились те времена. Теперь вот гонят «Вэ–восемь» и «Вэ–десять». Производство бесится – чертежи с ошибками! Харабковский аврально всю бригаду общих видов пересадил на перепроверку за теми… – Борис ткнул пальцем в сторону зала за перегородкой. – Говорит, работать некому, а там полсотни человек, куда уж больше?

– Берут на работу всех подряд. Шире штат – солиднее начальник! А я уже всё – не могу! До тошноты. Смысла не вижу в этой конторе оставаться. Недоинженеры, недоконструкторы, недомастера, недорабочие, недопилоты… – Катанский размахивал руками.

Борис ухмыльнулся:

– Однако ведь дирижабли построили, летают. Конечно, не немецкие цеппелины, но всё же. Производство в Долгопрудной всё лучше и лучше. Для нас помещение там ещё одно дают, скоро всё конструкторское бюро туда переедет. Есть движение ведь.

– Какое тебе помещение в Долгопрудной? Ты чего? Очередной барак дают под конструкторское бюро, – Катанский скривился.

– Как барак? Обещали ведь нормальное… Кирпичное…

– Обе–ща–ли–обе–ща–ли, – Катанский проговорил, будто пропел, и заинтересовался альбомом чертежей, лежащим на столе Бориса. Стал перелистывать аккуратные, начисто оформленные, листы.

По подоконнику забренчали крупные капли.

– Дощь… – Борис уставился в окно.

Передразнивая звонкое треньканье, Катанский побарабанил пальцами по столу. Не отвлекаясь от альбома, пробормотал: – Как ты забавно произнёс «дождь» – без букв «ж» и «д»…

– Никогда не замечал, – Борис скривил улыбку.

– Московский говор перенял… – Катанский описал указательным пальцем в воздухе несколько воображаемых восьмёрок над чертежом крепления балочек, около носового усиления киля. – А здесь неплохо придумано!

– Наверное, в новых проектах уже не нужно будет, – Борис краем глаза посмотрел на чертёж, – вот, думаю, студентам передать… в пособие «Металлические конструкции дирижаблей» включить. Может в будущем…

– В будущем? – Катанский насмешливо хмыкнул, – знаешь, по весне, когда дневные оттепели стоят, по дороге проходят лошадиные повозки, и лошади периодически останавливаются. Опорожняются, оставляя жёлтые кружки. За весь день, другие лошади проходят, попадают копытами в эти рыхлые ямы и к вечеру очень сильно их разбивают. А ночью подмораживает, и когда на автомобиле едешь, то эти места – опасность страшная. Поэтому, – Катанский помотал кистью руки из стороны в сторону, – тут уж выбирай, или автомобиль, или лошади. Смешно организовывать регулярное сообщение на дирижаблях по линии Москва – Ленинград или Москва – Свердловск – Новосибирск, когда уже есть оборудованная самолётная трасса. Просто глупо… нет выигрыша ни во времени, ни в стоимости, по сравнению с самолётами.

– Совсем мрачную картину рисуешь, прямо пораженец, какой–то, – Борис свёл домиком ладони и поставил локти на столешницу. – Есть и другие задачи для дирижаблей.

– Откуда у тебя это словечко–то? По–ра–же–нец… Вроде в войну ты во Франции жил, – Катанский не пожелал дожидаться ответа, резким движением выхватил из кармана и поставил перед Борисом миниатюрную деревянную модель дирижабля. – На вот! На память! Я свой рабочий стол освобождал, в ящике нашёл. Помнишь?

– Как же! Помню! – Борис обрадовался, взял в руки, – Это ж, Трояни когда–то показывал. Он эту модельку из Италии привёз.

– Ладно, увидимся, когда–нибудь, – Катанский пожал руку Борису и стремительно вышел.

Борис смотрел на деревянную модель дирижабля, окрашенную в серебристый цвет. Глубокая продольная трещина пыталась расщепить пузатую, эллипсоидной формы, имитацию оболочки.

