1

«Вот это архитектура! На славу построено!» – Харабковский чуть было не произнёс вслух. Уже как неделю, он не переставал удивляться, каким чудом… из какого–то захолустья, их конструкторский отдел перевели в Петровский пассаж.

Железо и стекло завораживали. Многоэтажные два крыла с большими, насквозь просматриваемыми залами, и на каждом этаже балконы, связанные арочными мостами.

Харабковский облокотился на перила балконе, разглядывая зал, где располагались конструкторы по проектированию киля дирижабля.

– Чего ж ты хочешь, девятнадцатый век!

Харабковский вздрогнул от внезапно громкого восклицания около уха. Повернулся

насмешливые глаза Катанского.

– Не боись! – Катанский, видимо, остался доволен непроизвольным рефлексом Харабковского на внезапность своего появления и быстро перешёл на другую тему:

– А у нас всё не могут эллинг с одного места на другое перевезти.

Харабковский посмотрел вопрошающе. Катанский разъяснил:

– По оболочке на восемнадцать пятьсот чертежи закончили, я всё посмотрел, к вашим на ознакомление занёс. Скоро собирать, а вот… негде.

– Слушай, Володь, – Харабковский воспользовался случаем неформального контакта, – а чего там Трояни с Гарфом замышляют? Слухи ходят, что обсуждают какой–то новый проект дирижабля.

– Как, а тебя разве не посвящают? – не то искренне, не то играючи, Катанский удивился.

– Да вот, работы много, с этим переездом, всё никак до Гарфа не дойду.

– Так это… Трояни после раздора с Нобиле какую–то свою старую идею решил выложить. Я сам не до конца понял, вроде новая схема киля. Он её ещё в Италии предлагал. Там чего–то не срослось, и вот сейчас всем показывает. Говорит, в Италии уже дирижаблей не будет, а вам может пригодится. И ещё, говорит, что контракт хочет разорвать и уехать.

Харабковский посмотрел сквозь витрину. Метрах в тридцати, позади зала, в отдельном стеклянном помещении сидел Нобиле и что–то напряжённо читал.

– Да им тут не ужиться, – Катанский кивнул в противоположную от Нобиле сторону, где через галерею располагался рабочий стол Трояни, – друг друга видят, а переговариваются через секретарей. Говорят, Фельдман думает, как задачку эту решить.

– И не говори, не знаешь, как себя тут вести, – посерчал Харабковский.

– Хорошо, что мне не надо об этом думать, – Катанский потёр ладонью лакированные перила.

– Если они так себя будут вести, то дело совсем разладится, будут друг другу гадости делать, – Харабковский дёрнул щекой, – а нам разгребать.

– Это да, а при твоей должности служить двум господам… не позавидуешь… Ладно, я пошёл… Чертежи у твоих, – Катанский пружиняще легко перескакивал через ступеньки.

Харабковский развернулся, собрался идти, но заметил секретаря Нобиле. Решил подойти.

– Мария Андреевна, как там дела на итальянском фронте? – Харабковский чуть сместился, чтобы свет из окон не попадал ему в глаза,

– Ох, Герц Беркович, что–то нехорошее Нобиле делает. Вот вчера записку для Трояни написал, – Мария Андреевна процитировала наизусть, – «Согласно распоряжению Начальника Технического отдела, вы приглашаетесь продолжить вашу работу в Техническом офисе».

Харабковский скривил губы.

– И что Трояни?

– Прочитал и говорит: «Что? На французском языке? Верните без объяснений. Мне тут в дипломатию не с руки играться».

– «Без объяснений» – на языке дипломатии, это оскорбление, – Харабковский проявил осведомлённость в этом вопросе.

– То–то и оно, Это очень возмутило Нобиле. Ох уж с этими синьорами… – Мария Андреевна расстроенно посмотрела на Харабковского. – Да, ещё почти со всеми его итальянцами контракт расторгли. Он очень злой ходит. Всё швыряет. Я иногда его боюсь. Но если что поручить хочет, то очень любезно разговаривает. А всё равно, как–то не по себе.

– Ну, это нормальная реакция.

Мария Андреевна заметила, что Нобиле ищет её глазами и направилась к нему. Харабковский успел ещё спросить:

– А где сегодня Трояни был?

– Говорят, у Фельдмана. – Мария Андреевна ответила не оборачиваясь.

Харабковский поднялся на третий этаж поинтересоваться чертежами и тут ему сообщили: «Вас вызывает Фельдман!» Харабковский опешил – Начальник Дирижаблестроя напрямую никогда этого не делал. Если и приглашал, то в большой группе конструкторов.

Мысли стали крутиться быстрее, пока он почти бежал до Кузнецкого моста. Что случилось? Трояни уезжает? Ну, а причем тут я? Нобиле тогда станет полноправным и единственным иностранным специалистом и нет тут никаких проблем. Что–то личное? По техническим вопросам Фельдман одного его не вызовет. Какие–то перестановки? Смещение с должности? Так не такая уж и большая должность… Мысли текли, и не было сценария, как себя вести.

Когда он вошёл к Фельдману в кабинет, тот встретил его торжественной речью, которую сидя читал с листа, полуобернувшись к окну.

«На очереди значительно более сложная работа, по результатам которой, можно без преувеличения сказать, будут судить, справляется ли Дирижаблестрой со своей задачей. На очереди выпуск воздушного корабля в восемнадцать тысяч пятьсот кубометров».

Фельдман сделал паузу, посмотрел на застывшего у порога Харабковского. Указал ему на стул напротив своего стола. Харабковский стремительно и бесшумно присел. Фельдман, как ни в чём не бывало, продолжил, обращаясь к портрету Сталина, иногда косясь на лист бумаги перед собой:

«Корабль в этом году должен быть в воздухе. Его с нетерпением ждут все трудящиеся нашей великой Советской страны. Это будет первый корабль для большой, нормальной эксплоатационной работы, это будет корабль, который способен будет совершать перелёты большого радиуса – из одного конца Советского Союза в другой».

Харабковский, не понимая зачем, вдруг стал кивать, как–бы соглашаясь. В голосе Фельдмана послышались торжественные нотки:

«Выпуск корабля "Вэ–шесть", – таков будет отличительный знак этого корабля, – дело чести Дирижаблестроя, серьёзнейший экзамен, который явится ответом, на вопрос, можно ли Дирижаблестрою доверить почётную задачу – сконструировать и построить эскадру мощных воздушных судов имени Ленина».

Фельдман закончил и Харабковский смотрел на него в упор.

– Да вот так, приходится готовить речь. Времени совсем нет, – Фельдман развёл руки в стороны. Харабковский опять закивал.

– Да что вы всё время киваете? – Фельдман провёл ладонью по исписанным листам, будто смахивая пыль, – и глазищи вылупили.

– Под–дер–ржи–ва–ю каждое слово, – Харабковский услышал свой подрагивающий голос, но подумал, что это только к лучшему.

– Молодой… молодой… – Фельдман, в показной задумчивости, поднял другой лист, с печатным текстом и фотографией Харабковского, – десятого года рождения. Харабковский понял, что это его карточка из отдела кадров.

– Это, поди–ка, получается двадцать три года. Так, ладно, Герц Беркович, сразу к делу. А дело у нас грандиозное. В Тушино будем открывать Дирижаблестроительный учебный комбинат. Трояни согласился там работать в качестве Главного конструктора, ну или начальника проектного бюро, как он называет на свой манер эту должность. Он предложил новую конструкцию дирижабля. Гольцман, начальник Аэрофлота, его поддержал и… – Фельдман потеребил анкетный листок Харабковского, – и… Трояни хорошо о вас отзывался. Говорит, корректный, серьёзный, образованный; и выполняет политико–административную работу чётко и спокойно.

Харабковский не дышал. Не моргая смотрел на Фельдмана. Тот наклонил голову.

– Как думаете, зачем я вас вызвал?

– Не–е з–на–ю, – Харабковский не узнал своего голоса.

– Так… так не пойдёт, – Фельдман вдруг вскочил. Харабковский тоже. От страха одеревенел.

– Мне говорили, что вы энергичный молодой руководитель, а тут какое–то блеяние.

– Я просто… я не понимаю… о чём… речь, – Харабковский выстреливал слова с большими паузами.

Фельдман, видимо, удовлетворился своей театральной постановкой, опустился на стул. Харабковский стоял.

– Так, Герц Беркович, – Фельдман посмотрел на анкетный лист, потом перевёл взгляд на Харабковского. – Трояни просил, чтобы я назначил вас Главным инженером в этом учебном комбинате.

Харабковский сглотнул.

– Хорошо, я просто спрошу, вы согласны?

Харабковский повторно сглотнул.

– Понимаю, так сразу нельзя соглашаться, надо всякие паузы брать и тому подобное, но… – Фельдман неожиданно хлопнул ладонью по столу, так что анкетный листок подскочил, – хватит тут девицу строить. Вам Родина новый фронт доверяет, вы возьмёте руководство этим направлением?

– Да! – Харабковский выпалил мгновенно.

Фельдман откинулся на спинку стула. – Ну вот и хорошо. Идите оформляйтесь.

2

Новый проект постепенно проникает в тебя, постепенно ты начинаешь ощущать проблемы, которые возникают на пути. Но этим и интересен процесс, интересно множество маленьких задач, которые предстоит попутно решить. Попутное кажется мелким и незначительным, но только до тех пор, пока что–то из этого не вырастает в проблему, на которую приходиться затрачивать много времени и искать решение, постоянно перебирая в голове варианты. Большой проект обычно не отпускает до завершения. Ты думаешь о нем: и когда ешь, и когда идёшь на работу, и когда просто гуляешь. Он может с лёгкостью разбудить тебя ночью, заставить или ужаснуться и осознать, где совершил ошибку, или, наоборот, обрадовать, довести до ликования, осчастливить красивым вариантом решения. А иногда, когда отвлекаешься на однообразную механическую работу, тогда бывает… бац… вот оно – решение! Борис взял этот метод на вооружение и, с удовольствием, погружался в рутинное вычерчивание простых рабочих чертежей, с которыми и студент бы отлично справился.

Много их, этих интересных технических закавык. Приходится формулировать их в виде вопросов и по мере решения вычёркивать. И теперь, просматривая список из сорока трёх пунктов, Борис, с удовлетворением, отметил, что окончание предварительных набросков близко – оставались производственные проблемы: такую–то деталь не могут сделать с определённой точностью, для другой необходимо специальное оборудование. Да, по некоторым позициям можно было выкрутиться, упростив конструкцию детали, для других договориться со спецами из авиационной отрасли.

Борис уже видел себя, как поднимется на этом новом корабле… правда неизвестно, доверят ли пилоты проверить на что действительно способен корабль. Конечно, это баловство и блажь, ведь узнать максимальные прочностные характеристики корабля можно загрузкой киля на стенде. Он помнил, как подвешивали избыточные блоки грузов на балки дирижабля «В–5», как натужно выгибался металл. И тогда остро стоял вопрос компромисса: как сбалансировать два взаимоисключающих понятия – прочность и лёгкость.

Борис ворочался на диване. Вот уже неделю ночевал без жены – Вера работала в ночную смену.

Мысли о технике замысловато переплетались с мыслями о всяком разном: хорошо, что Трояни отделили от Нобиле и что предложенный им проект одобрил Гольцман; хорошо, что самые активные конструктора с живостью откликнулись на создание Дирижаблестроительного учебного комбината; хорошо, что студентов последнего курса авиационного института привлекают к новой работе.

Вспомнилось, как вчера Катанский комментировал фотографии строительства немецкого гиганта «Графа Цепеллин»: «…смотри, облегчённые формы балок и балочек, связанных в гигантскую ферму. Огромное пассажирское судно. Какие красивые каюты, места для совместного отдыха, столовая… два этажа… грандиозность и масштабы! Как же мы отстаём… эти наши карликовые мягкие… что там этот нобилевский "восемнадцать пятьсот".. ну, это же смешно… только в самой ранней стадии… кажется всё каким–то кустарным развлечением мальчишек… так, для души».

Прав Катанский, бьёт это всё по самолюбию. И вроде горят глаза у наших мальчишек – «догоним и перегоним», а в душе сомнения… Ну, ничего, пока есть интерес, цель, стремление вперёд – то и душа радуется.

Глаза мальчишек…

Борис решительно встал и направился к письменному столу. Завтра же первая встреча со студентами. Ему предложили отобрать восемь человек. Надо, хотя бы, обозначить основные моменты проекта Трояни. Взял в руку карандаш, на бумагу потекли мысли:

«В отличие от дирижаблей типа N, трёхгранный киль ориентирован вершиной вверх, а не вниз – он узкий в верхней части, поэтому бензиновые баки подвешены к шпангоутам не парами, а по одному, в шахматном порядке. Шпангоуты собраны из четырёхгранных балочек, покрытых дюралевой листовой обшивкой; круглые отверстия в ней снижают массу и повышают жёсткость. Стрингеры состоят из трёхгранных балочек. Внизу посередине проложен трёхгранный мостик с дюралевыми поперечными пластинами–диафрагмами».

Конечно, напугаются они… сразу так в омут… омут, в который и он когда–то попал. Усмехнулся. Учёба без конкретики глупо выглядит. Пока не погрузишься в процесс с головой… Но насколько нужно заглубляться? Ведь можно так напугать, что разбегутся – попросят работу попроще… Ладно там будет видно.

Борис снова улёгся на диван. Вспомнился дурацкий студенческий конфуз.

…Лекции у неё проходили не интересно. Студенты довольно шумно переговаривались, от обсуждения личности в истории до желания побыстрее оказаться на практических занятиях по химии, где сегодня они могли провести бурные реакции. А эта молодая… занудным голосом извещала о какой–то борьбе какого–то дальнего народа за свои мифические права. Да так нудно, что нужды тех несчастных никого особо не заботили.

И где её нашли, такую? Борис лишь изредка на неё поглядывал, сам сделал попутно пару расчётов по сопромату и ткнул Витьку в плечо, мол, посмотри, я быстрее тебя всё рассчитал.

Вдруг её монотонные повествования оборвались. Все почувствовали неладное и немного притихли.

– Что вы за люди такие? Я тут рассказываю о страданиях, а вы? – она поразительно динамично сделала несколько шагов вперёд. Аудитория замерла – такое поведение озадачило большинство.

Плачет? Вспомнила что–то?

– Да, бесчувственные вы создания! да если перед вами буржуи будут рабочего убивать, вам на это наплевать будет! – она приподняла руки и мелко ими потряхивала. – Да… вы все смеяться будете!

И тут Борис неожиданно, даже для самого себя, хохотнул. Да не то чтобы в глотку, а так – смешок вырвался. Но уж больно контрастно всё произошло. Монотонно читала, уткнувшись в тетрадку, едва посматривала на студентов, а тут такой артистичный ход. Ей в театре бы выступать… с того и хохотнул.

– Вот, вот, посмотрите, что я говорю, бездушные создания!

Многие оказались под её влиянием. И посыпалось:

– Эй, Гарф, что по морде захотел? – огромный Вадим показал кулак.

– Да он кроме точных наук ничего не признаёт, бездушная скотина! – тонконогая Катька уколола неприятным словечком.

