Слухи говорят ей, что одна Дочь Мари потеряла рассудок, что она могущественна, что ей нечего терять и история вот-вот повторится. Все помнят Лилибе и Мелору и знают, что происходит, когда одна из них теряет способность отличать добро от зла.

И когда они достигают границы между Землей Волков и Королевством Львов и своими глазами видят разрушения, которые может причинить лишь малая толика силы, которой теперь обладают Львы, они понимают: сражаться должны все.

Ингрид боится за судьбу Земли Волков и созывает все ковены, от Бельцибая до Илуна. Она готовит всех соргинак и Дочерей Мари, и сама продолжает носить корону в битве, хотя теоретически это должна была делать Адара. Угроза реальна, а битва — кровава. К тому моменту, когда они понимают, что происходит, вариантов у них остается немного.

Оружие Львов — не соргинак и не Дочери Мари. Это нечто иное, нечто, не принадлежащее этому миру. Магия, которую они используют, или же её отсутствие, кажется, рождается в том же месте, где обитают смерть и гниение.

Последняя битва происходит в Лесу Нирия, на границе двух территорий. Собирается конклав, чтобы определить стратегию. Все согласны с тем, что угроза требует всей их силы, но лишь одна из них осмеливается пойти дальше.

Это лучшая подруга Адары, Дочь Мари, которая могла бы править, не будь у неё такой грозной соперницы, как она.

Её предложение настолько жестоко, что всем присутствующим требуется несколько секунд, чтобы осознать, что предлагает ведьма, и все приходят в ужас.

Она хочет уничтожить всё Королевство Львов.

Историю нельзя повторять. Нельзя так злоупотреблять силой.

Ведьма обвиняет их в трусости. Уверяет, что из-за их недальновидности Земля Волков окажется под властью Львов; но ни её доводов, ни мольбы недостаточно, чтобы кто-то поддержал её, даже её подруга Адара, а в одиночку она не способна высвободить такую силу.

Королева Ингрид не верит, что ведьма, поддерживающая идею полного уничтожения, сможет сдержать себя, и отстраняет её от битвы, оставляя присматривать за детьми своих воинов и ведьм.

Время доказывает правоту ведьмы; или, по крайней мере, так она считает, когда в той последней битве падают её сестры, умирает её магия, и они теряют территории. Однако они не обрекают всю Землю Волков, потому что в последнем отчаянном крике её лучшая подруга и её возлюбленный погибают, защищая тех, кто остался. Они высвобождают всю свою силу и используют собственные жизни, чтобы сдержать зло, нависшее над ними.

И ведьма с разбитым сердцем остается одна, несчастная и больная.

Заболевают её идеи и её душа, её магия и её цель, и когда она встречает одну из виновниц своего несчастья, когда оказывается лицом к лицу с королевой Львов, ей кажется, что она получает знак от самой Мари.

Это не так. Знак исходит не от Мари, а от Азери; но она никогда этого не узнает.

Она решает, что ей больше нечего терять, и если другие потеряют что-то, если другие потеряют всё: свою личность, свою надежду, свою жизнь… то это будет ради того, чтобы больше никто и никогда не страдал. Поэтому она убивает королеву Моргану, принимает её облик и забирает детей, которых должна была защищать, потому что та Дочь Мари, о которой их предупреждал ветер, о которой предупреждал их я, — это была она.

Глава 31

Одетт

— Кто ты?

Воздух застревает у меня в легких, и я едва способна сформулировать вопрос.

Тогда королева начинает… меняться. Структура её скул, форма острого подбородка. Серые глаза становятся темными, более глубокими и добрыми, губы — полнее, а черные, гладко зачесанные волосы, в которых уже проглядывала седина, становятся рыжими.

Весь мир шатается у меня под ногами, и на долю совершенно безумной, бредовой секунды я чувствую, как что-то отравляет мне душу.

— Адара? — спрашиваю я.

Но она улыбается почти с состраданием. — Нет, дитя мое. Я не твоя мать; но она дала тебе мое имя.

У меня дрожат руки. Дрожит сердце.

— Тебя зовут Одетт. Она кивает. — И ты — Дочь Мари.

На этот раз ей не нужно кивать. Весь мир, кажется, вращается и внезапно останавливается, снова и снова, а я не в силах это прекратить.

— Почему? — только и спрашиваю я. Я не способна развить мысль, объяснить, насколько глубоко предательство, которое я чувствую, боль, пронзающая меня… даже если я не до конца всё понимаю.

— Потому что кто-то должен был что-то сделать.

У меня пересыхает во рту. — Я не понимаю, — выдавливаю я, не в силах сдержаться и проявить хоть каплю того хладнокровия, которым, как мне казалось, я обладала.

— Я могу объяснить, — предлагает она, и я понимаю, что она ждет моего разрешения.

Я киваю, глубоко потрясенная, и Моргана… нет, Одетт, встает и подходит ко мне медленными, но решительными шагами. Я уже готова отступить.