– Рассохлась… – Борис нежно провёл пальцем по лакированной поверхности. Искусно выполненные мелкие детали гондолы и подвески завораживали.

Где–то в глубине сознания заворочались осколки воспоминаний и стали постепенно собираться в единое целое.

…Дед вёл Борю не самым коротким путём: через узкий переулок, между деревянных строений с маленькими балконами, заставленными огромными горшками с густыми кустами ярко зелёных растений, вдоль трёхэтажных краснокирпичных домов с рядами ровно подрезанных кустарников, обильно усеянных стручками, напоминающие стручки гороха.

Дед остановился, задумался, будто что–то вспомнил. Сорвал более тёмный, по сравнению с остальными, стручок, ногтем провёл по его торцу и открыл. Между двух половинок оказались коричневатые горошины. Дед сделал ещё одно движение ногтем вдоль стручка и горошины посыпались на землю. Вновь соединил две половинки и приложил к губам.

Боря вздрогнул от верещащего гудения. Дед обрадовался, переложил стручок к центру рта и уже более увереннее продудел, имитируя ритм какой–то мелодии. Боре тоже захотелось такую дуделку и он сорвал стручок, счистил горошины и всунул свисток в рот. Дунул, но ничего, кроме глухого носового профыркивания, не получилось. Дед рассмеялся.

– Ну, во первых, надо брать стручок более жёсткий, вот посмотри, там коричневатая прожилка идёт… и когда откроешь, то горошинки тоже будут коричневатые, твёрдые. Во–вторых, не сильно две половинки сжимай. – Дед снова вставил свистульку в рот, едва сжимая её губами, и продудел.

– Дай! я тоже хочу, – Боря потянулся к свистульке деда.

– Не–е–т, сам сделай!

Боря посмотрел на кустарник, выбрал стручок: – Этот! – ткнул на выбранный плод. Дед кивнул: – Подойдёт!

У дома напротив послышался скрип. Недовольная женщина высунулась из окна, поозиралась и стала поливать цветы на подоконнике. Боря опасливо на неё покосился.

Дед заметил замешательство Бори:

– Да ты не бойся, этот кустарник декоративный, плоды люди не едят. Рви без опаски. Жёлтая акация, называется. Помню в детстве, в России, забавлялись. – дед говорил довольно громко, посматривая на нерешительные действия Бори.

– Никакая это не акация! – женщина, на удивление чисто, выкрикнула по–русски и вызывающе посмотрела на деда. – Не акация, а карагана!

Дед вскинул голову, опешил.

– Что? Кара… кара…что? – дед, фыркнув, возмутился, – всю жизнь акацией звали… да ею все городские парки в России засажены. Что я не отличу, что–ли? Ярко–зелёные листочки по пять сантиметров, восемь пар на черешке. И цветочки жёлтенькие в пучках по несколько штук, да вон несколько веток ещё не отцвели.

– Это карагана древовидная! – женщина упорствовала, – я ведь тоже в России жила и когда искала кусты для этой изгороди, разговаривала с умными людьми. Мне один учёный всё рассказал… и в книге показывал.

– Стыдить глупца, шутить над дураком и спорить с женщиной – всё то же, что черпать воду решетом, от сих троих избавь нас Боже, – дед проговорил свою любимую лермонтовскую фразу и повернулся к Боре: – Пойдём!

– Не глупца, а лжеца! – женщина визгливо выкрикнула и затворила окно.

Боря выпотрошил стручок и попробовал посвистеть.

– Ну, уже лучше, – дед направлял вовлечённого в процесс изготовления свистульки Борю к ровной дорожке.

Подошли к следующему дому. Дед остановил Борю и таинственно предупредил:

– Сейчас зайдём к моему знакомому, он тоже сюда из России переехал.

Боря отнёсся к словам деда серьёзно, расправил складку рубахи и подтянул ремень, но когда увидел доброе лицо лохматого человека в заляпанном тёмном свитере, расслабился.

