Эгеон улыбается. — Полагаю, что так.

Но я поднимаю руку. — Её волнует политика, имидж, стабильность… Она захочет вести с вами переговоры, потому что вы король, потому что она уважает иерархию, честь и боится нестабильности, которую может принести королевство без короны: гражданских войн, борьбы за власть, опасных союзов… Мне на всё это плевать. Меня волнует защита моих близких, и если у меня возникнет малейшее подозрение, что ваша жизнь подвергает их опасности, я без колебаний вырву проблему с корнем. — Я дарю ему улыбку, в то время как его собственная угасает. — Это будет не первая королевская голова, которую я срублю, и вы это знаете.

Защищаясь, он выдерживает мой взгляд несколько бесконечно долгих мгновений, пока не набирает воздух в грудь и не вздыхает. — Я буду вести переговоры с командором. До тех пор буду ждать молча.

Я не утруждаю себя тем, чтобы поблагодарить его, выразить согласие или снова пригрозить. Я выхожу оттуда, заклиниваю замок с другой стороны и бегу искать Нириду. Мои люди ждут меня.

Армия Сулеги повсюду. Мы сами это позволили. Мы пригласили их, а затем позволили захватить пляжи и бухту, дворец и улицы.

Я принимаю командование своей ротой, как только добираюсь до битвы, и слышу, как мои люди скандируют моё имя. Они называют меня «паладин Гауэко».

Как и тогда, когда началась эта война и Волки взяли себе символ того, чего Львы боялись больше всего, сегодня имя отца всех темных созданий звучит угрозой для наших врагов.

Это предательство — весьма хитрый ход со стороны Эльбы. Рискованный и, безусловно, дерзкий, но я понимаю: когда речь идет о защите тех, кого любишь…

У меня сводит желудок, но я стараюсь не думать о генерале, который теперь лежит на снегу. Я сосредотачиваюсь на криках моих людей, пробиваясь сквозь их ряды, на крови, уже пятнающей их доспехи, и на щитах с эмблемой Волка, которые они держат.

Вспышка гордости длится недолго, ведь враг не дает передышки. Мои люди продвинулись к одному из входов во дворец, где другая рота пытается вытеснить солдат Эльбы. Мне докладывают, что остальные пытаются выбить тех, кто уже забаррикадировался внутри, и что рота с трудом сдерживает волны солдат, бросающихся на штурм дворца.

Я организую своих людей, и обе роты занимают позиции, чтобы защитить все фланги. Я остаюсь у входа, ближайшего к городу, вместе с основной частью своих солдат.

Поначалу их легко сдерживать. Когда они понимают, что прибыло подкрепление, начинают посылать больше людей, и битва ожесточается. Они используют бомбы, которые швыряют в нас; взрывные волны наполняют воздух кислым, затхлым запахом, который обжигает легкие и сушит глаза.

Я только что пронзил мечом одного из солдат Сулеги, когда снаряд падает слишком близко, и взрыв отбрасывает меня назад. Керамическая шрапнель не задевает жизненно важных точек, но я чувствую глухую боль в левом предплечье.

Мне приходится выдернуть осколок, пробивший кожаную защиту и рассекший мышцу, но у меня нет времени проверять, в порядке ли я, потому что на меня бросается другой солдат, и мне приходится подставить меч между нами.

Сила удара застает меня врасплох, и мне нужно сделать шаг назад, чтобы восстановить равновесие. Солдат выхватывает кинжал, которого я не заметил, и следующее движение едва не стоит мне лица.

Я ругаюсь и быстро делаю выпад вперед, чтобы избавиться от него, прежде чем человек, которого я вижу краем глаза, доберется до нас; но я слишком тороплюсь, и удар выходит плохим. Мой противник освобождается быстро и без усилий. Я бью его ногой в грудь, выигрывая пару секунд, и уже поворачиваюсь к новому нападающему, когда другой солдат, один из моих, возникает из ниоткуда.

Он пронзает мужчину сверху донизу одним движением. Удар настолько жесток, что заставляет моего противника замешкаться, и на этот раз я использую преимущество. Я бросаюсь на него, делаю финт, сбивающий его с толку, и секунду спустя моя сталь пронзает его шею.

Я поворачиваюсь к солдату, подарившему мне эти драгоценные секунды, и встречаю зеленые глаза, окруженные коркой засохшей крови и свежими брызгами, покрывающими лоб и щеку. Арлан.

— Ты вернулся. Ты… в порядке?

Тяжело дыша, он проводит рукой по лбу, но лишь сильнее размазывает кровь. — Меня преследовали, но мне удалось уйти и… я не мог вас оставить, — отвечает он.

— Одетт?.. — Она сбежала, — отрезает он. Сжимает челюсти. — Она будет в порядке, — уверяю я его.

Я не знаю, что произошло и что он обо всем этом думает; но мне ясно одно: среди всей этой мешанины эмоций в его глазах есть что-то знакомое и теплое. И еще там есть беспокойство.