– Буржуин он, во Франции рос, чего с него взять, – ещё одно заключение от кого–то сзади, – на проработку его надо…

– Да он и не комсомолец даже…

Борис решил молчать. Осознал, что краснеет не столько от смущения, сколько от ощущения несправедливости. Как же так на них подействовало… да им всем было наплевать на эту замарашку, а тут такой резкий контраст, так сразу переменились.

Странное чувство. Уже забыл, как это краснеть, хотя, когда маленьким был, часто заливался. И взрослые, увидев, переставали ругать. Защитная реакция такая, что ли…

Да, тогда была обида… Так всегда… вырвется что–то из сознания не в такт со всеми, а люди и воспринимают, будто враждебность к их взглядам. И нападают. Но он уже не маленький – за слёзы не спрячешься. Да и слезу уже так просто не пустить. Может и огрубел, а может взрослым по природе не положено…

Да уж, как же тогда театрально она выступила! Артистка! Хотя, может тоже природная защитная реакция у неё сработала?

3

Лена смотрела, как Николай плыл вдоль русла реки, делая размеренные, широкие гребки. Она понимала, что он специально выставляется перед ней, демонстрируя хорошо отточенный навык и вполне осознавала, что он ей нравится, но всегда смущала его дурацкая черта характера выпячивать своё «я». Вот и опять… Николай занырнул в самом глубоком месте и долго не появлялся на поверхности. Лена решила не поддаваться на эту проделку, рационально убеждала себя: «Не такой уж он, чтобы быть безрассудным, знает границу опасности». Отвернулась. Медленно вошла в воду, стараясь не коситься в ту сторону, где должен вынырнуть Николай. Окунулась. Фыркнула. Легла на воду лицом вверх, раскинув в стороны руки и ноги.

Солнце зашло за очередное облако и можно было не щурясь смотреть на небо, придумывать образы кудрявым облакам. «Вот маленький пушистый ягнёнок, ну да… тонкие четыре ножки и много пуха… вот кролик… или заяц… уши прижал… стремительный… а это вот мамонт… а говорят мамонты вымерли…»

Всплеск рядом и злые брызги воды прервали идиллию. Лена не сразу проморгалась, приняла вертикальное положение, состроила недовольную гримасу, проплывшему рядом Николаю.

– А как у тебя получается лежать на воде? У меня ноги постоянно тонут, – Николай попробовал лечь, но через пару секунд ноги стали погружаться, как он не пытался вытягиваться.

– Так у тебя ноги тяжёлые, вот и тонут. – Лена описывала под водой кистями рук воображаемые восьмёрки, – так лежать могут только женщины… ну и дети.

– С жирными ляжками? – Николай пошутил, прекрасно зная, что Лена не обидится – её стройная фигура не давала повода для таких насмешек. Лена тоже засмеялась и забрызгала Николая, резко выдёргивая ладони из–под воды. Николай в отместку плескался одной рукой, другой загребал по направлению к берегу.

Выбравшись из воды, повалились на тёплый мелкий песок. Лена плавно водила мизинцем вдоль плеча Николая, чувствуя что ему нравится. На ощупь мягкая, кожа становилась грубее ближе к ладоням.

– Смотришь? – он улыбнулся, не открывая глаз.

– Сильный! – Лена вдруг резко дёрнула его за руку.

– С ума сошла! – Николай вскочил. Скулы резко очертились.

Но Лена осталась неподвижной:

– А вот и не побегу!

– Чего? – Николай напряг грудные мышцы.

– Ну, не побегу… ты ведь намылился бежать… ну, как любовники в кино, как самец за самкой бегает…

– Во даёт! Придумала! – Николай состроил кислую физиономию, снова лёг.

– Ну, Коля, ну не обижайся!

– Трудно с вами… женщинами. Не однозначные вы создания, – Николай прикрыл глаза.

«Да, трудные», – Лена внутренне согласилась.

– Коля, а помнишь, ты зимой спрашивал о мелодии шансона?

Николай повернулся, серьёзно посмотрел.

– Тогда я ответила, что не очень похожи… А вот недавно с Валентиной Сергеевной разговорилась, она оказывается искусствоведом была, ну, при царе ещё… теперь, правда, прачка, но не суть. Так вот, говорит, эти французские мотивы они ведь все переплетены, но там очень простые комбинации, Импровизация минимальная, легко угадывается основа. Я сама не очень вдавалась в подробности… она терминами из музыки сыпала! В конце и говорит: «Чего это я вдруг теорию музыки вдруг вспомнила, двадцать лет не прикасалась».

– Вот, я же говорил, что это одна и та же мелодия, – Николай повеселел, – а они заладили «нет! нет!».. неучи!

– Смотри, какая страшная! – Лена вытянула руку к горизонту.

Над лесом, на другом берегу реки, правее от того места где они сидели, с неба свисали иссиня–чёрные сгустки переднего края тучи. Казалось, набитые водой, мешки готовы были разорваться и выплеснуть огромные потоки воды и смыть всех людей на пляже. Мешки изменяли форму, переваливались, превращались из шарообразных картофелин в вытянутые морковки, из припухлых оладьев в витиеватые, с причудливыми наростами, пышки. Играл и цвет. Будто по мановению кисти безалаберного художника, края форм менялись: то переходили от тёмных тонов к светлым, то становились пурпурными и оттенялись фиолетовым, то на миг выскочившим из–за туч лучом солнца, заливались желтизной, а после, когда луч пресекался плотной завесой, чернота прекращала это буйство.

Ветер усилился, обнажая суровые признаки надвигающейся грозы. Вспышка молнии залила небосвод. Люди на пляже замерли и, лишь когда глубокий раскатистый гром расколол воздух, вышли из оцепенения. Многие заспешили к ближайшим домам в надежде укрыться от стихии, другие, видимо решив «будь что будет», собирались неспешно.

Николай знал куда идти, подталкивал Лену вперёд, по тропинке, командуя где свернуть. Первые капли дождя побудили Лену побежать.

– А вот и побежала! – Николай торжествовал, тоже перешёл на бег. – А я за тобой…

Лена развеселилась, ускорилась. Вверх по косогору – вниз – в овраг – налево – опять вверх. Спустились в небольшую ложбину. Лена увидела что–то напоминающее беседку – большой навес из струганых досок, покрытый серебристой, порядком изодранной, материей.

Только забежали под крышу, как небесные мешки разорвались и хлынул ливень.

– Успели! – Лена выдохнула. Заметила что Николай оживлённо осматривается, но не успела поинтересоваться. Он заговорил первым:

– Скамейка здесь была… – и, видимо, заметив на лице Лены немой вопрос, разъяснил. – Вот здесь всё начиналось… наша «Комсомолка» тут стояла.

Недоумение на лице Лены, вероятно, осталось и он уточнил:

– Дирижабль «Комсомольская правда»… там гондолу крепили… там по краям расчалки ставили, – Николай указывал направление то в сторону оврага, то на склон, – а гондола–то досталась от дирижабля «Химик–резинщик», ну, у которого оболочка после неудачного приземления в негодность пришла. Радовались, что не пришлось ждать – для нас новую бы долго делали.

Лена заметила, как разгораются глаза Николая. И казалось, забыв о ливне, он, с увлечением, продолжал:

– А вот там у нас гайдроп крепился… первый раз еле удержали… ну, посадку без наземной команды… ах, тебе не понять… – Николай махнул рукой, но Лена запротестовала:

– Нет, ты рассказывай!

– Да, в тридцатом году, вот здесь я и попробовал небо. Ну, ты Оппмана знаешь? так вот, четверых нас взял первыми… Я, Ободзинский, Лянгузов и Коняшин, Поднялись, а потом Оппман и заявляет: «А теперь сами! Ну, вас же учили». А сам спокойненько присел на край гондолы, кожаный шлем набок сдвинул, небрежно держится за стропу. Конечно страшно, но вроде совладали… я – за штурвал направления… руки дрожат, медленно подаю… Мельком на Володю Лянгузова взглянул, тот в штурвал глубины вцепился, аж пальцы побелели, Коняшин рычаг сдвинул – мотор, будто ждал – рёв усилил. Ваня Ободзинский аж подскочил, а Оппман смеётся. Постепенно с собой совладали, команды друг другу стали давать. Знаешь, как здорово, когда вот такой… – Николай развёл руки в стороны, пытаясь показать объём дирижабля, – такая громадина и по твоему желанию… Хочешь туда… вон к тем домам.. хочешь туда… к лесу. Квадраты полей, голубая лента Москва–реки, а по полоскам рельсов махонький паровозик с красными вагончиками,.. – Николай оживлённо поворачивался в разные стороны. – Вот так, по твоему желанию.

Лена улыбалась, слушая Николая.

– Скоро будем по маршрутам ходить. Скоро дирижабли большие пойдут, для начала по двадцать пассажиров будет перевозить… Мурманск, Свердловск.. Там не место вольности… там ответственность перед людьми…

И вдруг осёкся, смотрел, как ручьи воды с навеса стекают вниз.

– Ух, как льёт, – Николай мотнул головой, стряхивая капли воды с волос.

– Дырявая материя, – только теперь Лена позволила себе поддержать разговор, провела пальцем по неровно отрезанному краю.

– Да, это перкаль… не лучшего качества… Тогда и такой материал для оболочки дирижабля найти – уже счастье.

Николай поднял голову, посмотрел задумчиво на небо.

– Вот и просвет виден. Да, знатная гроза, такую лучше в полёте не встречать.

4

Харабковский смотрел на красное сукно президиумного стола, заваленное бумагами с внушающими значимость печатями. Хотя и чувствовалось, что специальная комиссия порядком устала, но оставалось заслушать ещё нескольких неустойчивых и вынести по ним вердикт. И хотя решение было принято заранее, и в более высоком партийном органе, всё же формулировка зависела от многих факторов.

Но пока за тумбой для докладчика стоял Кулик. Последние вопросы из зала были безобидными. Он ответил на них безукоризненно и теперь, из первых рядов, едва слышно, говорила тоненьким голоском девушка в белой косынке с двумя тёмными, почти чёрными косами.

Харабковский посмотрел вглубь заполненного людьми актового зал института. Постепенно нарастал шумок, местами затеялись негромкие беседы. Харабковский проскользил взглядом от задних рядов к передним. Заметил в третьем ряду напросившегося присутствовать на собрании Трояни. Павловна, чуть склонив голову к его уху, переводила.

А девушка, запинаясь, рассказывала, как Кулик помогает ей изучать чертёжное дело, как помогает узнать тонкости «проведения линий на чертеже».

Харабковский про себя усмехнулся: «Кукушка хвалит кулика за то, что хвалит он кукушку»

– Может он любовную линию проводит… – кто–то из последних рядов скользко выкрикнул. Смех раскатился по залу.

– Эй, Курицын, заткни глотку, – ответили защитники девушки из другого конца зала.

«Ну, прямо птицекомбинат!» – Харабковский чуть было не прыснул.

Загремел колокольчик. Зал успокоился.

Харабковский скосился на список. Карандашные «плюсики» стояли напротив одиннадцати фамилий. Он поставил ещё один.

– Герц Беркович, а почему мы не по порядку идём, а вразнобой? – Харабковский чуть вздрогнул от неожиданного, с подвизгиванием, скрипучего голоса крючконосого Кузина.

– Товарищ председатель! – Харабковский управлял голосом, как ему казалось, гораздо лучше, чем Кузин. – Просто некоторые товарищи ещё не закончили рабочий день и отсутствовали.

– А–а, я уж подумал, нет ли тут какой игры с вашей стороны… – скрипучий Кузин хихикнул, будто отбил молоточком ритм.

«Устали, точно устали… можно и неустойчивого выводить». Харабковский скосил взгляд на подчёркнутые строки в газете: «…заканчивающаяся чистка партии, выбросившая из рядов Ленинского большевистского авангарда рабочего класса все неустойчивые, примазавшиеся и неактивные элементы, подняла ещё выше авторитет партии в массах, сделала партию ещё более боеспособной и сильной…»

Харабковский передал лист с фамилиями секретарю собрания.

– Ну, что ж, остался один, – секретарь громко возвестил, – Рютин Василий Марте–мь… – запнулся, недовольно придвинул лицо к бумаге, продолжил по слогам, – мь–я–но–вич.

С третьего ряда, улыбаясь, как будто дождавшись чего–то интересного, переваливаясь, к трибуне зашагал Рютин.

– Тюбетейку, товарищ, снимите! – Кузин сощурил глаза.

Рютин двумя пальцами ухватил за рёбра коробочку тюбетейки, аккуратно снял с головы и поставил на дощечку–поперечину тумбы, предназначенную для бумаг. Светлый ёршик волос стоял торчком. Рютин пару раз провёл по нему ладонью.

«Клоунством всё занимается!» – чуть не вывалилось у Харабковского с языка, – «Эту дурацкую тюбетейку всё таскает… с отдыха на югах. Ещё и приговаривает: "Сам Сталин тюбетейку носит". Увидел фотографию в газете, как Сталин в восточном наряде принимал депутатов из Туркестана, так всем недовольным в упрёк ставит. Ничего, и тебя приструнят, умник. Вон, на Гарфа посмотреть, тоже раньше выступал, сейчас призадумался, француз».

Харабковский поймал себя на мысли, что смотрит на большой портрет Сталина на стене актового зала и несколько смутился, казалось, взгляд вождя был направлен к президиуму, хотя стол находился несколько в стороне. Под портретом, на красном фоне белые буквы призывали: «Организуем большевистский контроль работы органов управления. Направим огонь самокритики против бюрократических язв и недостатков аппарата».

– Товарищ Рютин, – Кузин решил не экспериментировать с произнесением отчества,– вы три года в партии, но вопросов к вашей биографии от многих наших товарищей всё больше и больше. Расскажите о вашем отце.

– А разве сын за отца отвечает? – Рютин недовольно пробурчал, но потом выпрямился и стал громко говорить. – Я знаю своего отца как убеждённого ленинца. Возможно, в каких–то вопросах он ошибался, я не разговаривал с ним уже пять лет…

– Конечно, когда ему с ним разговаривать? Он же в Сибири срок отбывает! – выкрик басом из зала какого–то старика прервал Рютина. Может и к лучшему, потому что Харабковский решил свернуть обсуждение с опасной дорожки. Поднялся, поправил гимнастёрку.

– Товарищ председатель собрания, я хочу немного рассказать о Рютине. В нашем конструкторском бюро он занимается расчётами на прочность корабля новой конструкции. Это важная работа для всего коллектива. Рютин прекрасно разбирается в технике, математике. Человек мягкий, с товарищами по работе не конфликтует…

Бас старика из зала прогудел:

– Васька, а чего ты молчишь, я знаю, о тебе рассказывали, как ты уже в семь лет в школе учил других читать и считать!

– Стоп, товарищи! – Кузин постучал по графину пальцем с массивным обручальным кольцом, – Хорошо! Товарищ Харабковский, пусть сам товарищ Рютин о себе расскажет, – Кузин сделал покачивающие движения ладонью в сторону Харабковского, мол, садись, тебя сейчас не слушаем и выдвинул подбородок в сторону Рютина.

– …в настоящее время в Дирижаблестроительном учебном комбинате я провожу заключительный этап расчёта напряжений продольных балок киля. Для лаборатории предложил методику оценки… – Рютин жонглировал техническими терминами, озвучивал математические формулы и… жестикулировал.