– Серафим! – лохматый представился и протянул Боре огромную ладонь, не соизмеримую с его тощей фигурой. – Ну, может я и не шестикрылый, но дядей Серафимом можешь называть.

Боря засмущался, тем не менее, шёпотом, произнёс своё имя.

– У–у, настоящее славянское имя! Не то, что у твоего деда, – Серафим поддёрнул уголки рта, – Арнольд–Кристиан… – увидел напряжённость во взгляде деда, сгладил, – ладно–ладно, это я так… глумлюсь в шутку… А знаешь, Борис, в честь какого святого тебя назвали? – Серафим звонко выстреливал слова.

Боря молчал, чуть шевельнул головой в знак отрицания.

– Были такие братья Борис и Глеб. Их третий брат убил… Святополк Окаянный. Получается тебя в честь святого назвали… в святцах только один Борис.

– А почему шестикрылый? – Боря вдруг осмелел, вспомнив, что Серафим упомянул это слово.

Серафим, будто не расслышал, сделал шаг к деду, шепнул ему: – Посмотри, вон там на столе. Указал на соседнюю дверь, а сам повёл Борю в другую комнату.

Их встретил прижатый к небольшому оконцу прямоугольный массивный стол, засыпанный слоем светлой деревянной стружки. «Какая кучерявая!» – подумал Боря и сунул ладонь в самую гущу.

– Шестикрылый? – Серафим неожиданно ответил. – Да это так, мифология… интерес у меня был когда–то…

– Ми–фо–ло–гия. – Боря повторил по слогам, пытаясь запомнить новое слово.

– Посиди пока здесь, мы с твоим дедушкой поговорим, – Серафим мягко вышел.

Боря стал осматриваться.

На стенах висели деревянные дощечки с выпуклыми контурами–изображениями, выступавшие на пару сантиметров от основания. На одной дощечке – голова, кажущейся приветливой, собачки, на другой – сочная гроздь винограда. Несколько дощечек с крупными цветами. Лаковая блестящая поверхность создавала весёлые блики и Боря, чуть смещая голову, игрался с ними.

Боря заинтересовался и предметами на столе. Среди стружки лежал большой деревянный брусок, на поверхности которого проступало лицо девушки. Выделялись огромные глаза, проявлялись витые локоны волос. Контуры были нечёткими, туманными, но уже была форма, был объём, лицо можно было потрогать. Боря качнул головой, хм… деревянные волосы… в такие пятерню не запустить и за кончик локона не дёрнуть. Рядом, под ворохом стружки, виднелся краешек бумаги. Боря аккуратно потянул лист на себя. Вот и картинка! С фотографии на него смотрела девушка с длинными волнистыми волосами, нежным спокойным лицом и огромными глазами. Чернильная надпись от руки витиеватыми завитушками сообщала: «Моя Афродита».

– А–а, заинтересовался? – добродушный голос за спиной заставил Борю замереть. – Нравится?

Боря кивнул. Почувствовал, что нужно что–то сказать и произнёс: – А разве на плоской фотографии виден объём?

Серафим обрадовался.

– Соображаешь, брат! Вот это я понимаю – вопрос в корень! Как там говорят – зри в корень! Да нет, всё просто. Надо представить её, увидеть, почувствовать. Вот эта завитушка, – Серафим ткнул пальцем на деревянный выступ, – ты же видишь, она ближе. Хотя, вот эта вроде и дальше… – Серафим запнулся, задумался, – а если я её чуть разверну. Он достал из деревянного ящичка–пенала металлический инструмент и короткими движениями срезал часть завитушки. Взял другой, более узкий и сделал надрезы по извилистой линии. Чёткие движения, порой резкие, порой плавные, зачаровывали. Казалось, Серафим уже не замечал, что кто–то находится рядом. Боря, не шевелясь, смотрел во все глаза. Серафим почесал щёку, потёр подбородок, сделал ещё пару срезов и выпрямился.

