Мы уходим. Наконец-то покидаем это место. Должно быть, сотрудники PETA уже на другой стороне и идут спасать нас. Одна из моих сестер по помету подходит и трется о меня мордой. Она тоже взволнована. Я прижимаюсь носом к ее спине, прежде чем открывается раздвижная дверь сбоку нашей клетки. Все с нетерпением хватают свои любимые игрушки. Я беру зубами деревянного резного ангела, раскрашенного в синий цвет, и врываюсь в открытую дверь, а мои братья и сестры следуют за мной по пятам.

Когда я дохожу до конца туннеля, передо мной опускаются блестящие прутья, запирая нас внутри. Они совсем новые, я чувствую свежий запах металла и вижу серебристый блеск. Снаружи нет клетки. Я на воле. Мое сердце подпрыгивает в груди. Вот она. Свобода.

Снаружи металл искрится на солнце, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть другой туннель с другими львами, ожидающими выхода. Там стоит моя мама и смотрит на меня широко раскрытыми, настороженными глазами. Позади нее я различаю двух своих отцов и вторую маму.

Наши родители здесь, с нами. На мгновение я в шоке, потому что нам никогда раньше не разрешали даже находиться в одной клетке с матерью. Сердце бешено колотится в груди. Это потрясающе. Мы впервые будем все вместе.

Вдалеке слышны звуки мощных двигателей, и я знаю, что это открытые грузовики для сафари, на которых Ульман любит перевозить гостей по заповеднику. Появляются все четыре грузовика. На одном едет Ульман, на другом — миссис Ульман, а Скай и ее брат управляют двумя другими. Все они полны пассажиров.

Пассажиры с винтовками в руках.

В воздухе витает запах человеческого возбуждения. Они собираются усыпить нас, чтобы перевезти в наш новый дом? Если так, то почему они выставили нас на всеобщее обозрение?

Рыжая борода Ульмана дергается от ухмылки. По какой-то причине он действительно доволен собой, и от этого у меня встает дыбом шерсть. Я напрягаю слух, чтобы расслышать, о чем они болтают.

— Мы сможем сохранить их шкуры? — спрашивает одна человеческая самка.

— Конечно, но это будет за дополнительную плату, — отвечает Ульман.

Мое сердце начинает колотиться о ребра.

Люди возбужденно перешептываются.

У меня перехватывает дыхание, и я неуверенно нащупываю выход из туннеля. Внезапно мне не хочется уходить.

— По моей команде! — кричит Ульман. — Сейчас!

И он стреляет в воздух.

Длинные стены двух туннелей падают наружу, с грохотом поднимая пыль. Мы выбрались. Мы свободны. Но куда нам идти? Я оборачиваюсь и в замешательстве смотрю на свою мать. Между нами нет ничего, кроме открытого воздуха. Я хочу подбежать к ней, но…

Она перекидывается.

И это первый раз в моей жизни, когда я вижу ее в человеческом обличье. Она так прекрасна, что у меня болит сердце. Растрепанные светлые волосы длиной до талии, глаза насыщенного карего цвета и лицо дикой красоты. Но оно искажено страхом. Негодованием.

Первое человеческое слово, которое я от нее слышу, срывается с ее губ в виде крика.

— Бегите!

Раздаются выстрелы. Их много. От звука вибрирует сам воздух. Моя мать падает на землю, в ее животе появляются пулевые отверстия. В груди. Моя голова резко поворачивается. Это Ульман с дымящимся ружьем в руке, его черные глаза полны гнева. Люди в джипах кричат.

И тут меня осеняет. Он скорее предпочтет, чтобы мы умерли, нежели даровать нам свободу.

— Стреляйте! — кричит миссис Ульман.

Мои родные разбегаются во все стороны, ведомые инстинктом. Раздаются выстрелы, но я остаюсь на месте. Позади меня слышится тяжелый стук. Один из моих братьев рычит, но очередной выстрел обрывает его рык.

А потом я реву и рычу, и все, что я знаю, — это ужасная, неистовая ярость, которая прожигает мой мозг и воспламеняет душу.

Все погружается во тьму. Я знаю, что жив, и знаю, что нахожусь в сознании, но что-то держит меня в плену, в темной бездне. Слышатся приглушенные крики. Мое тело движется, но я не чувствую его своим. И все же я знаю, что оно мое.

В носу щекочет от слабого запаха пороха. Во рту какой-то привкус. Что-то горит. Все, что я могу делать, это ждать, пока сила, превосходящая меня, мощнее меня, крепко держит в своих объятиях.

Кровь. Ее так много. Она на моих человеческих руках, покрывает мои человеческие ладони и запеклась под моими человеческими ногтями. Мое обнаженное тело липкое от нее, а горячий сухой воздух бесплодной пустыни превращает ее в корку на коже. Металлический запах щекочет мне нос. Но я чувствую не только кровь.