Кузин всем видом показывал, что заскучал и порывался прервать, оценивая, где переключить Рютина на земные темы, но сам Рютин и помог.

– Да, извините, увлёкся, я думаю, многим не интересны особенности моей работы. Но, я считаю, что партия должна знать, что деньги идут на общее для страны дело, – Рютин плутовато облокотился на тумбу.

В президиуме встрепенулись. Молчавшая до этого женщина в кожаной куртке, слева от Кузина, быстро проговорила: – Ну почему же, нам интересно, чем живут те, кому дальше строить наш гражданский воздушный флот.

Кузин, наконец, перехватил инициативу:

– Товарищ Рютин, вы читали сегодняшнюю газету?

– Нет, к сожалению, сегодня проводились испытания, нагружали балку, – Рютин развёл руками, – не было времени.

– Жаль, – Кузин покачал головой, – что же, нескольких минут свободных не нашлось? Каждый коммунист и комсомолец должен быть в курсе дел партии.

Харабковский скривился, про себя подумал: «Неужели комиссия получила установку задавить Рютина?»

– Если бы чего случилось, наверное, все бы говорили, а так… я позже почитаю. – у Рютина, некстати, на губах проявилось что–то наподобие усмешки.

Харабковский мрачно подумал: «Эх, Рютин, Рютин, с таким настроем на партию – ты не жилец!»

– Да уж, Рютин, пока, кроме профессионального навыка в ваших чертах личности мало чего привлекательного прослеживается, – женщина в кожанке поморщилась.

Кузин решил больше не продолжать, подвинул ближе к себе лист бумаги с рекомендациями по решению о результатах чистки, провёл пальцем по строчкам и громко огласил вердикт:

– Временно рекомендовать перевести Рютина в ранг сочувствующих партии.

Зал притих, слышался лишь голос Павловны, нашёптывавший на ухо Трояни итальянские слова.

5

– Отсюда хорошо видно! – Дёмин вытянул указательный палец. – Видишь церковь? Значит село, а не деревня!

Люда молча кивнула.

– Товарищ Эйхенвальд, держись вдоль той дороги, – Дёмин ласково скосился на Люду, махнул рукой в воздухе. – Всегда удивлялся, когда у нас в деревне в телеге трясёшься, петляяшь–петляешь по дорогам… леса, болота, овраги и вдруг, бац, ни с того ни с сего упираешься в церковь – вот тебе и село. А здесь, что с неба, что с земли, всё далеко видно, наверное, оттого и дороги прямые.

Люда сосредоточенно сжимала штурвал направления.

– Ишь, расколоколились! – Николай свесился через перегородку окна гондолы, посмотрел на синие, усыпанные маленькими золотистыми звёздочками купола. – Ничего, щас подлетим и выдадим наши аргументы.

Церковь плавно приближалась, стали различимы и прихожане, с опаской озиравшиеся на подплывавший дирижабль. Кто–то задирал голову, рассматривая надпись на оболочке дирижабля – «В–2 Смольный», кто–то, наоборот, прятал глаза в землю, старался быстро пройти за двери и скрыться в церкви.

– Пасха… – Люда незлобно произнесла, но, будто опомнившись, добавила, – долго же народ отвыкает от этого опиума… куда их царизм завёл.

– Ещё насмотримся. Чем дальше от Москвы, тем больше таких вот… со старым укладом.

Николай заломил фуражку на затылок, крикнул Дёмину:

– Стоп мотор! Спускайся на высоту пятьдесят метров.

Сам схватил рупор и прокричал в сторону кучки прихожан, столпившейся у церкви:

– Товарищи! Мы прибыли к вам с агитприветом из самой Москвы. Партия дала нам решительные полномочия провести доверительные беседы.

Включил проигрыватель. Звуки «Интернационала» заполнили пространство.

Тёмные плотные хвойные леса. Ещё не зазеленевшие поля. Вдалеке пролетала стая птиц. Выстроившись в клин, не обращая внимания на революционный марш, они размеренно двигались в своём направлении.

Марш закончился и рупор взяла Люда.

– Женщины! Времена переменились. Уже не нужно поклоняться Богу. Его нет. Поверьте. Я была на высоте десяти километров, на стратосферном шаре. Поднималась так высоко, что и не разглядишь, что на земле делается. И Бога там не видела. Нет никакого там Бога! Очнитесь, вас просто дурманили. Читайте книги, слушайте новых людей, стройте новую жизнь. Бог – это человек, человек труда, человек – изобретатель, человек – строитель. Не позволяйте старым предрассудкам сковывать вас. А церковь отдайте под типографию или под мастерские. Пусть пользу приносит нашему новому государству.

Люда торжественно вытянулась и прокричала:

– Государству светлых людей, верящих в чистоту человека – слава!. Слава нашему вождю, товарищу Сталину!

Николай ловко врубил граммофон. Опять заиграл «Интернационал». Дёмин стал выгребать из ящика листовки. Выбрасывал их хитрым поворотов руки – старался, чтобы листочки разлепились в воздухе и закружились.

Николай переставил иглу граммофона – заиграл «Марш авиаторов». Сам начал отбивать такт и петь. Дёмин и Люда подхватили:

«Бросая ввысь свой аппарат послушный

Или творя невиданный полёт,

Мы сознаём, как крепнет флот воздушный,

Наш первый в мире пролетарский флот!»

Дёмин запустил мотор. Люда немного подала штурвал вправо, и дирижабль медленно стал уходить в направлении просёлочной дороги. Мальчишки на земле, сбегались со всех сторон, как воробьи на крошки хлеба: кто из дома, кто из церкви, кто слезал с дерева. Многоголосая стайка сначала скучковалась, вприпрыжку преследуя дирижабль, но потом стала растягиваться и из двух десятков мальчишек осталось семеро. Николай выхватил взглядом одного взлохмаченного, в не по размеру большой рубахе с длинными рукавами, которыми взмахивал будто крыльями. Парень отставал от остальных, но упорно бежал, бежал несколько коряво – правая нога косолапила. Вот уже остались позади последние дома села, дорога ушла влево – впереди луг с разнотравьем. но трое мальчишек всё не останавливались, а этот некультяпистый, взлохмаченный, настиг лидеров и был на равных.

Дирижабль набрал скорость и Николай уже с трудом различил, что двое мальчишек остановились. За дирижаблем бежал только этот взлохмаченный. И только когда луг закончился и непролазная чаща плотного кустарника преградила путь, остановился и он. Казалось, он даже растерялся, печально смотрел, как дирижабль удаляется и прощально махал рукой в длинном рукаве.

Небо почти совсем прояснилось – ветер нёс белые лёгкие облака.

– Я помню, маленькой была, мне казалось, что это солнце мчится по небу, а не облака… то ныряет в облако, то вырывается и летит по голубому, – Люда заметила, что Николай всё смотрит на этого мальчика..

– А голубое – это что? – Николай щурился от ярких луче солнца.

– Голубое – это нечто бесконечное и огромное, – Люда отмахнулась, прижмурила левый глаз, – да ладно тебе, детское восприятие.

Дёмин смотрел вперёд, вдаль, Люда прижалась к нему и он, задрав подбородок, стал громко и напористо, будто боясь что его прервут, читать стихи:

Давно ли вы смотрели на облака?

Какой же в них источник вдохновенья!

Не мудрено! Процессу этому – века,

А наша жизнь – десятилетия!

Какое направленье не избрали

Всегда вперёд у них направлен ход.

Ведь их «земные боги» не продали,

Веками ходит этот «тучный пароход!»

Одни, устав от призрачной борьбы,

Сминаются в бесформенные кучи.

Другие, получив простор,

Контрастными фигурами могучи.

Всплывайте образы, всплывайте очертанья,

Всплывайте милые и несерьёзные дела!

Давайте призовём воспоминанья,

Пусть встрепенут они все дряхлые тела.

6

– А знаешь, Борис, я ведь когда–то был без ума от Нобиле, – Трояни снял очки, смущённо заулыбался, – помню, очень боялся, когда он с Амудсеном затеял экспедицию на Северный полюс. Ведь все ему доказывали, что наш «Эн–один» не годится для такого опасного путешествия. Но Нобиле упрямый. Многих, да чего греха таить, и меня тогда захлёстывал дух свободы и жажда приключений. Неизвестность… великая иллюзия. А что, если действительно в этом чудесном свободном море можно найти что–то неизведанное: может там новый континент существует, может даже новые народы… Борис, вы меня понимаете? – Трояни чуть тронул за плечо Бориса, застывшего в задумчивости.

– Да, Феличе, – Борис кивнул, чуть потянул губы – получилась сдержанная улыбка. Трояни про себя подумал, что вопрос мог касаться не только трудностей понимания смеси итало–французского, но и самих рассуждений о желании покорять Северный полюс.

– Бесшабашность… на таком дирижабле… на Север… но на «Норге» ему удалось. – Трояни протёр платком очки. – Нобиле после перелёта с Амудсеном очень изменился. Улетал в звании полковника, а возвратился генералом. Молчаливый и скромный, он превратился во всемирного героя и оратора. У него даже зрение улучшилось, очками он уже не пользовался.

– Хм, – Борис удивлённо качнул головой.

– Зато вот с нами… Нет, вроде ничего не изменилось, так же был дружен, но вот как он купался в лучах славы многих отталкивало. Потихоньку, и враги, и друзья, все в одну сторону сместились. Вообще, Нобиле всегда очень любил командовать. И знаешь, как–то удачно и непринуждённо у него это получается. Я подозреваю, что он и на почти обанкротившемся после войны авиационном заводе в Риме остался только чтобы не потерять возможность командовать. Жил на гроши, хотя жена у него к тому времени была… да и мать больная. Но он отказывался от лучших предложений. Он и на меня косо смотрел, когда я претензии предъявлял, что мало платят. Он человек идеи – это качество характера у него особое.

С маленькой террасы купола Исаакиевского собора туманная и дождливая панорама Ленинграда умиротворяла.

Трояни продолжал.

– Я ведь в дирижаблестроение попал от безысходности. После войны авиационная отрасль ненужной стала, не до неё было. Упадок во всей экономике. А после окончания университета появилась возможность устроиться к Нобиле. Он у нас в университете вёл курс по авиационной технике. Тогда он свои первые дирижабли начал строить. Взял меня к себе, но не без проблем. Пришлось осваивать, правда душа не лежала к этим неповоротливым монстрам, да ещё опасным. Насмотрелся я на войне, как вспыхивали немецкие цеппелины. Но, тем не менее…

Трояни запрокинул голову. Серые, тяжёлые тучи напористо перемещались. Их свинцовый оттенок угрожающе предвещал новую порцию дождя. Решил сменить тему разговора.

– Борис, не выходит у меня из головы – вроде балки нам сделали на вагоностроительном заводе неплохие, результаты испытаний на прочность нас удовлетворили, но хотелось бы ещё по одной оси нагрузить. Для меня дюралюминий – материал новый. Мы в Италии стальные трубы использовали. Понимаю что значительно в весе выиграем для «Вэ–семь», но беспокоят меня эти соединения на заклёпках.

– Хорошо, вечером может получится переговорить с Карповым, – Борис взглянул на часы, оживился, с весёлостью в голосе, добавил, – если сейчас обратно в гостиницу пойдём, то успею позвонить на завод.

– Да, лучше из гостиницы звонить, там и образцы лежат, легче будет объяснять, – Трояни закивал, – я думаю, культурной программы мне хватит. Музеи посмотрели, в соборах побывали. Борис, ты хорошо Ленинград знаешь, спасибо за экскурсию.

Стали медленно спускаться.

– Я несколько лет в Ленинграде успел поработать… а потом, осенью тридцать первого года в Москву проектное бюро перевели… Дирижаблестрой организовали.

– Борис, ты неплохо по–французски говоришь,

– Да, довелось… – Борис потёр лоб, – родился–то я в пересыльной тюрьме в Тюмени. Родителей в ссылку гнали за деятельность в подпольном революционном кружке. Мать – из партии эсеров, отец – студент, исключённый из Московского университета из–за неблагонадёжности… это в седьмом году было. А в девятом им удалось бежать во Францию. Там мы и жили. В России богатые родственники остались, деньги присылали. Дед к нам переехал. Отец в Париже Сорбонну окончил, мать – университет в Монпелье, а я – в лицей… в четырнадцатом году.

Трояни почувствовал, что Борис украдкой оценивает его внимательность.

– А в восемнадцатом году мы вернулись в Россию. В двадцать пятом школу окончил… на механический факультет в Московское высшее–техническое училище на специальность «Дирижаблестроение» поступил.

Трояни молчал. Борис, видимо, решил его оживить, спросил:

– Феличе, что сегодня особенно понравилось?

– О, конечно… сначала очень хотел в Эрмитаж… Рембрандт? Ну что сказать? Всё черное! Время поработало не в пользу. Рубенс… совсем не то, что я ожидал. Вялость и однообразие цвета, а ещё однообразие форм. Для меня невыносимо! Зато неожиданность – Ван Дейк. Вот где свет и яркость цвета, рельеф, совершенство композиции…

Трояни перепрыгнул через две ступеньки. Обернулся, но Борис не последовал его примеру.

– Военно–морской музей меня поразил. Корабли времен Петра Первого и модели новых, современных. Вот где раздолье инженерной мысли!

– То есть то, чем мы занимаемся других масштабов? – Борис, казалось, удивился..

– Занимаемся… занимаемся. Борис ты же знаешь, мой выбор будущего – самолёты!

– Получается лучшие годы в никуда? – Борис просверлил глазами Трояни.

– Получается… – Трояни развёл руками, подумал: «Какой же он наивный, как беззаботный забавный собачонок, познающий мир… тычется мордочкой, радуется… но и цапнуть может».

Трояни решил пояснить.

– Мечты так сладки и так хрупки. Когда они очаровывают, ты стремишься к ним, а когда понимаешь, что они становятся чужды, ты убеждаешь себя, что это было затмение, детская блажь, что новая мечта будет более реальной и вновь очаровываешься чем–то пока недоступным…

Трояни мягко посмотрел на внимательно слушавшего Бориса и завершил свою тираду:

– Да, всё же мечта не может быть «более реальной» – это неинтересно, это будет тогда называться «ремеслом». А ремесло – не для творчества… Но большая мечта – это гремучая смесь. Если большое дело, то не всё от тебя зависит.

7

Харабковский мучительно старался удержать всю нить математических выкладок, рассыпанных на тетрадных листах в виде небрежно записанных чернильных интегралов, дифференциалов, констант и переменных. Рютин комментировал, попутно бросал фразы, вроде: «имея ввиду», «очевидно, что», «удобнее применить». Харабковский не показывал вида, что уже потерялся в математических премудростях, и только покорно кивал, искоса поглядывая на сидящего рядом Рютина, и ждал, когда тот дойдёт до конечного результата.

Наконец Рютин перелистнул ещё страницу и закрасовалось жирно подчёркнутое – «Выводы».

Харабковский оживился, сосредоточился, чтобы оценить насколько сложной получилась конечная формула, но отвлекло шуршание за дверью и едва слышимый стук.

Из–за двери показалась тёмная головка, затем и сама её обладательница. Смущённый вид и кипа бумаг в руке.

– Где я могу найти Харабковского?