– Ну, как? Чувствуешь? – искоса посмотрел на реакцию Бори. Но тот видел лишь угловатые контуры, вероятно, очередной прядки деревянных волос. Нужно было ответить, но он только пожал плечами и уставился на пенал с инструментами. Десяток блестящих круглых, как карандаши, стержней с острыми носиками, спрятанные в резиновые трубочки.

– Это штихели! – Серафим доставал по–одному, показывал. Плоские, конические, скруглённые лопаточкой, даже с прорезанной посередине канавкой – все они были с невероятно острой кромкой. Боря осмелел, взял в руку штихель с носиком полукруглой формы, повертел. Серафим нагнулся, вытащил из под стола неоструганную деревяшку и сунул Боре под руку.

– Можешь попробовать, не бойся, это ненужный кусок.

Боря попытался провести лезвием по дереву, но штихель оставил только корявые зацепы, отщепив неказистый кусочек.

Серафим положил свою ладонь на руку Бори. – Сожми! Держи! Дави! – теперь срез получился. Полупрозрачная пластинка–стружка плавно, без скола, отделилась. Боря смог вырезать небольшое углубление, попробовал резать и поперек, но получилось лишь расщепить – на дереве остался морщинистый неприятный след.

– Э, нет, так не получится! По сосне так не пройдёт. Это я так, попробовать тебе дал. А резать во все стороны по липе можно, – Серафим махнул рукой в направлении своей Афродиты. Да, там приходится резать по–разному.

– Попробуй вот здесь, вот с краешку, – сунул Боре большую неотёсанную липовую доску, – сделай ход по кривой, – и карандашом провёл на заготовке волнистую линию. И всё–равно штихель у Бори соскакивал, оставляя зарубки

– Ну, Борис, ты борись! – Серафим снова положил свою руку на руку Бори, – плавно и уверенно нажимай.

Острый инструмент оставил ровный след.

– Ну что, Борис, пойдём домой! – вошёл дед, но Боря успел попробовать и другой штихель – тоненький грифелёк с раздвоенным, как у змеи, язычком.

– Этот штихель твой дедушка сделал! – Серафим, казалось, с благодарностью, кивнул. Дед хмыкнул: – Творчество – это такое… Смотрю, скоро свою Афродиту сделаешь…

И спустя пару секунд, хмуро спросил: – Давно не приезжала?

Серафим только скривился.

– А как они потом коричневыми становятся? – Боря почувствовал какое–то напряжение и, в качестве разрядки, ткнул пальцем в доску на стене.

– А–а… морилкой покрываю… дерево темнеет до нужного оттенка, потом лаком… – Серафим уже не был таким приветливым.

Через месяц Боря спросил деда: – А мы к дяде Серафиму ещё зайдём?

Дед хмуро посмотрел в сторону.

– Нет… Дядя Серафим умер… – через пару секунд, шёпотом, как бы в никуда, добавил: – …повесился… из–за бабы…

22

Оппман почувствовал как заломило в спине и осознал, что слишком долго сидит сгорбившись. Слова ложились на бумагу с трудом, несмотря на вполне чёткие мысли в голове. Нельзя парня бросать на съедение. Вероятно, дело решили сделать громким, недаром прислали следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Конечно, легко крайним мальчишку сделать, а то, что вся подготовка пилотов к чертям собачьим пошла… Об этом не хотят говорить.

Оппман макнул перо в чернильницу–непроливайку и начал писать.

«В Военную прокуратуру Реввоентрибунала. По делу о катастрофе дирижабля "СССР В–7".

Заявление пилота–дирижаблиста Оппмана Евгения Максимилиановича.

Адрес: Останкино, Ст. Московская 2/5.

Прошу разрешения дать показания по делу дирижабля «В–7» в отношении виновности в катастрофе командира эскадры т. Бирнбаум».

