— Что именно? — Что они со мной сделают, — говорю я.

Леон идет рядом, внимательно оглядываясь по сторонам, словно всё еще боится, что я сбегу. Он знает, на что я способна, так что уже должен понимать: раз я этого еще не сделала, значит, и не побегу.

— Они ничего тебе не сделают, Лира. — Не называй меня так. — Леон бросает на меня острый взгляд. — Пожалуйста, — добавляю я.

Он проводит рукой по коротким волосам. — Они просто хотят, чтобы ты вернулась, вот и всё.

— А почему мы направляемся во дворец? — спрашиваю я. Леон снова смотрит на меня с подозрением. — О, да брось. Я знаю этот город лучше тебя. Я готовилась к этому десять лет, помнишь?

— И всего за несколько месяцев сумела всё забыть, — упрекает он меня.

Я чувствую укол совести в животе. Я знаю, что Кириан понял правду и передаст её Нириде и Еве, нравится им это или нет, но то, как они это воспримут… Не думаю, что они поддержат мое решение, и мысль об этом заставляет меня чувствовать себя так, словно я предала их по-настоящему.

Мое выражение лица, должно быть, красноречиво, потому что Леон вздыхает и вдруг кажется мягче. — Прости. Я знаю, что всё это было непросто.

Я собираюсь ответить, но понимаю, что у меня есть шанс, и я должна очень хорошо обдумать свои следующие слова. — Для тебя тоже, — прощупываю я почву, — верно?

— Для меня это было… по-другому. — Какова была твоя миссия в роли Эмбера?

Леон приподнимает бровь. За всю поездку он не вернул свой истинный облик, но и не принял образ Эмбера. Он продолжает показывать мне лицо, которое я знала в Ордене, и мне становится ясно, что это не только ради меня, чтобы я доверилась: ему самому комфортнее в этой коже.

— Занять место сына той семьи и следить за Арланом.

Я вскидываю бровь. — Только следить? Он понимает, о чем я. Мы практически выросли вместе.

— Арлан был влюблен в меня. — В Эмбера, — поправляю я. — Это одно и то же, — возражает он. — Если ты спрашиваешь, сыграл ли я на этом в свою пользу — да, Лира. Сыграл.

Меня бесит, что он продолжает меня так называть, но я не доставляю ему удовольствия повторить просьбу. — Тебе нравятся мужчины?

Леон хмурится, и я перефразирую. — Эмберу они нравились? — Нет, — отвечает он и снова смотрит вперед. — Эмберу — нет.

Мы опасно приближаемся к внутренним стенам дворцового комплекса. И что дальше? Как Леон собирается пройти?

— До того поцелуя, который я прервала в ковене Илуна, вы когда-нибудь?..

— Нет, — отвечает он угрюмо. — До того дня мы еще не доходили до этого. Арлану было достаточно немного внимания, нескольких добрых слов, случайного прикосновения. Он очень…

— Невинный? Нежный? Хороший человек?

Леон слегка краснеет, и я рада видеть, что какая-то часть его всё еще способна испытывать нечто похожее на вину, пусть и самую малость. — Я сделал то, что должен был, как и все мы всегда делали.

И оно того стоило? — хочу я спросить, но не хочу так сильно рисковать.

Когда мы подходим к воротам и я вижу, что Леон продолжает идти к стражникам как ни в чем не бывало, я напрягаюсь. Нервозность достигает пика, когда я вижу, как он достает из кармана кольцо и показывает его страже. Это королевская печать.

— Куда мы идем, Леон?

Мы входим на территорию, которую я хорошо знаю, и продолжаем двигаться к садам, так и не получив ответа. Когда мы огибаем дворец и я вижу лес по ту сторону, холодок бежит по спине. Эти сады, эти галереи принадлежат другому миру и другой жизни.

Зима здесь не такая холодная, как в Илуне, но в воздухе пахнет дождем, а трава источает холод росы, которая до восхода солнца была инеем.

Пока мы проходим через одни из ворот и Леон ведет меня по дворцу, словно знает куда, я спрашиваю себя, что было бы, если бы в тот день, в этих самых садах, я порезала Кириана тем отравленным кинжалом; или если бы в тот другой раз бросила его на произвол судьбы перед логовом Тартало.

Моя жизнь… моей жизни не было бы. Возможно, сейчас я была бы здесь, в этих стенах, с короной на голове и следующим наследником престола в чреве: трофей для Львов, марионетка для Воронов.

Никто не останавливает нас, пока мы идем по коридорам для прислуги. На нас оглядываются, но, похоже, его знают, и это не перестает тревожить.

— Что мы делаем во дворце Сирии, Леон? Почему эти люди не удивляются, видя тебя здесь?

Он ведет меня бесконечными коридорами, пока мы не добираемся до покоев. — Потому что я приходил и уходил.

Я сглатываю. — Как давно? — С тех пор как ты дезертировала. Заходи. — Он указывает мне на дверь, и я повинуюсь, смирившись. Оборачиваюсь, но он не идет следом. — Прими ванну и оденься во что-то приличное.