Он кивает, потому что времени больше нет. Несмотря на подкрепление, враги продолжают прибывать, и мы должны защитить дворец.

Первые часы — это хаос. Четкой линии фронта нет, так как армия Сулеги расположилась как у себя дома и заняла самые выгодные позиции.

После зачистки окрестностей дворца Нирида приказывает Арлану остаться защищать их со своими людьми, а меня отправляет на восточный хребет над портом. Солдаты Эльбы забаррикадировались на маяке. Кроме этого строения, прятаться там особо негде, но скалистый рельеф и крутой склон дают им преимущество.

Единственное, что радует во всем этом, единственный слабый проблеск надежды — это то, что ведьмы Сулеги не явились на битву. Будь иначе, всё могло бы сложиться совсем по-другому.

Укрывшись за грядой скал, я время от времени вижу вспышки, озаряющие небо над Илуном, взрывы, костры, дым… Одна Ева уже способна на такое, и я невольно задаюсь вопросом: какой же, должно быть, была битва в Лесу Ярости, когда сражаться пришли столько ковенов. Меня не удивляет, что лес теперь населен мстительными тварями и едкими духами. Его тьма стала сопутствующим ущербом.

Стрела падает опасно близко от меня, пересекая поле и пробивая щиты. Те, кто их держит, с ужасом оборачиваются к нам, ожидающим позади, но у меня нет времени на страх.

Я определяюсь со стратегией, отдаю быстрые приказы, и небольшой отряд перестраивается, подняв щиты, пока наши лучники осыпают стрелами врага. Они продвигаются к маяку медленно, но неумолимо, и крики солдат Сулеги разносятся в ночи, пока они отступают.

Мои воины пробиваются через поле, на котором пали мои люди, и спасают двоих, в ком еще теплится жизнь. Затем их уносят в тыл.

— У них закончатся стрелы и бомбы, — говорит одна из моих лейтенантов.

А сколько людей мы потеряем до этого момента? Чтобы истощить их, мы должны атаковать первыми, а это требует новых жертв.

Однако вскоре окопавшиеся солдаты доказывают, что их цель — не просто оборона. Наша армия теряет позиции на восточной полосе у дворца, и мне приходится отправить несколько отрядов на подмогу.

Они, должно быть, знают это, потому что в тот момент, когда наши солдаты уходят, мощный взрыв, исходящий из самого маяка, прижимает нас всех к земле, заставляя укрываться от камней и обломков.

— Встать! Живо! — кричу я, как только понимаю, что происходит.

Тем не менее, эти секунды были для них очень ценны, и они окружают нас, беря в клещи, что вынуждает меня снова разделить роту.

Слишком много потерь. Слишком много мертвецов. И ради чего?

Мы победим. У них больше нет генерала, и им не удалось прервать линию наследования Эреи.

— Капитан!

Кто-то зовет меня, но я должен игнорировать это. Я только что выпустил стрелу и накладываю следующую, все мышцы напряжены, горло саднит от дыма и криков, а гнев поднимается внутри грудной клетки, когда я снова слышу тот же голос:

— Капитан.

На этот раз он даже не кричал, но что-то изменилось. Это словно заклинание, заглушающее всё вокруг; черта, разделяющая две границы; точка в конце романа.

Я поворачиваюсь к солдату, который меня зовет, и обнаруживаю мужчину верхом на коне, вне зоны досягаемости врага, но недостаточно далеко, чтобы быть там в полной безопасности.

Он сидит на коне, черном, как буря, с такой же темной гривой. На нем наши доспехи, а на нагруднике вышит знак волка. Шлема нет, и я могу разглядеть его черты: длинные, каштановые и вьющиеся волосы, глубоко посаженные глаза, волевой подбородок… Я его не знаю, и всё же этот голос кажется мне слишком знакомым.

Я уже собираюсь спросить, кто он, когда новоприбывший говорит: — Я принес то, что вы забыли во дворце.

К боку его седла привязана сумка, большая и непрозрачная; судя по тому, как он её отвязывает, она, должно быть, тяжелая.

Мир продолжает вращаться на другой частоте, и хотя я не понимаю почему, я встаю со своего места, оставляю лук и иду к солдату, пока мое сердце, которое, должно быть, связало концы с концами раньше меня, гулко стучит в груди.

— Кто ты, солдат? — Волк, — отвечает он уверенным голосом.

Реальность натягивается и ослабевает с низким, тягучим звуком, который остается звоном в ушах. Мужчина протягивает мне сумку, не дрогнув взглядом.

Дрожь пробегает по спине, когда я беру её и чувствую вес в своих руках. Тогда он говорит: — Враг не знает, что потерял своего генерала. Доблестного, благородного, непобедимого Эльбу. — Волчье улыбка. — Почему бы вам не показать им это?

Я знаю, что внутри, еще до того, как заглядываю. И я также знаю, кто передо мной, без необходимости спрашивать снова.

Волк, сказал он. Я сдерживаю нервный смешок. Одной моей части это кажется невозможным. Другая знала это с тех пор, как впервые услышала этот знакомый голос, и уверена в этом так же, как в том, что утром снова взойдет солнце.