Оппман поморщился. Показания… показания… ну и словечко…

За окном послышались детские голоса. Оппман привстал. На пустыре мальчишки запускали воздушного змея. Набегавшись, двое стояли перед третьим, уперев ладони в колени и тяжело дыша, попеременно, то одной, то другой рукой, вытирали взмокшие лбы, – вероятно, изрядно потрудились, загоняя воздушного змея в небо. Третий смотрел вверх и равномерно, виток за витком, отпускал нить с большой, величиной с кулак, катушки.

Оппман поискал в небе змея. На высоте явно присутствовал значительный воздушный поток, который не давал змею снижаться, удерживая его на горизонтальном уровне.

– Андрюха, дай мне, – один из отдышавшихся потребовал катушку с ниткой себе. Андрюха не отдавал, наслаждаясь упругим натягом нити: – Подожди, я хочу подальше его отвести.

Оппман попытался оценить расстояние до красного, хорошо выделявшегося, даже в сумеречном небе, воздушного змея: метров сто по горизонтали до него, да и высота метров пятьдесят.

Порыв ветра пригнул молодые берёзки перед подъездом. Оппман рефлекторно поёжился. Надо же, в ноябре такую забаву… всё им нипочём.

Вернулся к столу.

«1. Будучи в Дирижаблестроении с 1934 г. т.Бирнбаум фактически ведал всеми вопросами эксплоатации. т.Бирнбаум будучи военным воздухоплавателем на сферических и привязных аэростатах, на дирижаблях не летал, опыта эксплоатации и пилотажа не имеет. Однако способствовал снятию ряда старых специалистов и замене их молодыми инженерами, которые опыта в эксплоатации дирижаблей никакого не имеют, в результате чего получились происшествия и катастрофа… Имея высшую награду за полет в стратосферу, т. Бирнбаум страдал зазнайством, пользуется авторитетом у начальника "Дирижаблестроя" т. Хорькова, в силу чего последний убыл в отпуск, поручив эксплуатацию "В–6" и "В–7" т. Бирнбаум.»

Оппман остановился. Сколько же их набежало… этих, которые почуяли, что можно быструю карьеру сделать. Только будет ли она такой быстрой? Каждый год начальников Дирижаблестроя меняют и каждый своих дружков притаскивает. Конечно, думали, вот «В–6» есть, вот «В–7» всё–таки полетел… Ещё понастроят и флот готов… и награды непременно. Хотят и они быть сопричастными. Сами не создают, но успеть быть ближе к большому делу – это для них. Быстренько этот Бирнбаум нашу старую гвардию отстранил… Карамышев, Когутов, Канищев – царские спецы! Разве мыслимо такое? Не понравилось, что слишком много требуют и делают не показушно, а основательно. Но это ведь слишком медленно. Этим новым, им всё быстрее надо… и отчитаться – время не ждёт – давай достижения!

Оппман со злостью продолжил писать.

« 2. Ленинградская база не была оборудована аэрометеорологической станцией.

3. Приказ по ГВФ 1935г. N 798 с положением квалификации пилотов был получен в "Дирижаблестрое" в марте сего года… Командиру эскадры надлежало провести переподготовку экипажей согласно условий приказа. Возможности такие были, так как учебно–тренировочные дирижабли "В–2" и "В–1" были под газом. Переподготовке подлежали тт. Паньков, Померанцев, Устинович, Ободзинский, Шнейдерман… Переподготовка не произведена до сего времени… Таким образом, командир Устинович, не имея звания пилота–аэронавта, нормы самостоятельного полета на полужёстком дирижабле, нормы слепых тренировочных полетов, не освоив корабля в испытательных полетах, получил назначение сразу в перелёт, а затем по спецзаданиям, и, не будучи пилотом аэростата, не учитывал всей выгоды идти в свободном полёте, оставив горючего часа на 2–3, пошёл на посадку в местности, изрезанной высоковольтными линиями и произвел катастрофу».

