— С ведьмами нельзя нарушать сделки, — шепчу я, и по позвоночнику пробегает холодок.

Здесь, наверху, ветер особенно пронизывающий. Солнце клонится к закату и висит прямо над мостом, который нам предстоит перейти. Оно словно огненный шар, медленно сползающий на землю.

— Мост так и не достроили, — продолжает Арлан. — Ведьма была вынуждена уйти. Легенда говорит, что никто не сумел довести работу до конца, и однажды, когда она вернётся и положит на место последний камень, мост рухнет.

— Невероятно, что подобное вообще может случиться, — бормочу я, поражённая его величием.

Ветер треплет мне волосы, и я заправляю пряди за уши, чтобы не мешали смотреть. Кириан и Нирида уже идут по мосту, осторожные из-за возможной наледи. Их дорожные сумки тяжелее моей, но они не выглядят уставшими, хотя я еле справляюсь.

Я поправляю лямки за спиной, и Арлан смотрит на меня с участием.

— Помочь?

У него тоже свой тяжёлый баул, и я знаю, что он измотан не меньше.

— Всё хорошо. Спасибо. — Я улыбаюсь ему.

Некоторое время мы идём молча. Вид с моста завораживает: километры гор, вершины в снегу, пики, теряющиеся в облаках, десятки ручьёв, извивающихся внизу между холмами.

— Там, за мостом, уже Илун, — шепчет Арлан. Его голос чуть приглушён ветром, словно это шёпот самой Айде. — Моя сестра уже должна быть там.

Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть его. Тёмные пряди кружат вокруг лица, щёки пылают от холода и усталости. В его печальных глазах читаются тревога и страх.

Я не решаюсь задать вопрос прямо.

— Ты рад встретиться с ней?

Арлан не отвечает сразу. Не смотрит под ноги. Его взгляд устремлён в даль, туда, где тропы извиваются по заснеженным склонам к вершинам, скрытым в облаках.

— Не знаю, — признаётся он. — Я думаю о ней с той ночи, когда появились деабру.

Он сглатывает, кадык дёргается. Его пальцы стискивают рукоять меча так, что костяшки белеют.

— Это был обман. Эти твари играют на страхах, на самых ужасных воспоминаниях, — говорю я, чувствуя неловкость.

Раскаяние — жестокий паразит. Оно душит меня всё это время, обвиваясь вокруг горла, рук и ног.

— Но думаю, то создание было право. Моя сестра не приняла бы того, кто я есть, кем я стал, — заканчивает он.

Он не смотрит на меня. Не решается. Но его глаза устремлены на Эмбера, идущего впереди с грузом за плечами.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как коснуться этой боли. Лира действительно не приняла бы его — и притворяться обратному кажется мне жестокой ложью, пустой надеждой, которую я лишь подкармливаю.

Глаза наполняются слезами, и я рада, что ветер их скрывает.

— Прости, — шепчу я наконец. Это единственное, что могу сказать, не лгав.

Арлан качает головой, и я понимаю, что и его глаза блестят. Мои слёзы сотканы из вины, его — из бессилия и ярости. Это несправедливо.

— Ты заслуживаешь большего. И знаешь, тебе не нужна она, правда? Тебе не нужно ничьё одобрение.

— Да, — шепчет он. — Я знаю.

Но слова звучат пусто, как и моё утешение. Одобрение сестры ему не нужно, но оно важно. Я, выросшая без семьи, это понимаю. У нас разная пустота, но в обоих сердцах зияет чёрная яма, вырванная жизнью.

Я пытаюсь развеять мрак, сбросить слёзы.

— Ты и Эмбер…?

Арлан резко выпрямляется. Его глаза расширяются комично, слишком открыто.

— Не отвечай, если не хочешь, — я улыбаюсь. — Лезу не в своё дело.

Он моргает, смущённо, потом тяжело вздыхает.

— Так заметно? — Он проводит рукой по растрёпанным волосам. — Никогда бы не осмелился. — Его голос глухой, чуть обречённый. — Его мать приняла меня как ещё одного сына, а он… думаю, он всегда будет видеть во мне лишь брата по оружию.

— А мне кажется, он тебя очень ценит, — замечаю я. — Ценит сильно.

Арлан отводит взгляд, смущённый, и я невольно улыбаюсь. — Может быть… Но вряд ли так, как мне хотелось бы.

Мы подходим к концу моста, где остальные уже остановились рядом с Эмбером. Судя по их лицам, он рассказал им ту же историю, что Арлан мне. И правда — в конструкции зияет пустота, а внизу лежит большой камень, словно ожидающий, чтобы его кто-то водрузил на место.

Это Нирида первая кладёт свой ранец на землю. Под взглядами остальных она приседает, берёт камень и пытается поставить его в нишу. Мы наблюдаем в полном молчании, пока через мгновение не раздаётся резкий треск, и мост выплёвывает глыбу. Та падает вниз — ровно туда, откуда её взяла командир, — и раздаётся приглушённый смех изумлённых свидетелей.