Никто не произносит ни слова, даже мои лейтенанты, и я гадаю, чувствуют ли они тоже эту странную энергию, тяжелую атмосферу и этот разрыв в вуали реальности.

Я оглядываюсь назад, на линию фронта, но у меня нет времени раздумывать, как это сделать.

Две мощные ноги касаются земли. Воин спешился. — Верхом, — предлагает он с мягкой улыбкой. Он всего в метре от меня, и я не в силах перестать смотреть на него. — Уверен, стрелы вас не достанут.

Я беру поводья, которые он мне протягивает. Конь ржет. Это крупное и мощное животное, слишком красивое, чтобы использовать его на войне.

Кто-то должен был бы усомниться в его словах, пока я сажусь в седло, всё еще держа жуткий сверток в руке, но никто этого не делает — возможно, потому что все чувствуют ту же тяжесть, что и я, ту же уверенность и спокойствие, которые медленно пропитывают кости и душу.

Гробовая тишина воцаряется на фронте, когда я побуждаю животное идти вперед и бросаю последний взгляд на Волка.

Я оставляю позади безопасные линии своей обороны, и лучники перестают стрелять. Я чувствую замешательство врага, те несколько мгновений, когда они тоже останавливают своих лучников, полагая, возможно, что я прибыл с посланием или предложением.

Затем кто-то кричит: — Это паладин Гауэко!

И другой: — Капитан Кириан!

И стрелы дождем сыплются на меня, но одна за другой не достигают цели и падают по сторонам. Ни коню, ни мне не причиняют вреда, и я продвигаюсь вперед, словно в лихорадочном сне, пока не оказываюсь достаточно близко, и останавливаюсь.

Я засовываю руку в мешок и нащупываю вслепую, пока мои пальцы не хватают это.

Я закрываю глаза на мгновение и ищу в закоулках своей души версию себя, способную на это: способную сурово осудить предательство и продемонстрировать всем эту кару.

Остальное происходит в зыбкой дымке между невозможным и реальным.

Мои пальцы сжимают волосы, я тяну за них и показываю этим людям голову их генерала.

Стрелы замирают.

Я отказываюсь смотреть на лицо, которое сейчас поднимаю.

— Ваш генерал пал от моего меча! Бросайте оружие сейчас, и с вами обойдутся не как с предателями, а как с верными солдатами, исполнявшими приказы!

Я направляю коня вперед и проезжаю перед ними. Рука поднята, ужасная голова — высоко. Животное ступает так, словно его тренировали для парадов. Я не свожу глаз с солдат, которые медленно выглядывают из своих укрытий.

Они больше не стреляют и не оказывают сопротивления. Проходит время, прежде чем первый осмеливается выйти, роняет меч и отшвыривает щит в сторону. Затем остальные следуют его примеру.

Солдаты выходят, чтобы сдаться, а мои люди переглядываются, пока офицеры не реагируют и не организуют их для конвоирования пленных.

Сегодня больше никто не должен умереть.

Вдали, однако, электрический гул магии Евы продолжает заполнять ночное небо Илуна.

Я убираю голову Эльбы, не осмеливаясь взглянуть на нее, и вытираю пальцы, испачканные кровью, о кожу доспеха, возвращаясь назад; спешиваюсь и ищу его взглядом.

— Где тот воин? — спрашиваю я одного из своих людей. — Кто? — переспрашивает тот в замешательстве.

Холодок бежит по спине. Конь тихо ржет. Он ушел.

Того, кто принес мне голову, забыть должно быть непросто, и всё же, когда я расспрашиваю своих людей, никто, кажется, не понимает, о ком я говорю… но я не трачу на это время.

Мой командор всё еще сражается; битва не окончена.

Я снова сажусь в седло и привязываю мешок к луке, чтобы забрать с собой. Мне нужно выяснить, по-прежнему ли стрелы меня не берут.

Глава 30

Одетт

Путешествие оставляет меня опустошенной, и оно выжало бы меня досуха, если бы я согласилась совершить магией этот последний прыжок. Я притворяюсь, что падаю в обморок, чтобы он поверил, когда я скажу, что не могу сделать это снова, и я достаточно слаба, чтобы моя игра выглядела убедительно, потому что этой ночью мы отдыхаем на постоялом дворе, прежде чем добраться до сердца Сирии.

Мы не разговаривали всю дорогу; не по-настоящему. «Мне нужно отдохнуть». «Надо остановиться за водой». «Сапоги убивают мне ноги»… — вот единственные фразы, которыми мы обменивались.

Утром мы проходим сквозь стены цитадели.

— Мне нужно знать, — говорю я Леону.

Я бродила по этим улицам несколько раз, когда выдавала себя за Лиру: посещала театр, пару святилищ и видела издалека рыночные прилавки, участвуя в процессии парада. Сегодня всё это кажется слишком далеким. Словно с тех пор прошла целая жизнь.