— Мы столетиями воевали: короли против ведьм, ведьмы против смертных, короли против королей и ведьмы против ведьм… И всегда по одной причине, всегда из жажды власти, богатства или территорий. Всегда из страха и глупости. Невежество запустило жернова ненависти, на этот раз против самой магии, сущности каждого существа и твари, источника всей жизни. — Она слегка склоняет голову. — Ингрид правила в тот день, когда магия должна была умереть. Твоя бабушка, мать твоего отца.

Она делает паузу, подойдя ко мне, и рассматривает меня вблизи. Не ленится проследить за чертами моего лица, линией челюсти, выражением рта.

— Ты очень похожа на мать, но глаза — его. — Она слегка улыбается, а потом мягко качает головой, словно застряла в каком-то дрейфующем воспоминании и хочет от него избавиться. — Аарон и Моргана играли с силами, которых не понимали, создали хиру, объявили войну всем ведьмам, всем богам. У них были опасные союзники, колдуны и ведьмы, предавшие нас всех в надежде нажиться на уничтожении нашей земли.

Она кажется расстроенной, пока говорит, словно воспоминания причиняют ей боль. Вокруг меня ни души не шелохнется. Все наблюдают и внимательно слушают, а она говорит со мной так, будто мы одни в этом зале, будто все остальные не имеют значения. Потому что они всё это уже знают.

— Нужно было принимать трудные решения, но Ингрид отказалась. Она была старой, стала мягкой и трусливой, у неё кишка была тонка, чтобы это остановить. Она меня не послушала. Отправила сына на войну, мать своей внучки… и убила их, — шипит она. Она отворачивается и несколько секунд молчит. Я задерживаю дыхание, пока она снова не поворачивается. Теперь боль сменилась глубоким взглядом, полным ненависти, злобы, гнева. — Если бы не твои родители, от Земли Волков ничего бы не осталось. Львы правили бы ею сейчас. А мы, ведьмы, стали бы лишь сказками, которые рассказывают детям.

У меня кружится голова. — Но, Моргана, ты… — Я качаю головой. — Ты продолжаешь сражаться против Волков.

— Потому что это единственный вариант, который оставила нам Ингрид своими решениями, тебе не кажется? — Я знаю, что это не настоящий вопрос, поэтому благоразумно молчу. — Без единого фронта, без твердого, благородного руководства, обладающего достаточной силой, чтобы противостоять невзгодам, история повторялась бы снова и снова, пока от нас ничего не осталось бы.

Я моргаю в замешательстве, потому что, кажется, понимаю, и, честно говоря, это… безумие. Я стараюсь, чтобы мое лицо не выдало страх, растворяющийся в венах, когда открываю рот и уточняю:

— Ты внедрилась к Львам, чтобы захватить контроль; сначала над ними, а потом и над Волками?

Дочь Мари кивает. Голос едва слушается меня. — А что потом?

— Я бы исцелила общество, народы и землю. Чтобы начать всё правильно с самого начала. Потом я бы перекроила мир.

Мир. Я чувствую, что меня тошнит.

— Вороны, Орден… — бормочу я и поворачиваюсь к людям, которые меня обучали, учили менять облик, лгать, манипулировать, стирать свою личность и всё, что делало меня уникальной. — Вы? Вы все Сыновья Мари?

Королева мягко качает головой и снова привлекает мое внимание. — Нет. Они просто ведьмы и колдуны. Все те, кто последовал бы за твоей бабушкой, если бы она решила проблему войны в корне.

— Какова была альтернатива, чтобы избежать Леса Ярости?

На мгновение она замолкает, и я понимаю: то, что она собирается сказать, достаточно ужасно, чтобы ей приходилось взвешивать слова… но я ошибаюсь. Всё хуже. Гораздо хуже, чем я могу представить.

— Уничтожить Сирию. — У меня останавливается сердце, но она на этом не заканчивает. — Уничтожить Ареамин, Рунтру и Тану.

Я резко вдыхаю, но и всего кислорода в этой комнате было бы недостаточно. — Ты хотела уничтожить всё Королевство Львов.

— Ты знаешь историю Лилибе и Мелоры? Тебе её уже рассказали?

Кожа зудит, словно я не могу удержать в себе всё, что происходит внутри, и я храню молчание, храню самообладание, храню ужас. Я провожу языком по пересохшим губам.

— Мелора потеряла контроль и стерла целый город с лица земли. Лилибе пришлось её убить.

— Конечно, тебе рассказали. — Она улыбается с некоторой горечью. — Это первое, чему учат тех из нас, кто рожден с даром: цена использования всей нашей силы, наказание за неповиновение тем, кто хочет держать нас на привязи. — Она делает паузу, внимательно меня разглядывая. — Эмбер говорит, ты хочешь поступить правильно, вернуться на путь, но не знаешь, каков он.

У меня еще много вопросов. Не буду ли я выглядеть слишком испуганной, если задам их? Я должна тщательно взвешивать свои следующие слова.