Я хочу сказать ему, что после путешествия он тоже выглядит не слишком элегантно, но прикусываю язык и соглашаюсь. Чем быстрее я выполню его приказы, тем быстрее пойму, в чем дело.

Я познакомлюсь с тем, кто руководит Орденом? Логично думать, что он находится здесь, прямо при дворе Сирии, но что-то темное шевелится внутри меня, когда я спрашиваю себя, был ли он здесь в то же время, что и я. Все мои миссии во имя Добра были направлены на то, чтобы помочь кому-то из мира Львов, как и миссии Евы. Так что вполне возможно, что тот, кто стоит за этим, в конце концов просто извлекал выгоду для себя.

В шкафу мне оставили немного вариантов — сплошь платья, возвращающие меня на уроки «Образа и Костюма», где меня учили, что мне должно нравиться: тяжелые ткани, богато украшенные корсеты и позумент. Ни следа более простой элегантности севера или свободно-скандальных фасонов. Это именно те наряды, которые понравились бы Лире, и на мгновение меня охватывает паника. Захочет ли Леон, чтобы я превратилась в неё? Заставит ли меня тот, кто стоит за всем этим, снова принять её облик?

От одной мысли об этом меня тошнит. Возможно, поэтому я беру на себя труд попробовать то, чего не делала раньше. Я надеваю одно из платьев сиреневого цвета и перед зеркалом туалетного столика с золочеными и перегруженными формами начинаю его менять.

Поначалу магия пробивается неуверенно, но затем — твердо. Это так же естественно, как нанести удар или исцелить кого-то. Мне нужно только пожелать, и я сосредотачиваюсь на том, чего хочу: костюм-двойка, брюки, сидящие на талии, и кружевной верх, открывающий через тончайшую полупрозрачную ткань часть живота.

Я сомневаюсь насчет рукавов, гадая, какой сигнал пошлют черные браслеты на моих бицепсах. Искушение показать их, дать понять всем Воронам, кто я такая и кто меня поддерживает, велико, но в конце концов я решаю быть осторожной, по крайней мере до тех пор, пока не получу всю информацию. И выбираю длинный рукав, скрывающий их.

Леон не просит меня переодеться. Он позволяет мне показать свое лицо, и я теряю догадки о том, куда он меня ведет, когда он решает провести меня по коридорам дворца. На этот раз, без плащей и дорожной грязи, на нас устремлено больше взглядов, пока мы идем, но никто не встает у нас на пути.

Затем, когда мы сворачиваем в один из коридоров, я узнаю дорогу, и кровь стынет в жилах. Сердце бешено колотится, пока всплывают воспоминания того дня: страх и замешательство, предательство, когда я поняла, что Кириан тоже скрывал от меня тайны, и, наконец, бессилие.

Теперь я не беззащитна.

Я поднимаю лицо, когда мы проходим через двери тронного зала — того самого, где голова Эрис покатилась по полу, чтобы Кириан мог короновать меня, короновать Лиру, Королеву Королей.

Я готова встретиться с правдой, но замечаю, что на единственном троне в зале никого нет; лишь люди, ждущие по обе стороны, и стража, охраняющая помещение, и мои силы слегка ослабевают.

Я замедляю шаг на мгновение, но Леон не позволяет мне остановиться. Он хватает меня за локоть и тянет, заставляя идти вперед, пока я оглядываюсь по сторонам и…

Вижу его.

Мое сердце пропускает удар, и я давлю вскрик. Он говорил правду. Алекс здесь.

Это мог быть любой другой Ворон, это мог быть обман, и всё же я знаю, что это не так. Я чувствую это каждой клеточкой, каждой костью и каждым дюймом кожи. Наши взгляды встречаются, и то, как он вдыхает воздух, подтверждает, что я права. Это он.

Но я не останавливаюсь. Кто-то отделяется от остальных, и я узнаю другое лицо: лицо человека, который должен был заботиться обо мне, человека, ответственного за мой успех или провал, человека, который ломал меня, пока я не рассыпалась на осколки и от меня почти ничего не осталось.

Мой наставник. Бреннан.

Мне хотелось бы сказать ему, чтобы он посмотрел на меня, увидел, кем я стала вопреки ему, вопреки всем Воронам. Даже вопреки той крошечной, напуганной части меня, которая всё еще помнит, как глубоко могло ранить его разочарование, я хочу, чтобы он увидел меня сейчас.

Но у меня есть роль, которую нужно сыграть.

Поэтому, когда он протягивает мне руку, я подаю ему свою, и… он целует её. Никогда, за все мои годы в Ордене, я не получала знаков привязанности; хотя этот жест продиктован не нежностью, я знаю. В нем есть что-то от признания, но не моих заслуг. Скорее, это что-то собственническое, признание собственных достижений.

— Лира, дорогая, добро пожаловать домой.

Здесь я не колеблюсь: — Мое настоящее имя — Одетт.

— Одетт, — произносит он медленно.