Я тру глаза, пытаясь понять, пытаясь рассеять туман, который окутывает мой мозг. Четыре джипа разбросаны вдалеке, как будто их владельцы убегали в спешке.

Но борта машин тоже забрызганы кровью. Я снова смотрю вниз. Куски плоти лежат вокруг меня. Как будто гигант разрывал людей на части и оставлял после себя только ошметки.

Ужас душит меня, когда зрение проясняется, и я понимаю, что вижу.

Я стою среди тел. Тела, которые лежат неподвижно и безмолвно. Львы с дырами от пуль и люди, выпотрошенные каким-то безжалостным монстром из ночных кошмаров, который преследовал их одного за другим и разрывал на части…

Это люди, которых я знаю. Моя семья. И мои враги.

Это настоящая бойня.

Пыльный заповедник дикой природы в моем доме превратился в поле боя, и каким-то чудом в живых остался только я.

Я с глухим стуком падаю на колени, и облако красной пыли вздымается вокруг меня.

Булькающий звук заставляет меня резко обернуться. Окровавленное тело размером со взрослого мужчину захлебывается собственной кровью, лежа на песке. Я подползаю к нему. Его лицо и горло разорваны, словно коготь прошел через один глаз прямо до рта, вывернув все наизнанку. Но у мужчины лысая голова и рыжая борода…

— Ульман? — я давлюсь, не привыкший пользоваться человеческим ртом. Для моих собственных ушей мой голос звучит совсем по-стариковски. Изможденный и хриплый.

Человек, убивший мою семью, булькает словами.

— Ты…

Ульман так старается заговорить, что я больше не хочу на него смотреть. Рядом с ним миссис Ульман, судя по длинным волосам. А в нескольких шагах от них лежит девушка с рыжевато-русыми косичками и в панаме.

Фрэнку Ульману наконец удается произнести то, что он пытался сказать.

— Гребаное животное. Монстр.

Эти слова осуждают меня. Обостряют мой разум.

Я отшатываюсь от умирающего тела Ульмана. Рев, хриплый и звериный, вырывается из моего окровавленного горла.

Я это сделал?

И я ничего из этого не помню.

Ужас — это мачете, которое рубит мое сердце на куски.

Глава 26

Аурелия

Я выныриваю из сна о прошлом Лайла с бешено колотящимся сердцем и в холодном поту.

Невыносимый ужас сменяется тихим гулом в голове, когда я понимаю, что нахожусь не в сухой и жаркой глубинке, а в своей комнате в общежитии Академии «Анимус».

Быстрая проверка моего нового телефона показывает, что сейчас только час ночи, Генри что-то вопросительно щебечет, и я глажу его по голове.

— Я в порядке, — шепчу я, — просто…

Сон о паре. Это особенность змеиных брачных групп. Часть их экстрасенсорной силы, которая позволяет заглядывать в прошлое членов своей духовной стаи, обычно после интимного контакта. Это позволяет змеям устанавливать прочные, глубокие личные связи друг с другом, и за пределами Змеиного двора об этом не говорят. Народ моего отца — скрытные существа, и они гордятся тем, что держат свои силы в тайне. Я не хотела признавать это, когда подобное произошло с воспоминаниями Дикаря, но с воспоминаниями Лайла факт на лицо.

Этот первобытный ужас, этот невероятный страх было невозможно просто отбросить в сторону. Мое сердце до сих пор колотится в груди от травмирующего вида изуродованных тел.

Интересно, знают ли другие, что мне снятся сны о них, или они тоже видят мои воспоминания во снах? Вытирая тонкий слой пота со лба, я откидываю одеяло и направляюсь к балкону, чтобы открыть двери. Свежий, прохладный воздух ласкает мою кожу, когда я открываю одно из них и вдыхаю ночную тишину, как будто это бальзам, который успокоит старые раны моего прошлого. И прошлого Лайла.

Моя старшая пара живет с мучительной историей, полной кошмаров. И если мои подозрения верны, то они все пережили нечто подобное. Мы все пережили. Но такое видение прошлого Лайла… порождает только больше вопросов. Я бы никогда не догадалась, что он вырос в нелегальном заповеднике дикой природы. Что его мать была вынуждена рожать в звериной форме, а ее потомство подвергали пыткам, пока они не забыли, как превращаться в человека. Это было немыслимо. Как после всего этого Лайл оказался здесь?

Когда я окидываю взглядом пустую территорию Академии, покалывание в затылке заставляет обострить мое внимание. Я осматриваю поле для охотничьих игр и эвкалипты, окаймляющие его с трех сторон, используя свои орлиные глаза, чтобы лучше видеть в темноте. Если где-то есть угроза, я хочу быть в состоянии увидеть ее сразу. Если есть шанс, что мой отец нарушил систему безопасности Академии и физически пришел за мной, мне нужно знать об этом немедленно. Я достаточно хорошо чувствую свои щиты вокруг школы, но они не дают мне четкого изображения.

По крайней мере, четыре пары охранников всегда патрулируют в ночи, но обычно их не видно, поскольку они держатся близко к зданиям или по периметру Академии.