Харабковский смутился, недовольно подумал: «Это ж надо так! Я уже полгода главный инженер!» Вслух не сказал – обошёлся нейтральным:

– Вы его нашли!

Девушка, как показалось, отшатнулась.

– Как?

На помощь пришёл Рютин:

– Да что вы так испугались? Вот он, перед вами! – доброжелательно выставил ладонь.

Харабковский даже выпрямил спину, как бы доказывая свою принадлежность к этой фамилии. Но девушка недоверчиво переводила взгляд то на одного, то на другого.

– А вы меня не разыгрываете?

– Зачем нам это? Вот – перед вами – главный инженер Харабковский.

– Я… я другого думала увидеть…

– Кого? – Харабковский опешил.

– …я… я вчера приходила к вам в кабинет… ну, на третий этаж… там другой был… дядечка старенький…

– Хм, ну это мой заместитель.

– Я смету–план подписывала… Теперь переделала и…

– Давайте посмотрю! – Харабковский чуть ли не силой вырвал из её дрожащих рук разграфлённые листы бумаги.

– Я думала, что это вы были… – девушка не могла прийти в себя.

– Ну–у, – Харабковский взглянул мельком на цифры, – вы можете к моему заму снова обратиться, он эти мелочи подпишет.

– У–у… у меня прям культурный шок, – девушка немного приходила в себя.

– Ну, тогда вам впредь урок, – Харабковский повысил голос, – перед такими поисками начальства следует узнавать у других сотрудников как выглядит посещаемый начальник.

Девушка встрепенулась – привычный для начальства тон привёл её в норму.

– Да, да, спасибо, я к вашему заму пойду… – она поспешно пятилась.

– М–да… – Харабковский сделал жест рукой Рютину, мол, продолжаем с расчётами, но всё же не сдержался, пробормотал: – Не привыкли девицы молодых начальников видеть. Новенькая, что–ли, какая?

– Там в финансовых отделах каждую неделю люди меняются. Не особо–то Дирижаблестрой жалуют.

– Ну, мы теперь, как–бы, отсоединились. Теперь мы учебный комбинат. Хотя, наверное… этим… какая им разница.

– Не скажи, тут разница имеется, – Рютин покачал головой, – вот проектируем мы «Вэ–семь», вроде как учебный корабль. Получится – хорошо, не получится – ну, что ж, ведь учебный, значит ещё не научились. Это и хорошо, вон сколько новых идей можно воплотить. Даже идею на сто восемьдесят градусов.... Это я про киль, который перевернули ребром внутрь.

– Я понял. Так подтверждено ведь расчётами, – Харабковский пожал плечами, – потом это идея Трояни, если уж ему не доверять, то…

– Трояни… Слышал какую историю он учудил? – Рютин лукаво посмотрел на Харабковского, – ну про соцобязательства на тридцать четвёртый год.

– Нет, – Харабковский удивился, что это прошло мимо него, – Трояни и соцобязательства, как это?

– Позавчера, группа общих видов заполняла бланки на соцобязательства, а он и заинтересовался. Павловна ему объясняет: каждый берёт на себя обязательства, кто изобретение планирует, кто рацпредложения. Трояни опешил: «Разве можно по плану изобретать?» Ещё увидел, что под каждым предложением мы ставим цифру, сколько рублей удастся сэкономить, если обязательство будет внедрено в производство, покумекал и проговорил: «У меня предложение на шестьдесят миллионов рублей». Все на него посмотрели, а он так загадочно улыбается. Сделал театральную паузу, все напряглись, он и выпалил: «У меня предложение – упразднить Дирижаблестрой!» и расхохотался.

– Да ты что? И как… – Харабковский остолбенел.

– Ну, он и начал пояснять. Не верю, говорит, в массовое производство дирижаблей. Не нужны они для пассажирских перевозок. Главный фактор – скорость! А самолёты уже выиграли – показали себя, и будут только улучшаться. Да, есть успехи в дирижаблестроении, но применять дирижабли можно только на вторых ролях.

– Да уж, – Харабковский помрачнел.

– Иностранец, что с него взять? – Рютин взял карандаш и повернулся к тетради с формулами.

– Я всегда говорил, надо быстрее у них все знания вытряхивать и выпихивать их отсюда, пока коллектив не разложили.

– Ничего, наши ребята понимают, поэтому так и теребят с вопросами. Трояни, в принципе, не против отдавать знания. С удовольствием делится – ребята довольны. Ведь получается эти знания ему больше не нужны, если уж он так в дирижабли не верит.

Рютин поставил грифель карандаша под формулой и обвёл её в прямоугольник.

– Так вот, после всех этих вычислений, теперь можно некоторые заключения делать по автономии и дальности полёта. Теперь можно с достаточной для практики точностью определять необходимое минимальное количество горючего, которое нужно брать в запас, даже в случае резкого ухудшения метеорологических условий полёта.

8

Мерное течение времени будто разорвалось. Даже гул швейных машин не смог поглотить звонкого голоса, заполнившего, казалось, каждый уголок цеха. Сотни глаз устремились в сторону источника, нарушившего трудовую дисциплину. Антонина всё же заставила себя закончить строчку, только тогда распрямила спину и повернулась. Вдалеке, по проходу вышагивала махонького роста девушка и размахивала газетой, зажатой в руке. Распахнутая фуфайка, впору на огромного детину, почти до пят. Большая клетчатая кепка. За плечом колыхалась сумка с кипой газет.

– Свежий номер газеты «Советский дирижаблист» – только из типографии! Ваш баллонный цех, в качестве награды, поставили в список первым получателем прессы, – голос девушки то басил, то переходил почти на свист.

Только теперь Антонина поняла, что девушка подражает уличным разносчикам газет.

– Это же Машка, из типографии! – Тамара, напарница Антонины, успела вклинить громкое разъяснение, пока Машка, остановившись посреди цеха, разворачивала газету. – Свежая пош–шта! – Тамара, то ли в шутку, то ли всерьёз, произнесла слово через букву «ш».

– Сегодня в номере, – Машка запнулась, сглотнула слюну и выпалила с новой силой,– номер двадцать шесть от одиннадцатого июня тридцать четвёртого года. «Привет героям Арктики!» – Машка не удержала голосовой дискант, получилось неприятное взвизгивание, но она не смутилась, вдогонку выкрикнула новый заголовок: «Разделяем великую радость» – письмо товарищу Шмидту. Машка приветственно вытянула руку с газетой вверх, энергично помахала, будто видела товарища Шмидта где–то в конце цеха.

Несколько очухавшись от внезапности действа, многие заулыбались, кто–то выкрикнул: «Ну, Машка – пигалица, ну даёт!»

Машка, не обращая внимания на возгласы, продолжала тараторить: «Немедленно довести план до всех бригад. Прораб Цайер заявил, что сейчас мы не можем говорить о доведении плана до всех бригад, так как участок не обеспечен полностью материалами. Оставив судьбу плана…»

Машка прервалась, глубоко глотнула воздух и, перескочив к другому заголовку, выкрикнула: «В снижении брака перелома нет!… Повысить ответственность за качество… Когда же будут отвечать за брак?… Все на борьбу за качество продукции». Снова осеклась, быстро перевернула лист газеты, прочитала уже более спокойно: – «Машины должны не ржаветь, а работать». Перевела дух, вытерла рукавом проступившие капли пота на лбу и, вполголоса, себе под нос, шепнула: – Вот!

Рабочие зашевелились. Кто–то отсчитывал мелочь по копейке, кто–то доставал по пятаку.

Но Машка, оказывается, не закончила, принялась выбрасывала заголовки за заголовком: «Время понять, что главное – организация труда… Устранить "мелочь", бьющую по производительности труда… Халатность Вильшанского и Пролетарского».

Пыл у Машки несколько умерился, она добила последний крупный заголовок: «С огнём не шутят», начала принимать по пять копеек и торжественно вручать газеты.

Тамара подбежала к Машке, выхватила экземпляр из её сумки и сразу стала искать нужное на последней странице. Обрадованно взметнула руку вверх, повернулась к Антонине и громко зачитала: «Ериной стало совестно». Победоносно вздёрнула подбородок, прокомментировала: «Так её… гадину». Жадно побежала по строчкам, с упоением произнося печатные слова: «В доме номер семь Верфи проживает бухгалтер финчасти Ерина. Живёт одна, а занимает комнату в двадцать квадратных метров. У нас же многие живут по четыре–пять человек на площади в двенадцать–четырнадцать метров. Ериной, видимо, "стало совестно" и она пустила к себе квартирантку за пятьдесят рублей в месяц»

Антонина потупила взгляд, пробормотала:

– Зачем ты это написала?

– А чего она с тебя так много берёт? – Тамара ликовала.

– Да, может и побольше, чем другие, зато спокойно и… просторно, – Антонина вдруг осознала, что постеснялась слова «просторно».

– Ничего, пусть знает, может побоится, поменьше будет брать, а то ишь… – Тамара, с восторгом, завершила, огласив подпись под заметкой: «Зиф».

Машка, тем временем, распродала половину сумки и подкрепилась – ей сунули два пирожка.

– Ладно, девочки, побежала в слесарный…

Антонина тоже купила газету. Просмотрела, отметила про себя подзаголовок «Баллонный цех. Правильно организовать рабочую силу».

– Вот, и начальнику нашему досталось, – Тамара заметила на чём остановилась Антонина и показно зачитала в своём экземпляре: «Всё у нас идёт по–старому, работаем не спеша, с простоями».

– Вот, истинная правда! – подняла указательный палец вверх, ухмыльнулась.

Швеи расходились по рабочим местам.

Антонина углубилась в чтение.

«В чём же главная беда? В том, что в цехе никто не знает, когда, какая работа будет делаться и, кто ее будет делать. Бригады по сих пор получают "план" в день истечения его выполнения… Брак находит виновных редко выше бригадира, больше принято, с благословенья начальника цеха товарища Лифшица, валить на конструкторское бюро. Контроль цеха, не заботясь о предотвращении брака – фиксирует брак уже готовых деталей… ».

И чем дальше Антонина читала, тем больше хмурилась. Всё это она рассказывала одному человеку, только ему.

«Выход из безобразного положения таков: закрепить за мастером и инженером участок работы, дать сроки, прикрепить рабочих. Только добившись внимательного изучения чертежа, чёткого руководства, конкретного и исчерпывающего. Только тогда и кончится бегание всех за всеми. – в погоне за согласованиями и уточнениями».

Антонина перевела дух, но ей казалось, что она не дышала. Посмотрела на Тамару и, с ужасом, поняла, что та читает эту же статью. В подтверждение, Тамара вслух зачитала последний абзац: «Надо помнить, что кроме энтузиазма, для выполнения плана, необходимы ещё и доброкачественное руководство и технология. Подпись – Модестов».

– Тоня, не знаешь, кто такой Модестов? – Тамара смотрела на Антонину, казалось, с издёвкой, – у нас, вроде, с такой фамилией никого нет.

– Не знаю, – Антонина постаралась непринуждённо пожать плечами.

– Я тоже не знаю, но состояние дел у нас знает хорошо, – Тамара отложила газету, – вот как шарахнул по нашему бригадиру. Вот, молодец!

– Ох, так ругает… а этому Модестову ничего не будет? – Антонина захлопала глазами.

– Да кто их знает, да и кто такой Модестов? Небось начальники меж собой грызутся, да и чёрт с ними, – Тамара махнула рукой, – наше дело маленькое, что прикажут, то и выполняем.

Антонина села за швейную машинку. Как же так… вот дура… язык распустила… ведь Матвей хвастался, что Краснов теперь в рабкорах: если надо в газету что тиснуть. то, пожалуйста. Вот какой Матвей оказался, а ещё обещал, что никому не расскажет. Да, на прогулках, когда больше не о чем разговаривать, говоришь о работе. В любовники набивается… любовь у него, мол, с первого взгляда… Может он так отомстил, что я из их барака переехала? Да уж… не надо было болтать… своё мнение высказывать…

9

– Басни Крылова неплохо изучили… острословы, – Уншлихт положил газету «Советский дирижаблист» перед исполняющим обязанности начальника Дирижаблестроя Флаксерманом

– Иосиф Станиславович, скорее, это остро… остр… остро–гр–графики, – Флаксерман попробовал пошутить. но шутка не была оценена: Уншлихт блеснул стёклами очков, недовольно поджал губы, снова посмотрел на карикатуру.

Наполненный дирижабль волохали по земле три персонажа. Лебедь в массивном ошейнике, привязанный к гондоле канатом, безуспешно пытался взлететь. В клюве он держал кусок ткани с надписью «Цех окончательной сборки». Щука, с пришпиленным к ней флажком «слесарно–сборочный цех», пыталась утащить дирижабль в болото, заросшее камышом. Рак, держащий в клешне табличку «механический цех», старательно пятился в противоположную, от тех двух персонажей, сторону. В нижней части карикатуры большие печатные буквы извещали: «Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу».

Уншлихт достал из ящика стола ещё несколько номеров газет с карикатурами:

– Видели?

Флаксерман покачивал головой, обозначая, что не только видел, но и как бы ещё не решил, осуждает ли такое творчество или нет. Дальше всё зависело от реакции Уншлихта.

– А почему этот дирижабль на немецкий цеппелин похож? – Уншлихт ткнул пальцем на изображение дирижабля. Резкие линии вдоль его оболочки действительно напоминали дирижабль жёсткой конструкции. – Мы ведь такие не строим. Верно?

– Да… не совсем… это намёк на цельнометаллический дирижабль Циолковского.

– Хм, а с ним так всё плохо?

– Да… не очень.. – Флаксерман решил принять строгое выражение лица.

Дирижабль на картинке облепили разные смешные человечки. Один, упитанный, умудрился прилечь на оболочке около руля направления, курил папиросу, посматривая на человечка в шляпе. Тот, примостившись на руле высоты, удочкой пытался поднять тяжёлый груз с земли. Удочка – в дугу! – это замечает человечек, расположившийся за своим массивным рабочим столом под кормой дирижабля. Его грозный вид и надпись на торце стола «Без доклада не входить» останавливали попытки ещё одного, но аккуратно одетого, человечка примостить лестницу к килю. Ещё трое персонажей раскачивались на поясных канатах, радуясь происходящему, и не замечали человечка в чёрном на самом верху оболочки дирижабля. И что он делает? Залихватски высасывает из бутылки содержимое. Надпись под рисунком гласила: «…стой, братцы, стой – кричит мартышка, погодите, как музыке играть, ведь вы не так сидите…»

– Правда? Так на самом деле? – Уншлихт вперился в Флаксермана. – И вот не знаю, смеяться или плакать.

– Да, – Флаксерман понурил голову, пытаясь почувствовать настроение высокого начальника, – действительно, и не знаешь…

Уншлихт сдвинул лист. Открылся следующий «шедевр».

Верх рисунка занимал дирижабль с надписью «В–7 Хочу летать». Чуть поодаль примостился, – почему–то меньшего размера, – дирижабль «В–6». Около него надпись вторила «…и я тоже». Но желание сдерживали. Нет, не голословно. Снизу дирижабли держали за поясные. Это были весёлые человечки из КБ «ДУКА», о чём поведала соответствующая надпись. Дальше шли их оправдания: «Мы не можем дать всех чертежей…обождите». Сообщали о невозможностях и человечки из отдела снабжения, восседавшие за пустыми столами. Мысли их начальника сопровождала надпись: «А разве материалы задерживают выпуск кораблей?» Бутылка водки на его рабочем столе усиливала впечатление. Ещё был человечек с пухлыми щёчками, который сжимал в руке сразу несколько поясных. Он спокойно сидел, перекинув ногу на ногу и высказывался: «Производству нужны чертежи – ведь я их кажется все сдал».