Оппман отложил перо, встряхнул уставшую руку. Совсем молодые… друг перед другом перья пушат, кто кого лучше, да чтобы с эффектом, чтобы другие завидовали. Скучно им будет на рутине – людскими перевозками заниматься Да, скучно…

С улицы раздался уже знакомый детский смех. Любопытство потянуло Оппмана к окну. Мальчишки наперегонки бежали за полупустой катушкой, волочившейся по земле. Оппман попытался найти воздушного змея в небе. Что–то не видно… далековато он у них… Наконец, Андрюха перехватил нить, поднял с земли катушку и стал наматывать. Через минуту ему это надоело и он от неё избавился: «На, Лёха, наматывай!»

Оппман усмехнулся: Андрюха знает от чего удовольствие получать… и когда отпускал приятный натяг ощущал и теперь, когда вытягивает… а чёрную работу остальным. Лёха едва поспевал сматывать нить на катушку: «Андрюха, помедленней… запутается». Андрюха, с упоением, двумя руками, будто вытягивая рыбу из воды, перехватывал нить и бросал на землю: «Давай быстрее мотай!»

Оппман вздохнул. Ладно, надо дописать.

«4. Командир эскадры т. Бирнбаум не уделил ни малейшего внимания состоянию порта–базы вблизи границы,… лично не присутствовал при полете "В–7" 23–24/Х в Сализи.

5. За время своей работы не составил положения об эскадре со всеми обязанностями штатных лиц. Молодые специалисты не знают своих обязанностей.

6. Не установил определенной программы полетов в Ленинграде.

7. Получив радио от т. Устиновича о вынужденной посадке в 300 м от аэродрома (благополучной) и о дефектах серьезных конструкций, разрешил ему продолжать полёт».

В голове Оппмана искрой промелькнуло: докладную подобного рода последний раз писал после того злополучного полёта. Память кусками, обрывками тех записей, склеивала всполохи событий Империалистической войны:

«…"Зодиак", один из четырёх дирижаблей, купленных во Франции срочно переоборудовали для бомбометания.

…К австрийской крепости Перемышль подошли к ночи. Высота не более двух тысяч метров.

…Моторы – на полную. Слишком низко, но это потолок для дирижабля до десяти тысяч кубометров.

…Ясно, что на земле заметили. Здесь бы высоту не меньше пяти тысяч, тогда можно безбоязненно.

…Руки сжали рукоятку у сбрасывателя бомб. Втроём – я и двое штурвальных. Всего десяток бомб, больше не позволяет грузоподъёмность. В голове только один вопрос: "Встали над целью или где–то в стороне?"

…Когда на земле засуетились прожекторы, решился, крикнул: "К бою!" Штурвальный побежал к пулемёту на носу гондолы. Рука надавила на рычаг и блеск взрыва выделился на земле и дирижабль закачало.

…Прожекторы с земли судорожно рыскали по небу. Сбросил ещё две бомбы, пока с земли не затарахтел пулемёт. Моторы – на полную мощь! – пришлось быстро уходить.

…Вот и всё. Неэффективность мероприятия почувствовалась сразу. Корабли нужно разоружать, отказываться от идеи бомбометания с этих маленьких кораблей».

Оппман вздохнул. Подошёл к окну. Мальчишки бежали к упавшему на землю воздушному змею. Вот и полетали…

Заставил себя ещё раз перечитать письмо в прокуратуру, размашисто поставил подпись и дату – «11/XI 1935 11/XI".

23

Валерка суетился. Титина сегодня не желала идти на поводу.

– Титина, ну покажи зубки! – Валерка захватил ладонью нижнюю часть острой мордочки Титины. – Ну, Титина, ну покажи, пока твоего хозяина нет! – но, в этот раз, Титина вывернулась и метнулась под лавку.

– Видел? – Валерка шепнул Егору.

– Нет! – тот мотал головой.

– Ну, ладно, потом!

Перерыв между занятиями заканчивался, но Валерка всё–таки успел. На этот раз Титина не смогла выскользнуть. Валерка пошёл на отягчающее: чуть придавил коленом спину собаки. Та тявкнула и оскалилась. Три золотые коронки на передних зубах засияли.