Затем пробует один из солдат — с тем же результатом. Потом Кириан, прижимая ладонями камень, пытается удержать его, чтобы тот не сдвинулся, — но всё тщетно. Мост отторгает камень, и он возвращается на своё место.

Тогда Ева поднимает камень магией, но я останавливаю её. — Нет. Не ты, — говорю я, и она поднимает брови. — На всякий случай.

Ева слышала ту же легенду, поэтому не спорит. Опускает камень обратно и не искушает судьбу. Ведь магия способна завершить мост — и в тот же миг разрушить его.

Мы собираем свои вещи и продолжаем путь, зная, что и без того теряем драгоценное время: солнце уже скрылось за горами.

На повороте Кириан и Нирида останавливаются, следом замирают и солдаты. Когда я подхожу к ним, всё становится ясно.

Внизу, в конце каменной тропы, раскинулась столица Илун. Но это не её башни, дворцы и смотровые площадки заставляют меня задержать дыхание. Это её ворота: их охраняют два каменных дракона, высотой с гору. Они восседают в вечном дозоре, хвосты обвивают лапы, крылья сложены, морды подняты к небу, а каменные взгляды устремлены вдаль.

Две статуи в честь Херенсуге — величественные, укутанные снегом по краям крыльев и на гребнях голов. Даже издали невозможно не почувствовать себя ничтожно малым рядом с ними.

Спускаться приходится медленно. Мы стараемся ускорить шаг, чтобы добраться до города до полной темноты, но скользкие камни и влажный воздух делают путь опасным.

Когда мы наконец достигаем ворот, ночь уже вступила в свои права. Сотни янтарных огней вспыхивают в домах за высокими стенами. Каменная кладка, тёмная и суровая, кажется чёрной в ночи.

Столица Илун поднимается вверх по склону горы. Сотни домов прижаты друг к другу у подножия стены. Маленькие и тесные, они будто пожирают соседей. Улицы петляют хаотично, сужаясь там, где втиснули очередное строение, и расширяясь там, где, кажется, не достроили. Ни порядка, ни симметрии. Некоторые дома выглядят так, словно их удерживают только чары.

Чем выше — тем просторнее. К улицам прибавляются закоулки, освещённые фонарями, и по ним тянется золотая дорожка света. Торговцы очищают снег у дверей лавок, чтобы утром не пришлось разгребать двойной сугроб.

А наверху, на самой вершине, дворец Илун соперничает чёрнотой с самой тьмой. Его стены поглощают свет, чтобы затем отразить его обратно — резкий, ослепительный, в лунном сиянии, в огнях города и даже в звёздном свете.

Башни тянутся к небу — выше, чем в Эрии. Некоторые настолько узкие и вытянутые, что трудно поверить, будто внутри есть место для зала. Десятки балконов, сотни окон переплетаются в замысловатой, нелепой и вместе с тем изысканной архитектуре, в чуде, которое трудно приписать человеческим рукам. Между башнями — мостики, лестницы, переходы, связывающие дворец с окружающими постройками.

Там есть магия. Или когда-то была.

Мы так долго любуемся этим зрелищем, что замечаем стражу лишь тогда, когда они требуют назвать себя.

Арлан показывает им письмо и печать короля Нумы, Девина, и те тут же соглашаются сопроводить нас с честью. Слуги бегут за лошадьми, чтобы восседать в седле рядом с нами, и обсуждают между собой, кто из них удостоится почтить наше прибытие к их госпоже.

Несмотря на поздний час, жизнь в городе кипит. Чем глубже мы продвигаемся, тем оживлённее вокруг: из таверн доносятся песни и пьяные голоса, из театров выходят нарядные зрители, по садам собираются шумные компании, влюблённые прогуливаются рука об руку.

Некоторые останавливаются, чтобы посмотреть на нас. В нашей грязной, уставшей процессии нет ничего царственного; ничто не выдаёт в Арлане принца Эрии, а в Нириде — командира всех Волков, кроме её грозного взгляда и боевой выправки.

И я невольно думаю, когда две смеющиеся девушки вываливаются из переполненной таверны, что это могла быть моя жизнь. Они останавливаются у обочины, крепко держась за руки, переглядываются и шикают друг на друга, заметив стражу, предчувствуя, что тут происходит что-то важное.

У обеих румяные щёки, блестящие глаза и взъерошенные волосы. На их губах играет счастливая улыбка. Они молоды и свободны, и ночь им обещает только хорошее.

В другой жизни я была бы на этих улицах. Может, выходила бы сейчас из таверны с подругой, может, ходила бы в театр с родителями. Или искала бы укромный угол с любовником.

Я бросаю на Кириана взгляд искоса.

Моя жизнь была бы совсем иной, если бы мои родители не погибли в резне Леса Гнева. Я выросла бы в Илуне, родители научили бы меня владеть и понимать мою магию, у меня были бы друзья и семья… но тогда у меня не было бы их.

Интересно, думает ли Ева о том же. Вспоминает ли она родителей, которые её потеряли, и ту жизнь, что могла бы быть рядом с ними. Но её взгляд направлен на Нириду.