Да, много и других человечков держали поясные, но слева стоял грозный рабочий, изображённый крупно и с большим ножом. Он готов был пройтись лезвием по всем поясным и отпустить дирижабли в полёт. Рабочий человек грезил: «Даёшь в полёт» Надпись под ним гласила: «Будешь бить – добьёшься!»

Лозунг над карикатурой вещал: «1 августа 1934 года корабль В–7 должен быть в полёте». Внизу карикатура, не менее серьёзно, заключала: «Если не можете и не хотите работать – уходите. Дайте место другим».

– Ха–ха, другим… – Уншлихт показал ядовитую усмешку, – сколько там за квартал наняли? А план сколько? Вы же у Фельдмана замом были… не можете сказать? что, не знаете? Фельдмана убрали, вы согласились на эту должность…

– На начало тридцать четвёртого года в рабочем посёлке проживает четыре тысячи человек… – Флаксерман стал суетливо оправдываться, но поморщившийся Уншлихт дал знать, что не стоит продолжать, и пришлось смазано закончить, – …я вам неделю назад докладывал… на десяти листах… отчёт за полгода.

– Угу, докладывал он, а вот как другие докладывают, – Уншлихт дёрнул рукой в сторону карикатур, – что им нельзя доверять? ведь не кто–то там, а это люди, которые в Дирижаблестрое работают. А Дирижаблестрой, если вы забываете, закреплён за Главным управлением Гражданского воздушного флота, которым я руковожу уже почти год.

– Рисуют, сами не понимают чего… – Флаксерман неуверенно ворочал языком.

Уншлихт вопросительно посмотрел на Флаксермана.

– Причём здесь «Ка–Бэ Вэ–шесть» и поясные от них к «Вэ–семь»? На Нобиле, что ли, намекают? – Флаксерман бормотал и мотал головой.

– Кстати, Нобиле… Это правда, что специальные измерительный стенд для гидростатических испытаний уменьшенной модели «Вэ–шесть» за два года так и не сделали?

Флаксерман растерянно уставился на Уншлихта.

– Не понимаешь? – Уншлихт угрожающе подёргал уголками рта, – Нобиле у меня позавчера был… рассказывал… – Уншлихт закурил папиросу и стал чеканить слова, передавая разговор с Нобиле, – прорезиненная отечественная материя для оболочки «Вэ–шесть» с плохо изученными свойствами. Как поведёт себя после газонаполнения неизвестно. Для этого уменьшенную копию оболочки «один к тридцати» хотели сделать, прогнать на гидроиспытаниях, а уж потом пересчитать на реальные размеры. А стенда нет и что делать? Опять получим историю как с «Вэ–пять».

Флаксерман молчал.

– Молчишь? – Уншлихт затянулся папиросой, выпустил дым по направлению Флаксермана, – что? мне эти проблемы надо решать? Сроки все пройдены, нормальный процесс проектирования сорван. Нобиле с себя ответственность снимает. Как думаешь, как мне теперь было?

Флаксерман бестолково мотал головой.

– Ладно, товарищ Флаксерман, ты недавно на этой должности, понимаю, не можешь отвечать за предшественников, но, тем не менее, в курс дела надо входить… теперь тебе оперативные решения придётся принимать… это теперь твоя обязанность. А варианты есть… Ведущий конструктор Кулик решение предложил. Говорит, можно поставить шарниры и в те места киля, где у итальянцев были жёсткие соединения, возможно, удастся компенсировать неточности. Во время сборки всё выяснится. Ладно, сам принимай решение, это теперь твоя обязанность…

10

Борис вспоминал как на «В–5» пришлось аврально укорачивать киль. Надо же было так на стадии проектирования промахнуться. Вот тебе и иностранный опыт. А как мы надеялись на итальянцев: «уж у них–то… они–то знают… опытные». Удивительно, что те кивать в нашу сторону стали, мол, с вашим мнением считались.

Да и Трояни тоже хорош, только недавно признался, что с оболочками в Италии дело имел «постолько–поскольку», последние годы всякими небольшими заказами подрабатывал, а Нобиле уговорил сюда поехать. Только вот и они разошлись. Хотя, на самом деле, Трояни – инженер, с ним общий язык легко найти. Если грамотно всё растолковать, что я от него хочу, то понимает и помогает. Хитроват, особо не лезет в неизведанное. Пока всю нашу молодёжь не выслушает – решение не принимает.

С другой стороны, теперь ему за честь обставить Нобиле с его копией старого N–4. У Трояни мысль живая, вот и киль с обратным расположением предложил, и более новаторскую компоновку. Здесь в ДУКе гораздо интереснее. Нобиле разведчиков присылает, а они завидуют, открыто говорят: «У вас тут что–то новое, а нам всё суют итальянские чертежи двадцатых годов – перечерчивайте и ни шагу в сторону».

Да, странно получается, для нобилевского «В–6» надо, всего лишь, проект воспроизвести со старых чертежей, а мы для «В–7» хотя всё с нуля и проектировали, но в производстве опережаем.

Всё же, когда мысль новая и горячая, и есть чувство, что никто до тебя ничего подобного не делал – это стимулирует. Тут и желание огромное. Бывает придумал ночью – быстрее с утра бежать в КБ – быстрее на бумагу выложить, а потом прикинуть «что так – что не так». Тут и чувство опаски и гордость – «я придумал», показать сначала тому, кто не сразу отторгнет, а уж потом и на общее рассмотрение представить. Придумывать несложно. Когда уже прошёл по многим неизведанным дорожкам, когда уже имеется опыт и в неудачах, и в успехах, вот тогда чувствуешь, где запасные варианты припасти, а где смело ставить уже хорошо зарекомендовавший в работе узел. Конечно, набив шишки на этом поприще, можно хвастаться: «Создавать – это легко!» Тогда к твоему мнению прислушиваются, доверяют. Правда если человек – Инженер, то есть Изобретатель, не сможет он просто повторять за кем–то, он захочет идти собственной дорогой. Не знаю, наверное, каждый человек хочет быть уникальным. Другое дело, пробовать–то можно, только не увлечься уж слишком. Большой коллектив в неудачу завести очень неприятно. Тогда всех собак на тебя спустят. Это ведь посмотреть… какая ответственность – целая отрасль работает на твою идею. А идея–то может родилась за несколько дней. Конечно лукавлю… думал–то месяцами, а потом раз… и за несколько дней идея сформировалась… Да… целая отрасль.

В чём радость созидания? В уникальности человека? Желание быть выше других? Есть такое – себя не обманешь! Но ведь, смотришь порой, как токарь радуется, сделав деталь, придуманную тобой. Подумать только, он–то чего радуется? Спросишь – ответит: «Посмотри! Сможешь так?» Тут и задумаешься: вроде и сам умею на токарном станке работать, а иногда усомнишься, смогу ли так же хорошо сделать. А всё почему? Так ведь токарь каждый день, в основном, рутину делает, а вот увидел новую работу – такую ещё не делал – пробует – получается – и рад.

Да и в других отраслях, наверное, также: строитель видит – вот результат – дом выстроил. А кто выстроил? И улыбается внутренне – «я выстроил!» – постучит себя в грудь – «не зря жил на земле!» – радость созидания.

От резкого звона металла, Борис подскочил. Сзади послышалось шуршание. Борис осознал, что кто–то ещё был в помещении. Их большая комната, уставленная кульманами, не давала возможности уследить, кто мог здесь находиться. Так поздно никто не засиживался. Вечерние сумерки за окном, а внутри только настольная лампа.

Опять звон металла и чертыхание. Скрипучий старческий голос противно приговаривал:

– Набросали железок, нормально пол вымыть нельзя.

Последовали глухое шлёпанье мокрой тряпки и топот ног. Борис привстал. Посмотрел в проход между кульманами. Старушка со шваброй недовольно заталкивала ногой под стол металлические шарниры, лежащие между деревянных ящиков.

– Разбросают же! Любят же беспорядок! Дурь какая–то! Чего они тут сидят? Железки какие–то набросали…

Половая тряпка прошлась между старым навигационным прибором и полуразобранным датчиком давления.

– Лучше бы хлеб шли выращивать. Вон какие очереди–то за хлебом… Как раньше жили без ихнего «завоевания стратосферы», без радио и аэропланов… без железных дорог? И не хуже жили… может и лучше… Чего неймётся? – старушка осеклась, увидев Бориса. Её недовольное лицо быстро трансформировалось в приветливое.

– Э–э, чего–то ты заработался, уже девять вечера.

– Да, вот чертёж нужно доделать, – Борис доброжелательно ответил.

– Работаете, работаете… что–то не получается, наверное?

– Почему не получается? – Борис, вроде как сам себе, пожал плечами.

– Да вот, два раза в неделю здесь пол мою, смотрю, разные деталюшки то появляются, то исчезают, а эта штуковина, – старушка ткнула шваброй на шарнирный узел, – лежит уже полгода.

– Сложный узел. Пока все размеры снимешь, пока деталировку сделаешь… – Борис стал объяснять, но старушка отмахнулась:

– Ладно, зачем рассказывать… всё равно не понимаю… столько всего планируют построить, и то, и это, чудеса–расчудеса, а простого хлеба вот не могут наделать, чтобы всем хватало. Научились бы выращивать хлеб, а потом уж и чудеса всякие… – стала шмурыгать шваброй взад–вперёд, но уже не так размашисто.

– Что вы недовольны? Хлеба в этом году уже достаточно. Это не такая большая проблема. Несколько лет и всё наладится. А вот попробуйте научиться воздушные корабли создавать. Так просто за пару лет не осилить! – Борис почувствовал, что нужно идти домой.

– Летать?! …ходить толком не научились… – старушка, вероятно, хотела вытащить наружу свои проблемы.

– Ну–ну… – Борис сузил глаза, проскользнула неприятная мысль о необходимости общаться с недалёкими людьми. Жёстким шагом направился к двери.

– …на земле столько дел, а они – в небеса. В небеса ещё успеется… помереть раньше времени… Убиться спешат… – старушка нагнулась, отжимая тряпку над ведром.

– А зачем люди живут? Мне вот интересно делать то, что другие не умеют или не могут… а спешить… так ведь жизнь коротка, можно и не успеть, – всё–таки ей удалось завести Бориса, но он сдержался – мысль просквозила только в голове: «А зачем им это?.. вот они эти мелкие люди… всё они о своих мелочах… приземлённые… всё, что дальше материальных благ – им чуждо».

Открыл дверь и вдруг старушка, словно опомнившись, защебетала:

– Ой, подождите! Подождите! – подбежала к Борису, заискивающе заюлила. – Простите меня, наговорила какой–то ерунды, совсем язык не держится. От усталости всё это… – перешла на плаксивый тон, – пожалуйста, не говорите начальству, что я тут болтала.

– Не скажу, – Борису стало противно. Цыкнул и прошмыгнул за дверь.

Тёплый летний дождь безуспешно пытался отвлечь Бориса. Да ладно, успокойся, мало что–ли таких людишек. Просто бесцельно существуют. Правда, не совсем понятно, от чего они удовольствие получают? Неужели только от того, что брюхо набили, и что есть крыша на головой? Неужели у них нет никакого желания постичь что–то неизведанное, научиться чему–то новому? Неужели у них нет природного любопытства? Ладно бы, если не мешали, так ведь многие из них своими высказываниями лезут поперек, и если человек сомневающийся, то могут и перетащить на свою сторону… сторону пустоты. И ведь их большинство!

Да чего далеко ходить, вот например, разве много желающих подняться в горы? Сколько их, которые пожимали плечами и высказывались: «А зачем это надо? Там холодно, тяжести тащить всякие… И какой в этом прок?»

Горы… горы.

Вспомнились едва угадываемые тропинки на скалистых склонах, склонах, набирающих крутизну. Желание их преодолевать тоже набирало силу. Сколько уже таких тропок исхожено, Борис и не помнил, но ощущение неведомого и, в то же время, желаемого… Что в них такого? Вопрос обычно и не вставал. Просто возникало желание, а чем вызвано, так и не объяснишь. Нет, здесь не просто от точки «А» до точки «Б», как в обычной жизни. Здесь, что–то загадочное есть. Ведь знаешь, что есть вершина, есть эта кульминация всего движения и, в процессе этого движения, будет что–то неизведанное. Может, действительно, тянет неизведанное. Движение подразумевает приключение. Да, можно где–то позволить немного отклониться от маршрута, где–то сделать петельку. Удовольствие.... Но ведь может и по другому всё произойти. Да, всякое может быть…

А вспомнить лесистые, невысокие горы, в несколько километров. Зелень деревьев и разнообразие птиц. Щебечут, живут. Буйство растений, и бегущая с вершин звонкая хрустальная вода. Наберёшь в ладони… и умыться… и глотнуть ледяной. Движение… чувствуешь, как ноги легко слушаются, – свежие после ночного сна под звёздным небом, – теперь они стремительно бегут вверх, вверх, на вершину… делают свою работу, чтобы глаза увидели, насладились и всё тело получило удовлетворение от процесса и мозг стал купаться в добрых мыслях.

И вот ты выходишь на самую вершину. Встаёшь на край. Страшно. Вниз глянешь – колени трясутся. Это хорошо – понимаешь, где предел твоим возможностям. А потом звучит твой голос, то ли для себя, то ли для того, кто ещё выше… выше этой вершины.

11

– Я вот чего тебя вызвал… – Дулицкий встал из–за стола и сделал несколько шагов к Харабковскому, – нет, нет, сиди Герц Борисович. – положил руку ему на плечо, – неприятный разговор у меня накануне состоялся.

Дулицкий демонстративно поморщился и стал вышагивать по кабинету. Харабковский тревожно следил за его перемещениями.

– Да… в Эн–Кэ–Вэ–Дэ вызывали… дело тебя тоже касается. Оперуполномоченного по Гражданскому флоту назначили. Знакомиться приглашал, а заодно профилактику провести, – Дулицкий удерживал басовитую интонацию, – Говорит, вот вы – начальник Дирижаблестроительного учебного комбината. Вот, слово «учебный». Это у вас институт или училище? Я ему отвечаю, это бывший дирижаблестроительный факультет МАИ. Высшее образование даём. Тот и набросился: «Так, значит и у вас может завестись всякая нечисть». «Что?» – спрашиваю. А он: «Я хорошо знаю всю эту… слишком много в этих всяких институтах опасных элементов контрреволюционных скопилось. И вы, товарищ Дулицкий, должны быть осмотрительны, даже несмотря на то, что они кажутся полузатухшими очагами и всхлынут только при каких–либо резких изменениях обстановки. Всё равно, я уверен, их политическая энергия – в потенции».

Дулицкий, наконец, уселся за свой стол, посмотрел на лежавшую слева от него потрёпанную серую папку, перевёл взгляд на окно:

– Что скажешь, Герц Беркович?

– По поводу чего? – Харабковский приподнял плечи.

– Много у нас этих… как там… социально–чуждых?