– Вот, видели? А вы не верили! – Валерка ликовал. Его гнилой передний зуб вовсю красовался тёмными сколами. – Успел! – повторил вроде как для себя, когда Нобиле вошёл в комнату. Ребята вскочили. Стали разбредаться по своим партам. Расселись.

Нобиле озирался по сторонам. – Титина! – позвал. Титина выскочила из–под шкафа. Подбежала к хозяину и завертелась около его ног.

– Сегодня, последнее занятие. Я слышал, завтра у вас начинается практика. Практика – это очень важно! – Нобиле за пять лет пребывания в России вполне освоил разговорный русский язык.

– Синьор Нобиле, – Егор вскочил, – нам сказали, что практика у нас будет на двадцать втором авиационном заводе, а не на Дирижаблестрое. Разве это правильно, ведь мы же учимся дирижабли строить?

Нобиле сделал паузу перед ответом, видимо, состыковывал из знакомых русских слов суть вопроса.

– Я не знаю. Руководство решает.

– Но согласитесь, это неправильно! Вот только и говорят, что на Дирижаблестрое не хватает рабочих. И что же получается, вот учат нас на инженеров–дирижаблистов, а по основному направлению на практику не отправляют.

– Да, неправильно, – Нобиле закивал, – много в жизни неправильного.

– Егор, да угомонись ты! – Светка оформила на лице официозность.

– А–а, староста, – Егор махнул рукой, – ну да, ну да! Ты всё знаешь.

– Да, Егор, я только что была в учебной части. Мне товарищ Техтипер объяснил, что на двадцать втором заводе хорошо поставлен процесс. Студенты систематически слушают семинар, каждый имеет рабочее место.

– Да и под боком, в том же Тушино, – Валерка радостно выкрикнул, – не надо в Долгопрудную ездить.

– Угу, только это авиационный завод, – Егор, упавшим голосом, озвучил давно вертевшееся у него в голове, – вот закончим дирижаблестроительный институт, а процесс изготовления дирижабля даже не видели.

– Техтипер сказал, что наш институт договор с двадцать вторым заводом имеет на прохождение студентами практики, – из задних рядов пробасил Сергей.

– Тогда всё понятно, Бюрократическое головотяпство! – Егор, с презрением, сощурил глаза.

– И ещё сказал, что Дирижаблестрой будут разделять! – Сергей рассеянным взглядом посмотрел на окаменевшего Егорку. – Да, производственный комплекс передадут в Наркомтяжпром, а корабли и имущество, необходимое для их эксплуатации останется в Аэрофлоте. Там будет создано Управление воздухоплавания. Техтипер говорит, что на этом настаивает дирижаблестроевское начальство, мол, руководство Аэрофлота технически безграмотно и только деньги проедает и топчется на месте. Ну, а что? Наркомпуть ведь не изготавливает тепловозы, Наркомвод – морские суда, а Наркомат обороны – пушки и танки. Всю сколько–нибудь сложную технику и оборудование заказывают Наркомтяжпрому, а сами лишь занимаются эксплуатацией.

– М–да, хорошо тогда, что практика на авиационном заводе будет, – Валерка заполнил тишину, наступившую в комнате.

– Синьор Нобиле, а вы как считаете? – Светка смотрела на Нобиле.

– Дирижаблестрой создавался как единый комплекс, без деления производства и эксплуатации. Всё в нём общее: дороги и коммуникации, водопроводы и котельные, цеха и склады. Один и тот же эллинг служит и для сборки, и для стоянки дирижаблей, в одних и тех же цехах изготавливают детали и для новых кораблей и для ремонта старых. Как это можно разделить? – Нобиле пожал плечами.

– Ну, тогда понятно, что пока будут всё делить, мы там лишними окажемся! – Егор опять махнул рукой.

– Ребята, ребята, – Нобиле заторопился, – последнее занятие.

Он подошёл к плакатам

– Я должен итоги подвести… пилотирование…