Но потом я понимаю причину своего беспокойства.

На бетонной дорожке перед общежитием анима стоит один охранник, в темноте мерцает вишнево-красный огонек сигареты. Он смотрит на здание. Смотрит прямо на меня.

Мое сердце подпрыгивает, когда я обращаю внимание на его совершенно неподвижную фигуру. Он высокий, широкоплечий и одет с ног до головы во все черное, как и другие охранники. В его руках, как и у остальных, лежит автомат.

За исключением того, что он совсем не такой, как они.

Единственное отличие, которое я вижу, — это легкий красный отблеск в области его глаз, вероятно, отражение сигареты в солнцезащитных очках, которые они все носят днем. Может быть, он хищник и может видеть сквозь них ночью?

Пока я смотрю на него, он словно растворяется в тени. А потом так и происходит: тени под ним поднимаются, поглощая его целиком, и остается только этот красный отблеск. В мгновение ока он исчезает. Как будто его там никогда и не было.

Я тру глаза. Затем тру их снова. По коже пробегает дрожь, колючая и холодная. Усталость внезапно наваливается на меня. Перед окнами общежития больше никого нет. Вероятно, это мой усталый разум видит вещи на пустом месте.

Я снова проверяю свои щиты и напоминаю себе, что если бы люди нарушили естественную защиту школы, я бы это знала. Вся моя энергия уходит на безопасность школы, и в этом весь смысл. Я бы не смогла оставаться в той пещере без… ресурсов.

Еда помогает мне. Но мне определенно нужно больше.

Я падаю обратно в постель и через несколько секунд засыпаю.

На следующее утро я просыпаюсь в уютной и теплой постели, закутавшись в одеяло. И с мокрой шеей.

Я распахиваю глаза, решив, что Генри нагадил на меня ночью.

Аромат древних лесов и свежей травы ласкает мой нос.

Меня согревают не одеяла, а тяжелая мускулистая рука и торс, обвившиеся вокруг моей спины.

— Проснись, проснись, Регина, — утренний голос Дикаря, сопровождаемый поцелуями в шею, звучит как глубокое мурлыканье у меня над ухом.

Я резко сажусь.

Первое, что я вижу, это то, что двойные двери, ведущие на балкон, распахнуты настежь, впуская прохладный утренний воздух. Нет никаких признаков взлома.

— Они были открыты, — говорит Дикарь.

Его впустили в общежитие? Потому что эти двери определенно были заперты, когда я закрывала их прошлой ночью.

Я смотрю на полностью обнаженного Дикаря, лежащего в моей постели. Он потягивается с ленивой улыбкой, и мой взгляд падает на изгиб его загорелого мускулистого живота, и я не могу отвести глаза.

— Ты крепко спишь, Регина, — он протягивает руку, чтобы провести пальцем по моей руке.

Я собираю свое дерьмо в кучу.

— Что заставляет тебя думать, что ты можешь просто залезть в мою постель, когда вздумается?

Он закидывает руки за голову и улыбается мне, как будто я самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. В этом взгляде много мужского удовлетворения.

— Что заставляет тебя думать, что я буду ждать до утра, чтобы увидеть тебя? — он хмурится, и его голос становится обвиняющим: — И ты так и не написала мне.

— Сколько часов у меня был этот телефон, Дикарь?

Волк не обращает на это внимания, но на его лице появляется голодное выражение, и он медленно поднимается. Я отползаю назад, но он преследует меня по кровати подобно хищнику.

— Я буду лежать в твоей постели каждую ночь, Регина. Каждое долбанное утро мое лицо будет у тебя между ног.

Я пытаюсь вскочить с кровати, но мне требуется мгновение, чтобы высвободить руки из-под простыней, и в этот момент Дикарь набрасывается на меня, прижимая к матрасу. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, как я ожидала, он кладет голову мне на грудь и прижимает мои руки к бокам, чтобы я не могла пошевелиться.

— Ты очаровательна, когда спишь.

Краем глаза я вижу, как Генри поднимает голову от своей тарелки с пончиками на моем комоде.

Все, что он почувствует, — это жар, поднимающийся во мне от твердого обнаженного тела Дикаря, прижатого к моей тонкой пижаме.

Я также осознала, что впервые за несколько недель чувствую себя отдохнувшей. Я не высыпалась как следует и все время спала урывками. Что-то внутри меня сжимается при мысли о том, что, скорее всего, за этот отдых я должна благодарить Дикаря.

— Ты правильно питаешься, Регина? — его голос звучит строго. — Пьешь достаточно воды?

Мне действительно нужно больше энергии. Она нужна мне для нашей общей безопасности. Может быть, мне просто поддаться желанию и трахаться с Дикарем несколько раз в неделю?

Со стороны балконных дверей раздается громкое пиканье школьного планшета, лежащего на столе. Дикарь резко оборачивается, чтобы посмотреть на него.