– Хм, так ведь мы с итальянцами работаем и я не знаю, существуют ли крестьяне или рабочие, которые на иностранном языке умеют общаться, – Харабковский смотрел на пальцы Дулицкого, нервно барабанящие по столу.

– Всё так говоришь, только вот… – Дулицкий открыл папку и стал зачитывать. – «Имеется ряд случаев, когда администрация учебных заведений, получая сведения о находящихся в институтах социально–чуждых и антисоветских элементах, не принимает своевременно необходимых мер, а в отдельных случаях игнорирует сообщения, направляя этих лиц на практические занятия, даже в места, имеющие исключительно важное оборонное значение». Понимаешь?

– Что же делать, если не хватает спецов из пролетарской среды. Не от хорошей жизни, – Харабковский развёл руками.

– Да, можно было бы закрыть глаза на это, но вот бумага пришла. Похоже, сверху политика новая… Тебя, как руководителя, тоже касается. – Дулицкий опять стал читать: «Так, например, студент Московского авиационного института Свимонов, сын потомственного дворянина, ранее привлекался к ответственности по делу контрреволюционного заговора, при поступлении в институт всё это скрыл. Администрация института, получив вышеуказанные сведения, всё же назначает Свимонова начальником специальностей самолетостроительного факультета и командирует его на военные аэродромы договориться о производственной практике для студентов». Вот так! Если такие бумаги рассылают, значит и у нас могут быть проверки.

– А что мы можем сделать? – Харабковский обвёл глазами кабинет, чуть остановился на портрете Сталина, – У нас каждый второй в штате преподавателей из бывших, а студенты… За набор и проверку студентов я не отвечаю. – Харабковский, пока говорил, заметил, что верхняя губа Дулицкого чуть приподнялась, выражая лёгкую усмешку.

– Ладно студенты, – лицо Дулицкого мгновенно приобрело резкие очертания, – а что скажешь насчёт Рютина? Кажется, твой любимец?

– Ну уж, скажете тоже, любимец, – Харабковский непроизвольно дёрнулся, прокрутив в голове возможные последствия, – …но, не скрою, нужный и важный спец.

– Избавиться от него невозможно? – Дулицкий вытащил из ящика стола ещё одну папку. – Очень уж длинный за ним хвост прегрешений тянется.

– Он начальник расчётного отдела, на нём новые проекты держатся, – Харабковский опустил голову, тихо добавил: Без него никак.

– Ладно, Герц Беркович, – Дулицкий встал, давая понять что разговор закончен, – подумаем, как быть…

Пока Харабковский шёл к отдельному зданию, где размещалась расчётная группа, в голове постоянно крутилось это «подумаем, как быть». И чтобы немного приглушить всякие дурацкие мысли, он сделал большой крюк, обошёл кругом несколько строений. Поразмышлял, как будет говорить с Рютиным и, наконец, вошёл в жарко натопленное помещение.

– Что у вас так душно? – Харабковский бросил упрёк как бы в никуда и как бы всем. Десять сотрудников расчётной группы, с опаской, воззрились на него. Рютин вскочил из–за стола и скорым шагом подошёл к Харабковскому.

– Привет, Герц… Да, женщины побаиваются тебя, – Рютин резко пожал нехотя протянутую руку Харабковского.

– Василий, пойдём поговорим, – Харабковский проигнорировал замечание о «побаиваются», – да, и возьми расчёты по проекту высотного.

Размеренными шагами Харабковский перешёл в маленькую комнатёнку, служившую архивом. Стеллажи с грудой документации на старинные проекты дирижаблей начала века заполняли половину комнаты. Подумалось: «И зачем этот мусор нам отдали? Сжечь побоялись?»

Для трёх стульев и маленького столика едва нашлось место около входной двери. Несмотря на свою полноту, Рютин живенько разложил на столике бумаги и стал быстро перекладывать мелко исписанные листы, комментируя: «…на устойчивость расчёт… вопросы по стабилизации… так, управляемость… завершено… прочностные расчёты… ещё работаем».

Харабковский смотрел на энергичную жестикуляцию Рютина, явно получавшего удовольствие от представления результатов труда.

– Что ж, хорошо, а как думаешь, кому передать на проработку компоновки? – Харабковский потёр подбородок.

– Хм, так все же заняты на «Вэ–семь», – Рютин, в ответ на жест задумчивости Харабковского, потеребил свой кадык, слегка сжав его между указательным и большим пальцем.

– Да… конечно… после постройки «Вэ–семь».

– Здесь только два варианта – Гарф или Трояни, – Рютин беззаботно тряхнул головой.

– М–да, – Харабковский мысленно согласился, но про себя вспомнил: «…опасные элементы…», вслух только подтвердил: – Выбора нет. Где же новые кадры брать? А, Василий?

– Конструирование – это не так просто, опыт долго набирается, – Рютин собрал бумаги с расчётами в стопу, – Теоретические выкладки – это только так… всё теоретически… практика с наскока не получится.

– Да знаю, – Харабковский раздражённо скривил губы.

– Чего там наверху? Требуют новые молодые кадры? – Рютин улыбнулся, потыкал вверх указательным пальцем.

– Там требуют дирижабли. Много и быстро. Какое–то единство противоположностей.

– Так не бывает! – Рютин заквокхал, – вообще–то никакой диалектики нет, никакого единства противоположностей нет, есть противоположности, но единство у них не получается. Диалектический материализм выдуман, он является жонглерством словами, софистикой, но, по существу, не нужен для «истины», а нужен «политикам». На самом деле он – ерунда и прекрасно можно оставаться в пределах логики здравого смысла.

– А–а, всё обезьянничаешь! – Харабковский оскалился. – Не боишься?

– Боюсь, конечно, но что делать, такая у меня сущность. Я держусь особой тактики – ни во что политическое не вмешиваться. Я соглашусь со всем, даже с явными глупостями, лишь бы меня не трогали. Я согласен служить и угождать кому угодно, но оставлю за собой право думать и действовать по–своему.

12

Многоголосый гул нарастал, теперь слышался и напористый топот по листам фанеры, набросанных вместо пола в деревянном эллинге. Харабковский, сидевший около монтажных лесов, оторвался от списка обнаруженных дефектов оболочки «В–7» и посмотрел в сторону вошедших. Насчитал восемь человек в военной форме – сплошь ромбы на петлицах. Впереди – начальник порта Соловьёв. Он деловито водил в воздухе рукой, показывая обстановку эллинга и заискивающе ожидал хотя бы едва уловимого кивка от спокойного, казалось, безразличного, человека, шедшего рядом. Усики этого человека только недовольно подрагивали, видимо, от неприятного подсвистывания в голосе Соловьёва, когда тот начинал говорить новую фразу.

– С–здесь у нас монтажная площадка… с–здесь топливные баки…

Харабковский узнал в человеке с усиками Ворошилова и встал. Соловьёв вёл делегацию прямо на него.

– А что же вы пол нормальный не сделали? По посёлку ехали – грязь везде, в помещение зашёл – опять земля под ногами, – Ворошилов нахмурился.

– Работаем, но не хватает ни материала, ни рабочих рук… Вот, это ведущий конструктор по дирижаблю «Вэ–семь» – товарищ Харабковский! Он вам расскажет о корабле, – Соловьёв, казалось, с облегчением, перевалил обязанность рассказывать.

– Хорошо… наука – это хорошо… – Ворошилов глуховатым голосом как бы разрешил, – рассказывайте.

– Корабль «Вэ–семь», – Харабковский на такие случаи имел заученные основные технические характеристики, – создан по новой схеме…

Ворошилов поморщился:

– Стоп, я университетов не кончал, ты мне эти балки, всякие… Не надо. Скажи, будет летать?

– Будет, конечно, будет, Климент Ефремович! – Соловьёв не выдержал, опередил Харабковского, – тут осталось–то…

– Правда? – Ворошилов искоса посмотрел на Харабковского, – а то что–то наш ведущий конструктор задумчивый.

Харабковский встрепенулся:

– Немного осталось, последние проверки проводим. Итальянский спец Трояни говорит, удалась идея.

– Итальянцы… итальянцы, а вы русские на что? – Ворошилов гаркнул, – только и смотрите на иностранцев. Столько возможностей вам дали, столько институтов понаоткрывали, а вам всё не так… – он поводил глазами по сторонам.

Рабочие со всех углов эллинга смотрели на Ворошилова. Тот стал говорить громче:

– У меня вот племянница–вертихвостка, тоже всё по театрам, да по танцулькам бегает, говорю ей, смотри, как страна развивается, учиться надо, а она только хлопает глазами и молчит. Вот басню ей всё рассказываю… Стрекоза и муравей. Слыхали такую басню? – многие смотрели на Ворошилова, боясь пошевелиться, Харабковский, как бы за всех, кивнул.

Ворошилов, видимо, не поверил:

– Смотрю, многие и не знают. Ладно, расскажу. Там муравей–трудяга, а стрекоза–вертихвостка. Муравей всё лето работал, готовил на зиму запасы, жильё строил, а вертихвостка только пела и веселилась. И вот… зима! – Ворошилов театрально чуть подсел, приосанился, – и вот… холода. Стрекоза и прибегает к муравью. Обогрей, говорит, накорми. И что вы думаете? – Ворошилов радостно искал, кто ему ответит, быстро сложил из пальцев кукиш и помахал перед собой, – вот тебе, выкуси. А ты, говорит, попляши, может поможет, – захохотал. – вот где гениальность русского писателя. Всё подмечает в народе. За удовольствие платить надо. А чем платят? Трудом платят! Правильно я говорю?

Рабочие смеялись и кивали.

– Ладно, веди дальше! – Ворошилов махнул Соловьёву, двинулся к выходу. Заметил, что Харабковский остался стоять, спросил: – А вы, что же…? почему с нами не идёте?

Харабковский дёрнулся, суетливо засеменил.

Вышли. Ветер порывами гулял по полю. Трава в конце июня вовсю поднялась и ходила волнами. Ворошилов засмотрелся.

– Вот, бывало, на коней с Будённым запрыгнем и вперёд. Смотри, вольница какая! А там что? – Ворошилов ткнул на противоположную сторону Лётного поля.

Соловьёв незамедлительно ответил:

– Там будет ещё два деревянных эллинга. Взлётная часть у нас по несколько километров в разные стороны. Со стороны верфи два эллинга – деревянный и металлический, на другом конце пока один – деревянный. Да и то этого не хватит. Эскадра запланирована большая, где их все размещать? Вон там, – Соловьёв указал на лес, – есть открытая стоянка, защита от ветра есть, но вот дожди, снег, морозы.

– Ну и что? Самолёты стоят без всяких домиков, тем более таких огромных, – Ворошилов задрал голову, рассматривая крышу металлического эллинга.

– Ткань обшивки быстро портится, если на улице держать, – Соловьёв пояснял, – по нормам раз в три года оболочку надо заменять.

– Что, такие нежные корабли будут? – Ворошилов скривился, – а мне ещё предлагают их для Красной Армии использовать, – посмотрел на Харабковского, – и что, нет материалов лучше?

– У нашей промышленности нет. Для новых дирижаблей и такую ткань с трудом добываем, – Харабковский отрицательно помотал головой.

Приоткрылись ворота металлического эллинга.

– Климент Ефремович, ещё запланирован полёт мягкого дирижабля «Вэ–один», – Соловьёв завертелся.

Стартовая команда выводила дирижабль. Ворошилов подошёл ближе. Заглянул внутрь эллинга.

– Да этот «Вэ–один» – пылинка, по сравнению вон с тем, – Ворошилов смотрел на подвешенную к потолку, но не ещё незаполненную, оболочку «В–6».

– Объём оболочки «Вэ–один» – две тысячи двести кубометров, а «Вэ–шесть» – около двадцати тысяч кубометров. Получается, примерно, в девять раз больше, – пояснил Харабковский.

– Вот как. Все называют «восемнадцать пятьсот», а на самом деле будет двадцать? – Ворошилов прищурено посмотрел на Харабковского. – Всё ещё Нобиле там постройкой командует?.

– Да, – Харабковский замялся, – но ведущий конструктор по «Вэ–шесть» – товарищ Кулик. Вон он, около киля, – Харабковский показал на парня с пышными, зачёсанными назад, волосами, вертевшегося около гондолы.

– Не будем отвлекать его от работы, – Ворошилов повернулся в сторону дирижабля «В–1», который вывели из эллинга человек тридцать. Быстро развернули против ветра.

– На таких маленьких, помню, немцы дозоры выставляли. Приходилось высылать группу… обстреляем… и они плавно спускаются.

– Мы наш для агитации используем. Летаем по всему Союзу.

– Знаю, знаю. А чего он помятый?

– Сейчас дозаправку газом делать будут. Оболочка старая – травит газ, – Харабковский смутился, ожидая очередного неудовольствия от Ворошилова.

К дирижаблю подвели два газгольдера. Три человека поспешили к корме дирижабля. Подсоединили шланги к аппендиксу. У газгольдера выстроилась шеренга из десятка человек. Открыли вентиль – шумно пошёл газ. Газгольдер несколько обмяк и живая шеренга, опустившись на колени, стала придавливать его к земле; выжимая остатки газа и скатывая газгольдер в рулон.

– А это никак нельзя механизировать? – Ворошилов поморщился.

– Работы проводятся, насос опробован… но вот что–то сломался, – теперь оправдывался Соловьёв.

Дирижабль поднялся без происшествий. Невысоко прошёл по периметру Лётного поля.

– На посадку! – Соловьёв с земли дал отмашку командиру «В–1».

Швартовная команда из солдат выстроилась клином. Выждав, когда дирижабль спустится, стоявшие в вершинке клина схватили пеньковый канат гайдропа, остальные расхватывали поясные. Неожиданный порыв ветра мотанул дирижабль и потащил. Швартовикам пришлось немного пробежаться. Один из команды, щуплый парень, лет двадцати, оступился и упал, но поясную не выпустил и его поволокло по земле. Ворошилов ринулся на помощь. Перехватил поясную чуть выше рук незадачливого парня. Сопровождавшие Ворошилова офицеры стали подхватывать и другие поясные, борясь за право подтягивать дирижабль вместе в Ворошиловым. На каждой из двенадцати поясных нависло по несколько человек. Добавленная масса быстро усмирила взбунтовавшийся дирижабль.

Пока швартовики развешивали по бортам мешки с балластом, а свита Ворошилова оправляла кители и отряхивала брюки, Соловьёв, видимо, ошеломлённый конфузом с посадкой, не зная, как лучше поступить, – помогать готовить дирижабль к заходу в эллинг или подойти к Ворошилову, – стоял рядом с Харабковским и не то оправдывался, не то гордился: «…это я настоял, чтобы поясные резиновой лентой обмотали… они же все ржавые были… а то что было бы, если пятимиллиметровые стальные троса голыми руками хватать… изрезались бы все… себе бы руки содрали… а с нас шкуру…»

Ворошилов, тем временем, хлопал по плечу виновника происшествия.

– Как звать?

– Егоров… Алексей.

– Ты чего это, Алексей, не отпустил верёвку… вон всё лицо искарябал?

– Да как я могу, это ведь приказ!

– Вот какие люди в нашей Красной Армии служат! – Ворошилов так громко и торжественно произнёс, что все несколько сот человек, находившиеся около дирижабля, застыли.