Его глаза такие же, какими я их помнила: карие и холодные, глубоко посаженные, с пронзительным взглядом, который долгое время внушал мне ужас: я боялась, что именно я была причиной этого нахмуренного лба, этой вечной гримасы скуки.

— Какое облегчение, что ты образумилась. Потому что они знают: не будь так, меня бы здесь не было.

— Это ты? — спрашиваю я. — Ты руководишь Орденом?

Бреннан улыбается мне с удовлетворением, но еще до того, как он отвечает, я знаю, что это не он. — Я всего лишь помощник.

Я оглядываюсь. Такой же, какими были все инструкторы, все, кто работал в цитадели Ордена. Я узнаю лица: некоторые — инструкторы, другие — служащие… возможно, часть тех, кого я не узнаю, — тоже Вороны, мои товарищи, с другими лицами и в других телах. Дочери и Сыновья Мари, дети, похищенные после резни в Лесу Ярости, слишком маленькие, чтобы помнить свой дом.

Кровь, прежде ледяная, вскипает. Если бы они захотели, каждый из них мог бы превратить этот зал в руины. Они могли бы уничтожить весь дворец, так же, как могла бы сделать это я. Он должен это знать. Бреннан тоже должен был участвовать в похищении детей или, по крайней мере, знать об этом.

— И я познакомлюсь с ним? — Бреннан моргает. — Хочу знать, кому я предложу свои таланты. — Общему Благу, разве нет? — вмешивается Леон, всё еще стоящий рядом.

Я резко вдыхаю, но движение, замеченное краем глаза, избавляет меня от необходимости сглатывать тошноту, ложь и все оскорбления, которые я хотела бы выплюнуть в ответ.

— Привет.

Алекс подошел ко мне. На нем то лицо, которое я помню, то, в которое я влюбилась. Это первые глаза, смотревшие на меня с желанием и чем-то большим, и первые руки, державшие меня, пока изучали. Его глаза, очень мягкого бледно-зеленого цвета, хранят тепло, которое, должно быть, принадлежит парню под маской.

— Привет.

Я гадаю, что сказать, и представляю, что он делает то же самое. Прощания не было. Мы собирались сбежать вместе, но в день, когда мы должны были уйти, Алекс не появился. Он ушел выполнять свою миссию, не сказав «прощай». Он был единственной причиной, по которой я была готова отвернуться от всего, что имела… и меня оказалось недостаточно для него. Хотя я понимаю и не держу зла.

Пока он пристально смотрит на меня, я думаю, что это было бы хорошим началом: заверить его, что я понимаю, что мы были молоды и напуганы. Что я уже простила его.

Однако у меня нет возможности сделать это, потому что боковая дверь открывается, и атмосфера, и без того напряженная, меняется радикально. Стражники вытягиваются в струнку, Вороны выпрямляются еще сильнее, некоторые делают пару шагов назад, и все оборачиваются, чтобы увидеть, кто входит. Я тоже.

Но ничто, абсолютно ничто не готовит меня к человеку, входящему с другой стороны, с короной Львов на голове, на черных темных волосах, и с серыми глазами, такими же, какие были у её сына и наследника.

Она идет к центру зала, к той самой платформе, где умерла Эрис, и садится на трон, не позволяя мне отвести от неё взгляд.

Затем, не глядя ни на кого, кроме меня, она повышает голос и приказывает: — Вон.

Все, кто должен повиноваться, делают это. Кто осмелится ослушаться королеву Львов? Моргана.

Сначала я не понимаю закономерности. Не понимаю, почему одни остаются, а другие уходят. Алекс бросает на меня последний взгляд, отступая немного, но остается в зале, как и Бреннан, Леон и другие инструкторы. Никого из стражников не осталось, и тогда я понимаю, что те, кто остался, должны быть частью Ордена; теми, кто знает правду.

Они немного отходят. И Леон, и Бреннан отступают, а я не в силах оторвать глаз от Морганы, чтобы посмотреть, куда они ушли.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений. Мы изучаем друг друга, пока мой мозг пытается сложить кусочки воедино и остается таким же пустым и запутанным, не находя правдоподобного объяснения, никакого ответа. Тысяча теорий атакуют меня разом. Я перебираю все сценарии, самые абсурдные и безумные, и так же, как когда королева Моргана прошла через дверь, ничто не готовит меня к тому, что срывается с её бледных губ.

— Ты точь-в-точь как твоя мать в твоем возрасте.

ВЕДЬМА С РАЗБИТЫМ СЕРДЦЕМ

Когда вспыхивает последняя битва, королева-мать всех ковенов Илуна решает, что сражаться должен весь её народ. У Львов есть хиру, есть несколько ведьм, которые хорошо владеют законом троекратного воздаяния и не ограничены нормами этики и уважения к жизни, а также огромная армия, которая не остановится ни перед чем. Однако Ингрид пугает не это.

Она месяцами слышала слухи, предостережения, принесенные ветром, шепот в самых темных углах… Они распространялись как ядовитая чума и становились всё громче.