Дворец не отделяют стены от остального города, но его расположение само по себе — преграда. К главным вратам ведёт крутая лестница: сотни и сотни ступеней на слишком обрывистом склоне, чтобы подняться как-то иначе. По пути встречаются маленькие сады, площади со статуями, будто бросающими вызов самой гравитации, и даже пруды и замёрзшие озёра. Подъём так крут, что, глядя вниз на крепкие ноги наших обученных лошадей, меня пробирает настоящий страх высоты.

Наверху стража дворца пропускает нас, один из них бежит вперёд предупредить о нашем прибытии. Нашим солдатам не велят сдавать оружие, но и не позволяют идти дальше. Я замечаю, как меняется ритм шага: нас ведут окольными путями, по ненужным закоулкам.

Когда мы наконец подходим к главным дверям, нас уже ждёт рыцарь. Судя по одежде и утончённой отделке рукояти его оружия, это дворянин; один из немногих, кто ещё не спит.

Я не запоминаю ни его имени, ни титула, с которым он представился. Слишком поглощена внутренним убранством тёмного дворца: высокими стенами, закрученными лестницами и резными балюстрадами.

Если его чёрный фасад впечатлял, то внутри от красоты перехватывает дыхание. Мраморные полы прорезаны алыми прожилками, похожими на потоки крови, складывающимися в замысловатые узоры на блестящей поверхности. В более светлых местах они отражают сияние громадных хрустальных люстр.

Ничто здесь не выглядит вульгарным, всё — изысканно: от позолоченных рам картин до тонкой резьбы по лепным карнизам. Единственный чужеродный элемент здесь — мы, в одежде, перепачканной пылью дороги, в стоптанных сапогах.

Дворянин ведёт нас через залы и длинные коридоры, и я уверена: цель этого пути — не только заставить нас ждать, но и показать богатство хозяина дворца и его власть.

И всё же место, куда нас приводят, кажется слишком уединённым, гораздо дальше, чем располагались бы покои короля. И по тому, как Нирида и Кириан незаметно кладут руки на эфесы своих мечей, я понимаю: они тоже это заметили.

Некоторые свечи на стенах погашены, и коридор тонет в тенях. Мы проходим мимо фальшивых дверей, тёмных галерей и закоулков, где легко спрятаться. Наши воины напрягаются всё сильнее.

Когда мы подходим к концу этого пути, к двойным дверям, из-под которых пробивается оранжевый свет, Кириан делает шаг вперёд и чуть заслоняет меня собой.

Я не сдерживаю смешок, и он оборачивается, не отводя взгляда от нашего провожатого. — Забавно, что ты думаешь, будто можешь защитить меня, — шепчу я. — Я — Дочь Гауэко.

Он наклоняется ко мне и тем же приглушённым, но более низким и серьёзным тоном отвечает: — А я — его паладин.

Он выпрямляется, не давая мне возразить, и не меняет позы: высокий, сильный, готовый прикрыть от любой угрозы — даже если моя магия куда эффективнее.

Я не перечу. Мне это нравится. В глубине души я хочу именно этого: чтобы кто-то заботился обо мне, был готов отдать жизнь, как и я за него, и чтобы в нём был этот иррациональный, но трогательный порыв заслонить меня от опасности.

— Сюда, — говорит дворянин, остановившись у закрытых дверей. — Его величество, король Девин из Нумы, ждёт вас.

— Король Девин? — уточняет Нирида, всё ещё держащая ладонь на рукояти.

Наш проводник не отвечает. Он просто открывает двери. Изнутри вырывается свет, заливает тёмный коридор. Вспыхивают голоса, смех, музыка, гулкие удары ног о пол в танце — всё это вырывается наружу.

Мы несколько секунд остаёмся ошеломлёнными, пока дворянин не кашляет, призывая нас войти. Арлан и Эмбер — первые, кто решается: переступают порог, вынуждая нас следовать.

Здесь не чувствуется холод улицы. Воздух густой и тёплый — от огня в камине и от множества тел. Сладковатый аромат наполняет зал: ягоды, сахар, какой-то фруктовый десерт.

Люди… Одни танцуют под резкую музыку, полную ударных, чувственную и почти военную. Другие устроились на красных бархатных диванах и с восхищением смотрят на танцоров — тех, что явно профессионалы, в костюмах, не оставляющих места воображению, в отточенных движениях, которые нельзя придумать на ходу.

Кто-то пьёт, кто-то играет в карты за переполненными столами, кто-то спорит и ставит на безумные поступки пьяных.

Мы следуем за дворянином, пробираясь сквозь толпу. Его останавливают то танцовщицы, цепляющиеся взглядами, то игроки, пытающиеся сунуть нам в руки бокалы.

Одна девушка поднимается с алого дивана, босыми ногами ступает по мрамору и вкладывает тёмный кубок в пальцы Евы. Та, заинтригованная, пригубляет.

Нирида тут же вырывает чашу, словно у ребёнка, которого застали с сладким после полуночи. Ева хочет возмутиться, но времени нет: мы должны идти дальше, иначе рискуем потеряться среди бесконечных залов, коридоров и фальшивых дверей.