— Вороны, — говорю я медленно. — Мы — Сыновья и Дочери Мари. Как ты это сделала?

Лжекоролева понимает, что я тоже торгуюсь. Нравится ей это или отбивает желание дать мне второй шанс, я не знаю. Тем не менее, она продолжает:

— Я ничего не могла сделать, чтобы остановить то, что произошло в Лесу Ярости. Мир, каким мы его знали, был сломан навсегда. Мы потеряли территории, семьи и целые ковены; и всё потому, что Ингрид была трусихой. — Она цокает языком. — Все Сыновья и Дочери Мари всех королевств пришли, когда твои родители их позвали, и многие их дети, как и ты, остались сиротами… и я взяла их под свою опеку.

Что-то горькое скручивается в узле моего желудка. Она поднимает голову и указывает на некоторых из тех, кто ждет позади, но я не двигаюсь.

— Они помогли мне собрать остальных.

Собрать.

— Зачем? — Не могу сдержаться. Мне нужно знать. — Зачем запирать нас, кормить ложью и делать именно то, за что ты критиковала других, но гораздо хуже?

Лжекоролева поднимает руку, и мгновение спустя теплые подушечки её пальцев гладят меня по щеке. Всё мое тело напрягается, но больше всего сбивает с толку её скорбное, почти раскаявшееся выражение лица.

— Чтобы следующее поколение выросло свободным.

Я сглатываю и пытаюсь унять дрожь в голосе, когда шепчу: — Жертва.

Она кивает. — Я была одна. У меня были другие ведьмы, готовые помочь, но ни одна Дочь Мари не была достаточно свободна, чтобы критиковать Ингрид или других королев. Так что моя власть была ограничена, и тогда я встретила Моргану. — Она улыбается, словно это драгоценное воспоминание. — Она собиралась бежать туда, где её никогда не найдут: в Землю Волков. Она забрала сына и собиралась бросить Аарона и своих подданных. Боялась мести ведьм. Даже она поняла, что случившееся в Лесу Ярости было зверством… А я её не искала. Не знала, что найду её на той дороге, так близко к границе. Это было дело рук Мари, и все кусочки сложились воедино.

— Ты забрала её облик и её силу.

Она кивает. — Я надела корону Львов, чтобы разрушить их изнутри, но прежде убедилась, что у меня будет помощь.

— И ты также забрала детей, рожденных с даром. — Я тщательно подбираю слова.

— Разрушения и хаос после битвы помогли. Многие из этих детей остались сиротами, а в ковенах осталось мало Сыновей Мари, чтобы защитить их.

Я бледнею. В её жесте есть что-то, граничащее с раскаянием; но это не оно. Я знаю, что нет. Она говорит отстраненно, полностью отделяя себя от случившегося; словно это было неизбежно, как неизбежны луна или море.

— Мне жаль, что тебе пришлось стать частью этого, — говорит она мне тогда. — Жаль, что ты росла одна.

Я поджимаю губы. — И беззащитная, — добавляю я и прикусываю язык. Я не могу продолжать в том же духе, если хочу, чтобы она мне доверяла.

— Как ты могла заметить, в организации Ордена произошли перемены. — Она делает жест руками, охватывающий тронный зал и людей в нем. — Твои действия на севере заставили нас пересмотреть нашу систему управления. Теперь мы делаем всё лучше.

Лучше. Словно признание правды горстке Воронов сотрет два десятилетия лжи, жестокого обращения, смертей.

Я сглатываю, потому что не знаю, что сказать. Она груба и прямолинейна, настолько искренна, что мне очень трудно притворяться. Кто мог бы принять такое?

И тут меня осеняет. Алекс. Леон. Они-то это приняли, и я пытаюсь понять почему. Пытаюсь вспомнить слова Леона, его убежденность.

— Как? — спрашиваю я, чтобы выиграть время.

Ей нравится, что я это делаю. Она думает, я требую ответов.

— Теперь старшие знают то же, что я рассказала тебе, — объясняет она. — Мне жаль, что я так долго лгала вам. В тот момент это было лучшее, что мы могли сделать. Мы многое скрывали, это правда, но делали это по веской причине.

Я скрепляю сердце. — Все это поняли?

Лжекоролева снова указывает рукой на ожидающих, довольная. — Все, кто находится здесь.

У меня сжимается сердце. Остальных, должно быть, убили, а те, кто принял… Конечно, а что им оставалось? К кому бы они пошли? Я кошусь на Леона. Даже он не смог стряхнуть с себя вину за свою магию.

Я поднимаю на неё лицо. — Что с их силами? Ты их тренируешь?

Тогда Одетт снова смотрит на всех и просит оставить нас наедине.

Один за другим они покидают зал, пока мы не остаемся одни.

— Ты сражалась в Эрее и участвовала в её падении, — говорит она мне. — Ты должна понимать, почему мы не могли тренировать детей по-настоящему.