Ворошилов поднял руку..

– Но не скрою, не всё мне понравилось. Вижу, процесс строительства идёт, но темпы явно не коммунистические, отставание от всех планов, сроки сорваны. Плохое качество строительства, грязное состояние территории. Со своей стороны, мы меры приняли, вы знаете, снят с должности Фельдман. Политическое внушение дано другим руководителям. Но ведь и от рабочего человека многое зависит. Я призываю вас форсировать работы по кораблям «Вэ–шесть» и «Вэ–семь» – это ведь первенцы Ленинской эскадры, эскадры так ожидаемой нашей страной. Товарищи! Сейчас скажу от себя… Я с товарищем Сталиным на каждом параде рядом и чувствую, как он переживает за боевую мощь. Когда наше молодое государство окружено врагами, мы не можем медлить. Нам нужна крепость духа и мощь техники!

Посыпались аплодисменты.

– Да здравствует товарищ Ворошилов! – из рубки гондолы высунулась чья–то голова.

Толпа подхватила:

– Да здравствует товарищ Ворошилов!

К стартовой площадке по очереди подъезжали автомобили. Под скандирование: «Во–ро–ши–лов! Во–ро–ши–лов!», высокопоставленные руководители рассаживались и уезжали.

Харабковский подумал: «Казалось, такая глыба… нарком Обороны, а на деле… простой человек».

13

Последние тёплые августовские денёчки способствовали частым перекурам. Матвей старался подгадать время, чтобы на пятаке для курильщиков было посвободнее. Но в этот раз он не попал, и человек десять заняли все лавки, выстроенные квадратом на утоптанном местечке между металлическим и деревянным эллингами. Матвею пришлось стоять. Обычно разговоры шли одновременно между несколькими людьми, но сейчас говорил один, остальные слушали.

–…уж больно часто Бога стали вспоминать, – громко вещал лопоухий Кармаков. Он непоседливо ёрзал на лавке и теребил пряжку ремня. – Вчерась в Мытищи ездил. Интересно вышло. Иду мимо маленькой церковки, и вижу на площади перед ней целая вереница из лошадиных обозов, а посреди площади столб с угрожающей табличкой: «Лошадям останавливаться строго запрещается. Штраф 3 рубля». Поинтересовался у первого попавшегося возницы: оказывается теперь в церковке мельница. А мальчишка с ним рядом тоненьким голоском возвестил: «А раньше тут Бог был»…

Кармаков обвёл взглядом притихших слушателей, видимо, ожидающих феерической развязки, но пока тянул:

– И началось… Баба какая–то, за соседней лошадью, услышала и давай барабанить: «Вот был Бог, а теперь чёрти–что, ни хлеба, ни…» Мужики следом за ней завелись… расшумелись.

Кармаков прихватил губами тлеющую козью ножку, затянулся. Только хотел продолжить говорить, но поперхнулся дымом прогорклой махорки. Вскочил, стал откашливаться. Остальные сочувственно наблюдали, дожидаясь продолжения рассказа. Матвей захотел дослушать, достал ещё одну папиросу.

Наконец, Кармаков сиповато заговорил:

– И вдруг из церковки не то монах, не то вроде переодетого монаха, но старик уже… Так вот, вышел и громко заявляет: «Не шумите, братья, церковь эту делали люди, и теперь, за грехи людей, Бог же допускает в ней мельницу. Возьмите каждый с себя пример, вспомните. Вот я, когда был молод и гремели у меня деньги в кармане, бывало и скажу нищему: "Бог подаст". И вот пошёл вчера в баню, спина чешется, потереть не могу – старый совсем стал, не гнусь… и к молодому: "Товарищ, потри мне, старику, спину". А он обернулся как бывало я когда–то и брезгливо бросил: "Бог потрет…" »

Общий смех прервал начальник порта Соловьёв, подошедший сзади к Кармакову:

– Всё ржёте… а вот вчера ко мне пожарный приходил. Требует, чтобы я вашу курилку перенёс подальше от эллингов.

Послышались недовольные реплики: «Да и так далеко…», «Мы же аккуратно…»

– Та–ак–к… отдохнули – сопли сдули! Я вижу, базлать вы тут мастаки. Кстати, Кармаков, ты вроде за электрооборудование отвечаешь… тебе разве не давали задание с проводкой разобраться?

Кармаков повёл тоненьким носиком, как–бы обозначая свою неосведомлённость.

Соловьёв повернулся в сторону деревянного эллинга:

– Долго ещё так будет, что когда внутри вентиляцию включают, то и уличные прожектора светят весь день? —раздражённо смотрел на молчавшего Кармакова. – Давай разберись… там ещё проводка оголённая лежит под ногами. Когда это безобразие кончится?

Матвей не стал ждать, чем всё закончится, докурил папиросу, сплюнул и направился в металлический эллинг. Прошёл через боковой вход, напротив которого, на сборке, стояла гондола дирижабля «В–6». Сигарообразная в носовой части и заострённая у кормы, по габаритам гондола была похожа на трамвайный вагон. Обнажённый сверху каркас из сложного сочетания стрингеров, шпангоутов и нескольких силовых горизонтальных поясов ждал стыковки с оболочкой. Несколько рабочих заканчивали накладывать наружный слой лакированного перкаля.

Матвей протиснулся в узкую дверь с левой стороны гондолы. Опасаясь, что тонкая фанера, настеленная на гофрированные металлические листы сломается под его весом, он переступал медленно, нерешительно направляясь к рубке управления. Попутно оглянулся в сторону пассажирской каюты длиной около пяти метров. Десять круглых целлулоидных окон диаметром чуть больше полуметра отблёскивали тусклым жёлтым светом от ламп, подвешенных под крышей эллинга. Матвей миновал небольшой тамбур и, играючи, развёл руки в сторону, касаясь пальцами противоположных стенок гондолы. Подушечками пальцев провёл по стенкам, подумал: «Да, не так уж много места в рубке управления».

Матвей, в общем–то, наметил, ещё до перекура, как ему выправить обечайку у столика штурмана и каркас для раздвижных окон, но перестраховался – ещё раз обдумал, как лучше действовать. Посмотрел на свой ящик с инструментами, решил, что ему понадобится, достал необходимую металлическую оправку.

Рихтовать он начал с краёв, постепенно смещаясь к центру обечайки. Лёгкие удары молотка и металл податливо изменял форму на нужную. Матвей удовлетворённо угукнул, оценил глазом, где надо добавить, подставил под нужное место оправку и двумя чёткими ударами получил желаемое.

– Матвей! – раздался внезапный голос начальника слесарного участка.

Матвей аж подскочил, опустил молоток… обернулся:

– Чёрт тебя подрал, так орать,

Сергей не дал Матвею продолжить:

– Матвей, везде тебя ищу. Разве тебе не сказали, что надо на цельнометаллический дирижабль вставать.. Срочный заказ.

– Да что вы меня дёргаете, то Мансервиджи приказывает сюда бежать срочно, то ты, говоришь, туда срочно… Мне инженеры говорили, что железка Циолковского всё равно летать не будет… мол, так, для отчётности делают, а эта кабина уже на выходе… подправить надо, а то корпус замяли, пока приборы монтировали. Приборы другого типа, в эту нишу не подходят, вот и помяли… красоту навожу.

– И вообще, – Матвей решился высказать наболевшее, – когда планировать нормально будут? Сегодня сюда кидают, завтра – туда.

Сергей, видимо, опасаясь что Матвей заведётся, отвечал спокойно:

– Так это… Мансервиджи и его заместитель Бернандино – против. Я им говорю, как медникам в соцсоревновании участвовать, хотя бы на месяц план дайте. А они только знай себе, бормочут: «Да ты посмотри, каждый день новые изменения в конструкции, только и успевай выправлять. Нет, медники пусть будут на подхвате, чтобы всегда можно было гибко исправить ситуацию». Так что давай, Матвей, завтра переходи на опытную модель оболочки на тысячу кубометров для цельнометаллического дирижабля.

– Да уж, – Матвей процедил, – только там работы надолго, опять придётся вам меня переставлять.

14

Николай шёл и снова размышлял о методе швартовки дирижабля без участия людей на земле. Мысль давно будоражила, но сколько не обсуждали, всегда находилось много противоречий, и не так гладко всё оказывалось на практике. Да, захватить гайдроп на земле с помощью объёмной металлической петли вроде и не представляло проблемы, но последующее подтягивание с помощью лебёдки на стороне дирижабля… вот тут и возникали вопросы к мастерству пилота: требовалось и ювелирное удержание корабля по курсу, и чёткое управление оборотами винта, и постепенное стравливание газа, да так чтобы не закрутило, да не шарахнуло гондолу порывом ветра о землю.

Погружённый в мысли, Николай свернул к двухэтажным жилым домам, изначально построенные для итальянцев. Теперь, когда многие иностранцы уехали, несколько таких домов передали лётному составу. Николай скользнул взглядом по окнам первого этажа и заметил оживление в одном из них: две маленькие головки – Томка и Нюся; увидели его и быстро исчезли. Внутри комнаты началось мельтешение. Сквозь тонкие занавески Николай наблюдал за кутерьмой, будто смотрел театральное представление с картонными фигурками: кто–то опрометью бросился застилать сбившуюся постель, кто–то метался взад–вперёд, вероятно, собирая разбросанные по всем углам игрушки, кто–то быстро приглаживал всклокоченные волосы. Николай усмехнулся: «Вот, что значит прийти внезапно».

Николай немного выждал, придал лицу серьёзный вид и переступил порог. Из комнаты выскочили Томка с Нюсей и замерли перед Николаем. С любопытством глазели на большой мешок в его руке. Вышел Витька, кулаком тёр глаз.

– Ты чего, спал, что–ли? – Николай недовольно посмотрел на младшего брата, – опять ночью ворочаться будешь?

– Нет, Коль, это я так… – десятилетний Витька тоже уставился на мешок, – что принёс?

Из комнаты выглянули Сашка и мать.

– Принёс кое–что… – Николай достал из мешка потёртую телогрейку и пару валенок, – на склад новые привезли, а старые по семьям раздали. Телогрейка вот, наверное, Витьке в самый раз. Валенки немного подправить надо, – посмотрел на мать, – не детские размеры.

– Подшивать не так уж и много, – мать делово пощупала протёртые места на валенках.

– Мать, в этот раз, надеюсь, обед на всех поровну поделила? – Николай командирским тоном отчеканил заранее заготовленные слова, – а то опять небось, мне больше всех оставила… Я в столовой обедал… Так что, не держи, остальных накорми.

– Да, Коля, – мать уже примеривалась, где ставить заплаты.

Гора гороховой каши, смешанная с тушёнкой, быстро таяла, пока Николай, не отрывая глаз от французских глаголов из учебника в зелёной обложке, черпал ложкой из миски. Старался запоминать иностранные слова и, в паузах между глотками чая, запрокинув голову, шёпотом произносил их по слогам, будто таинственные заклинания.

Покончив с ужином и глаголами, перешёл на чтение упражнений. «Зачем столько непроизносимых букв в конце слов? Л–лё. Эл, апостроф… е, а, у, да ещё во множественном числе икс добавляется. С этими окончаниями чокнешься…» Перевернул страницу тетради, стал ходить по комнате, заложив руки за спину, картавя проговаривал слова в нос, подражая учительнице на курсах.

– Пр–рандр – брать… Л–лянфан – ребёнок… лё га–я–арсон – мальчик…

Ребята затихли, сначала испуганно смотрели на Николая, потом настороженно пытались понять в чём дело и вдруг Томка, самая маленькая из ребят, выпалила бессмыслицу: «Ря–с–ссе–кл–ля–р–лан» и более осмысленно добавила: «Коля, а засем ты так неплавильно говолишь?» Остальные не сдержались – прыснули, оживились и стали гоготать.

– Эй, голытьба, не мешать! – Мать погрозила кулаком, – вот Коля учится, а вы… – и неожиданно, будто вспомнила, – а ты, Сашка, ещё и школу прогуливаешь.

– Я работать пойду, как Коля, – Сашка подёрнул подбородком.

– Ты чего в школу не ходишь? – Николай оторвался от учебника. —Тебе всего седьмой класс закончить и тогда пойдёшь работать.

– Я тоже хочу деньги зарабатывать, не тебе одному главным тут быть.

– Да что ты умеешь–то? Кем же хочешь работать? – Николай цыкнул

– Мотористом, – Сашка отошёл в дальний угол комнаты, расстелил на полу меховое пальто – стал готовить себе спальное место.

Остальные последовали примеру. Кто постарше – сами разворачивали на полу старые ватные одеяла, младшим мать раскатывала более основательную перину.

Николай задумался. Оглядел семнадцать квадратных метров. Из мебели, кроме стола и нескольких табуреток, ничего и нет. Шесть рядком – младшие сёстры–братья и мать.

– Коля, а расскажи о ди–л–лижаблях, – Николай сначала даже не понял кто из шестерых попросил.

– Томка, говори через «р»! – Витька недовольно поправил.

Николай положил на пол овчинный полушубок, на него синюю простыню.

– Дирижабль происходит от французского, что, в переводе, означает управляемый… Управляемый аэростат, – Николай укрыл лоскутным одеялом Томку.

– Наш Коля им управляет, – Нюська подала голос.

Томка испуганно пробормотала: – Как это управляет?

– Да ты эту махину и не видела… – Витька укрылся с головой.

– Нет, видела! Над домом пролетала. Это такая с–стука летает – во, как эта.. как эта… огурец… – все загоготали.

– Вот… а как построим эскадру… – Николай лёг, заговорил размеренно, – у нас первый скоро… Так рейсы будут в Свердловск, Мурманск… Представьте… подлетаем… пассажиры в окна глядят… земля… а там толпа… встречают… машут руками… Неужели из самой Москвы?

– А собачки там будут летать? С такой мордочкой длинной? – Томка ещё не уснула.

– Да… и собачки… и кошечки… и дамочки в шляпках… – Николай, уже видимо во сне, видел сцену первой встречи дирижабля.

Механический будильник не сбоил – отдзинькал, как положено, в пять. Николай приподнялся, потянул одеяло от Сашки, приговаривая, сначала ласково, но по мере нарастания недовольного бурчания, всё более жёстко и отрывисто:

«Вставай, вставай, дружок, с постели на горшок.

Вставай, вставай, штанишки надевай…»

Николай помнил, когда он был маленьким, отец поднимал его такой рифмовкой. Но сейчас, не получив желаемого, Николай безалаберно тормошил Сашку за плечо: – Да вставай уже! – сдёрнул с Сашки одеяло. – Поднимайся!.

– Уу–у! Ну, Коля, хватит. Перестань! – Сашка негодующе тёр глаза, не понимая, почему надо вставать в такую рань, – злой ты, вот папка никогда так не делал…

– Что? Как ты заговорил?! – Николая передёрнуло, костистым кулаком поводил перед лицом Сашки, – именем отца прикрываешься? ты вчера тут выступал, что уже взрослый и сам будешь деньги зарабатывать. Сегодня со мной пойдёшь. Попробуешь, что значит работать.

Елисеев, старый техник моторной группы, теребил в руках грязную ветошь, слушая просьбу Николая. С нескрываемой улыбкой поглядывал на заспанного взлохмаченного Сашку.

– Пётр Иванович, с начальником Эскадры я договорился, моего брата… на ставку ученика он оформит, – Николай толкнул Сашку в плечо, – дай ему работу по полной, пусть почувствует, что это такое… а то учиться не хочет.

Елисеев вытянул руку в сторону груды запчастей для моторов.

– Для начала на промывку деталей в керосине тебя поставлю. Пока другой работы нет.

– Не боюсь я никакой работы, – Сашка гордо держал голову, вызывающе смотрел на Елисеева.

– Посмотрим–посмотрим, – Елисеев, видимо, подумал, что Николай устроил такую сценку в качестве назидания и несколько раз пытался подмигнуть Николаю, мол, понял, всё организуем. Но Николай не реагировал, смотрел решительно и зло, обозначая серьёзность своих намерений.

Елисеев решил перевести разговор:

– Николай, сменный мотор для «Вэ–два» нормально запускается. Зачем вы его к нам прислали?

– Как это нормально? Да ты спроси бортмеханика, он раз по сто ручку пускового магнето крутил – не запускается!

– Не знаю, я два оборота сделал – в порядке. Запустился. Работает ритмично… чисто. Свечи зажигания посмотрел – в порядке

– Вот, зараза! Мы с ним намучились, – Николай вдобавок ещё и матернулся, – и чего теперь делать?

– Что ж, пусть постоит, погоняем на земле, – Елисеев весело прижмурил глаза, почувствовал, что Николая сегодня лучше не нервировать.

15

Борис заметно выделялся на фоне остальных: высокий, слегка сутулый, в красно–белой ковбойке с закатанными по локоть рукавами. Он казался каким–то неряшливым и беззаботным. В то же время, его инициативность и деловой подход пересиливали и все его указания воспринимались техниками и рабочими без лишних вопросов. Трояни выждал, пока Борис разъяснит рабочему какие показания следует записывать и только тогда подошёл.

– Борис, сборка хорошо идёт, – Трояни, по привычке, подбирал более простые слова, забыв, что Борис хорошо владеет французским языком, – монтаж оперения закончили, а почему все рабочие такие скованные? Неужели из–за того человека?

Трояни скосил глаза на невзрачного долговязого, два дня назад появившегося в эллинге на сборке «В–7». Чёрные волосы и тёмная кожа зловеще сочетались с чёрной кожаной курткой и чёрными сапогами.

– Да, я тоже почувствовал. Вероятно, очередной партийный представитель. Я одним глазком ещё вчера поглядывал, когда вымеряли носовое оперение, – Борис, несмотря на то, что говорил по–французски, всё же понизил голос, – …подбежит, то одного, то другого дёрнет, заявляет «медленно работаете».

Теперь чёрный нависал над девушкой, которую Борис посадил переписывать замеры с клочков папиросной бумаги на официальный бланк технического акта.

– Что ещё за обрывки? Как вы работаете? Кто это придумал? Никакой организации…

Девушка окаменела, перестала писать.

– Ладно, ладно, продолжайте, сейчас у науки узнаю…

Девушка поспешно схватила перо и макнула в чернильницу.

Рабочие, переставляющие лестницы и леса, засуетились. Нарочито громко отдавал указания старший мастер, Инженер, измеряющий давление срабатывания клапана, суетливо крутил вентиль.

Чёрный направился к Трояни, попутно кивнул Павловне, чтобы та подошла и переводила.

– Синьор Трояни, видите как всё хорошо идёт. Вы бы чаще их поторапливали. А то мне приходится…

– Было лучше, если бы вы не мешали, – Павловна смутилась, перекладывая более жёсткий ответ на русский язык.

– Что вы сказали? – чёрный опешил.

– Говорю, что вы затерроризировали весь персонал, они только и думают, как сделать, чтобы вы на них не накричали. Нужна спокойная работа, а не борьба. Девушку напугали, того гляди в цифрах запутается. Монтажники… дрожат, как бы не оступились и не упали..

Павловна, находясь между вскипевшими, будто загипнотизированная выдавливала слова, вероятно, стараясь сгладить выражения каждой из сторон.

– Так это вы, оказывается, работу тормозите?! Конечно, вам, иностранцам, за присутствие платят, а работы самотёком пусть идут.

– Что? Много ли ты сделал для работы? Может это ты построил? – Трояни уже успокоился, успевал подбирать ответы к нападкам. Вытянул руку в сторону наполненного газом дирижабля, горделиво высившегося под крышей эллинга. – Что–то я тебя тут не видел, когда его собирали. Что, ищешь как быть сопричастным к успеху?

– Ну–ка, покажи свои руки, синьор. Небось, кроме карандаша ничего тяжелее не держал? – чёрный потянулся было, чтобы перевернуть руки Трояни ладонями кверху, но тот рассмеялся и сам выставил ладони напоказ: загрубевшая кожа и мозоли в основании пальцев. Несколько месяцев Трояни приходилось помогать рабочим на сборке дирижабля. Только три дня назад закончили подтягивать катенарии и крепить оболочку к килю.

Чёрный замолчал не в силах подобрать новые аргументы, достал из кармана кожаной куртки записную книжку.

– Я тоже не просто так свой хлеб жую. Вот слова Сталина: «Нельзя шарахаться от одной крайности к другой. Нельзя отделять политику от хозяйства. Мы не можем уйти от хозяйства так же, как не можем уйти от политики». Да, товарищи, нельзя… – чёрный пытался выстроить логическую цепочку, связывая партийные указания и технические проблемы.

Стали посмеиваться рабочие, наблюдавшие сцену. Разрядка удалась. Крупный в плечах такелажник кивнул на руки чёрного: – А свои покажи!

Чёрный сузил глаза, засуетился, пошарил по карманам куртки, вытянул кожаный чёрный портсигар. Встретив недовольные взгляды, молча развернулся и вышел из эллинга.

Вечером Харабковский зачитал перед всеми работниками эллинга приказ Флаксермана, что на завтрашнее утро 17 августа назначен первый полёт дирижабля «В–7» и что организация всех необходимых мероприятий полностью возложена на Трояни.

– Да, в целом, всё готово! – Трояни, выслушал, удовлетворённо кивнул.

Утром следующего дня дирижабль, наполненный газом и огруженный мешками с балластом, величаво покачивался, пока рабочие на выдвижных лестницах проводили заключительный осмотр оболочки.

– Газовый клапан ещё раз проверим… – Борис подозвал к себе Шакку и громко объявил: – Всем спуститься и отойти от дирижабля. Шакка полез наверх к клапану. Борис встал рядом с приборами в рубке управления. Трояни приготовился делать сверку: поставил стул напротив рубки, чтобы видеть и Шакку, и Гарфа, сел и положил на колени тетрадь с рядами цифр контрольных показаний давления.

Вдруг в эллинге потемнело. Трояни посмотрел на часы – пятнадцать минут пятого.

– Гроза… – выкрикнул кто–то, стоявший у ворот. Порыв ветра хлопнул створкой окна под крышей, следующий порыв ощутили и щиты стен эллинга, ответившие треньканьем тонкой фанеры.

– Шакка, слезай, переждём! – Трояни помахал замешкавшемуся наверху Шакке.

Послышались удары града о крышу, поток воды зашумел по сливным желобам. Шквал ветра вывернул не закрытую отдушину на крыше. Казалось, эллинг закачался. Послышался грохот: молния ударила около стены между бочками с горючим и заполненным газгольдером.

Трояни рефлекторно моргнул и вдруг перед глазами возникли две горящие сферы, диаметром сантиметров тридцать, постепенно слившиеся в ослепительно сине–белый столб. Очередной порыв ветра поломал часть крыши и она повалилась на дирижабль.

Толпа людей, сломя голову, побежала к выходу из эллинга. Трояни обернулся, увидел, что Борис выпрыгнул из гондолы и побежал. Шакка не отставал от него. Отовсюду слышалось: Горим! Бегите!

Пламя, разрастаясь, охватывало дирижабль. Трояни заметил, что справа от него огонь пожирал оболочку. Хлопок, резкий свист и из оболочки вырвалась огненная струя, как из газового сопла.

Трояни рванулся, споткнулся о мешок с балластом и упал. Быстро вскочил и, перепрыгивая через неубранные бухты канатов, побежал. Люди, как табун взбесившихся лошадей, выскакивали через ворота.

Жар… адский жар сменился потоком воды, как только Трояни выбежал наружу. Замешкался, остановился. Боль в правой ноге резанула, но безумные крики ошарашенных людей: «Беги, взорвётся!», заставили двигаться. Трояни почувствовал, что воздуха для вдоха не хватает. Будто чья–то огромная рука схватила за плечи и потащила назад. Из последних сил удавалось выкарабкиваться, пока набегающий горящий поток жадно захватывал кислород.

Только через сотню метров Трояни обернулся. Под проливным дождём эллинг полыхал. Казалось, языки пламени достигали облаков. Чёрный дым висел над пламенем. Люди, как зачарованные, смотрели на буйство стихии, которая пожирала их детище. Крыша эллинга рухнула, две стены сложились вовнутрь. Минут через двадцать, огонь стих, оставив удушающую гарь пепелища.

Вымокший насквозь Трояни опустив голову смотрел на нелепо прилипшие к ногам брюки.

16

Матвей шёл от мастерских в сторону эллингов по центральной аллее. Три дня назад, проходя здесь, он наблюдал, как девушки весело и беззаботно занимались рассадкой ярко–красных цветов, стараясь поспеть ко дню авиации. Он тогда ещё громко спросил: «Красиво, девчата! Неужели успеете всё высадить?» Те задорно щебетали: «Конечно успеем!»

Теперь Матвей смотрел на яркие полосы цветов и уродливую черноту пепелища на месте деревянного эллинга. Казалось, навязчиво воняло выползшими на дорогу дождевыми червями, что, в общем–то, было неудивительно после проливного дождя..

Впереди Матвея маячили двое – на вид представительные. Остановились. Один спрашивал не то себя, не то другого: «Будем ли дальше строить дирижабли?» Другой как–то пространно отвечал: «Три корабля потеряли: "Вэ–семь", "Вэ–пять" и, ещё в ящиках, "Вэ–четыре" не распакованный лежал. Похоже, скоро начнутся ужасные вещи».

Матвей прошёл мимо, прямиком к обгорелым останкам дирижабля «В–7».

«Эх, как же ты тогда мне не давался, – Матвей, едва касаясь, провёл ладонью по почерневшим от копоти тонким гофрированным листах дюралюминия, – помню, форму менял… специальную оправочку сделал. Хотелось изящно вот эту окантовку под штурвал сделать… плавнее обвод… и так вот… всё огнём…»

Огонь… Матвей отчётливо помнил, как однажды встретился с непредсказуемостью стихии. Вернее, стихия дала немного понять на что способна, и не причинила тогда Матвею боли, но всё же…

Лет десять назад, он прогуливался по берегу реки. Весна уже прочно обосновалась на земле: пробивалась изумрудная молодая поросль, мелкие птички на прибрежных полях подхватывали в жухлой траве насекомых, крупные шмели вились около плотных зарослей ив, откуда доносились весёлые трели ещё каких–то птичек, не намеренных показываться человеку.

Матвей брёл по тропинке, наблюдая за жёлтой бабочкой, хаотично менявшей направление, поднял голову и увидел, метрах в ста от себя, около леса, белый дым, разгоняемый слабым ветерком. Горела прошлогодняя трава. Ускорив шаг, подошёл ближе. Река здесь делала поворот и открывшееся заставило заволноваться.

Какой резкий контраст! Черная полоса выжженной травы разрасталась и наползала на свежие ростки, поглощая их с ощутимой скоростью. Матвей остановился, оценивая ситуацию. До ближайшей деревни было километра три, а до брошенных серых сараев, сгрудившихся на краю поля, рукой подать. Матвей повернул голову – ветер дул в противоположную от сараев сторону, тем не менее, огонь всё равно стремился почему–то именно к ним.

И даже не успев осознать, откуда взялась эта решимость, Матвей ринулся к кромке потрескивающей от огня пожухлой траве. Пламя стелилось низко и дым уходил в другую сторону, поэтому казалось, что делов–то…

Матвей живенько затаптывал подошвами сапог огонь, продвигаясь вдоль границы жизни и смерти, чувствуя, что перевес на его стороне. Он сначала разделил фронт огня на несколько участков, уничтожил его на трёх лоскутах и теперь, думая, что отвёл опасность от сараев, перевёл дух. Около одного из сараев нашёл плоскую широкую доску и, шлёпая ей по огню, продвигался к рассекающей поле широкой утоптанной тропинке. Слева остался горящий участок, ограниченный рекой. Матвей решил, что с ним расправится попозже, сам сместился на участок ближе к лесу.

Начальная решительность несколько утихла. Работа перешла на умеренный ритм, тем более, что по тропинке прошагал какой–то удивлённый человек, посмотрел на Матвея, проговорил негромко, что–то вроде «да–а, уж!» и решил помочь. Вдвоём стало веселее – половина работы сделана.

Но, как бывает в природе, испытания она подбрасывает непредсказуемые. Внезапно, ветер усилился и повернул в противоположную сторону. Матвей почувствовал коварное дыхание жара. Теперь, шлёпая по огню плоскостью доски, не удавалось так легко его забить – ветер предательски разносил крошечные горящие частички сухих травинок. Маленькие очажки мгновенно разгорались, соединялись и образовывали новые движущиеся фронты смертоносных всёпожирающих чёрных губ.

Теперь Матвею приходилось не встречать огонь со стороны сухостоя, а, из–за дыма, двигаться уже с погорелой стороны. Он чувствовал, что не поспевает. Пытался забежать к огню сбоку, но получал отлуп – порывы ветра окатывали горячим воздухом. Матюгался не осознавая, что это особо не помогает, высматривал участки, где огонь был ближе к заброшенным постройкам и отсекал огонь там. В паузе пытался найти глазами того случайного напарника, но не находил его. «Наверное, убежал, почуял неладное, Ну что ж,.. А я всё же буду до конца, Тут уж будь, что будет».

Матвею иногда везло. Ветер чуть затихал и удавалось отбить у огня часть территории. И тогда, казалось, вот она – победа. Но, как в насмешку, ветер опять поднимался, менял направление и тогда Матвея обуревало отчаяние – он отступал, отдавая в жертву отвоёванные направления.

Чернота ширилась. Огонь надвигался ближе к сараям и, самое страшное, что возле первых построек стояла стена травы с пушистыми сухими соцветиями на кончиках – верный «порох» для случайных угольков. Матвей понял, что всё… всё было напрасно. Его борьба – всё это напрасно! Измотанный, он опустил голову, но внезапный удар о землю пышной зелёной веткой по бегущему огню, заставил встрепенуться. Он поднял голову и увидел, как трое людей, вооружившись гибкими берёзовыми ветками, заняли оборону. И дело задалось. Матвею всучили такое же оружие и он, воодушевлённый подмогой, яростно хлестал пламя.

Уложились минут в пятнадцать, после чего минут пять молча смотрели на чёрное мёртвое пятно, лежащее посреди огромного поля. Две небольшие птички чирикали и суетливо порхали возле сгоревшего гнезда.

Молчание прервал один из незнакомцев. Глядя на Матвея, он весело спросил:

– У меня такая же рожа закопчённая, как у тебя?

Матвей в ответ засмеялся:

– Ага, такая же!