Книгопечатание

Наборщик из кота получился тот ещё. Он долго искал нужные литеры, переспрашивал, умничал, цитируя каких-то одному ему известных авторов, и постоянно намекал, что делает эту работу исключительно из уважения к госпоже Аделине. Уморительно смотрелось, как он цепял свинцовый кубик длинными когтями, подносил к глазам, рассматривал, едва ли не обнюхивал, а потом вставлял в верстатку, попадая не с первого раза. К тому времени, как был подготовлен первый сонет, Квентин не знал – смеяться ему или плакать.

Когда всё же было подготовлено для оттиска, Теодор вдруг заявил, что смертельно голоден, и ушёл в кладовку, откуда долго доносилось чавканье, хруст и довольное урчание. Вернувшись, кот сказал, что в южных провинциях Империи есть замечательная традиция, корни которой уходят в глубокую древность и освящённые веками обычаи предков. После обеда нужно поспать. Кто нарушит данную традицию, тот святотатец и Иван, не помнящий родства. Кто такой Иван или что это такое – имя, титул, должность, род занятий, поэты не знали, но возражать не решились. Кот, вымахавший размерами с телёнка, внушал уважение изначально, одним только размером когтей и клыков.

Не услышав возражений, Теодор завалился на широкую лавку и немедленно захрапел.

Квентин глянул на Ансельма. Тот пожал плечами и уселся за стол, что-то черкая карандашом на листке бумаги. Де Турье всегда либо что-то писал, либо правил написанное. Исключение составляли лишь те часы, когда он сочинял музыку к новым песням. Квентин не обладал таким трудолюбием. Он никогда не мог себя заставить сесть и целенаправленно заниматься стихами. Рифмы приходил к нему во время прогулок, путешествий, упражнений со шпагой и кинжалом. Тогда он записывал их. Поэтому, чтобы не бездельничать, Квентин втащил шпагу. Давно хотел отработать повторный укол после защиты противника в кварту. Благо, свободное пространство в комнате позволяло развернуться.

Для печатания книги сонетов Аделина сняла отдельно стоящий дом на окраине Мендеха. Его окружал высокий забор и запущенный сад. Видно было, что за деревьями, кустами и цветочными клумбами уже лет десять-пятнадцать никто не ухаживал. Предположительно, когда-то здесь жил богатый купец с большой семьёй и многочисленной прислугой. Но потом он или разорился, или скоропостижно скончался. Наследники не сумели или не захотели продолжить торговое дело, продали усадьбу за бесценок. Перекупщик недвижимости с радостью согласился пустить гостей. Да и кто устоял бы перед красотой и напором Аделины, особенно если они подкреплены увесистым кошельком с золотыми монетами.

Сюда тайно привезли пресс для печати книг и всё, что необходимо для набора. Ночью разгрузили сундуки. Кем были люди, таскавшие тяжести, Квентин так и не понял. В глубине души он подозревал, что это вовсе не люди. Может, существа, вызванные из другой реальности, может, оживлённые магией истуканы, а может, вообще, ходячие мертвецы, которые потом сами пошли на кладбище и спрятались в могилах. Рассмотреть помощников Аделины не получалось – чёрные балахоны до пола с надвинутыми на лица капюшонами и перчатки на руках. Они молча сделали своё дело и ушли. Разбирать груз и устанавливать оборудование пришлось Ансельму и Квентину. Под руководством Теодора, само собой, который больше умничал и мешал, чем помогал.

Среди привезённых ящиков и корзин друзья отыскали несколько наполненных съестным – колбасы, сыры, осетрина, свежевыпеченный хлеб, дюжина бутылок лёгкого вина, зелень. Перекусили и принялись за работу, поглядывая на запертые ставни. Раскрывать окна Аделина запретила строго-настрого, недолго помудрив над ними.

Снаружи бродили охранники. Увешенные оружием суровые мужчины в чёрной одежде, удобной для боя, полумасках и повязанных на головы чёрных платках. Им запретили заходить в дом, но охрану со стороны сада и двора они несли исправно.

Квентин полагал, что они справятся за день. Ну, самое большее, за два. Однако мирно посапывающий Теодор, как бы, намекал, что нужно настраиваться на неделю.

– Что мы сидим, в конце концов? – первым не выдержал Ансельм. Ему, как автору текстов безумно хотелось увидеть их напечатанными. – Давай отпечатаем первую страницу?

– А ты умеешь? – Квентин застыл с вытянутой рукой – ремиз[35] наконец-то получился безупречным.

– Да что там уметь?!

Ансельм вскочил, установил верстатку в пресс. Приготовил лист бумаги.

– Где краска?

Квентин не знал.

Начали искать. Безрезультатно. Краски не было нигде.

– Может, он её выпил? – высказал предположение Ансельм, кивая на спящего кота.

– И так безмятежно храпит?

– А что ему сделается?

– Ну, самое малое, несварение желудка, а если подумать, то и отравление может быть.

– Так он же кот.

– По-твоему коты пьют типографскую краску? Это же не настой валерианы…

– Он же не простой кот, а волшебный. Может, отрава его не берёт.

– Разбуди и спроси, – предложил Квентин.

– Сам буди… – опасливо проговорил Ансельм. – Царапнёт спросонку, а нам потом кишки по полу собирай.

– Я понял! Ты предпочитаешь собирать мои кишки! – рассмеялся де Грие.

– А ты его шпагой потыкай. Издалека.

– Тыкать в котов шпагами запрещено законом! – не открывая глаз, совершенно отчётливо проговорил Теодор.

– Где краска? – воспользовался случаем Ансельм.

– Никакой краски не видел… Никого не трогаю… Сплю спокойно. Ложитесь и вы.

Кот свернулся огромным клубком, накрывая голову хвостом.

– Это немыслимо… – прошептал Ансельм. – Работа остановилась из-за какого-то пушистого лентяя. Что мы скажем госпоже Аделине?

– Тебя так волнует, что ты ей скажешь? – Квентин присел на табурет, закинул ногу на ногу. – Меня вот совсем не волнует вся эта мутная история. Я не понимаю, зачем ей понадобились твои стихи. Да ещё отпечатанные. Да ещё и в единственном экземпляре. Ты не думал, что, заполучив книгу, она сотрёт тебе память?

– По-моему, ты сгущаешь краски, но один вопрос меня всё-таки очень волнует… – Ансельм тоже присел, взял в руки лютню, но трогать струны не спешил.

– Какой же?

– Что она собирается делать с книгой? Для каких целей она ей нужна? Рассказывать о магии слова можно много и долго, но любую магию можно применять как во благо, так и во вред.

– Хорошие вопросы ты задаёшь. Правильные. Я вот подумал о том мире, в который мы случайно угодили. Там мы впервые увидели Аделину. И она спросила о книге. Помнишь?

– Конечно, помню. Тот мир не идёт у меня из головы. Он даже часто снится мне. Мне кажется, этот венок сонетов я написал о нём. Хотя, кто может сказать, о чём именно ты пишешь, когда в голове смешиваются образы, обрывки сновидений и бытие, окружающее тебя? – Он вздохнул и прочитал поп памяти:

– Я ни мгновения не сомневался, что твои сонеты связаны с этим миром. Вот только зачем они Аделине?

– Хотел бы я это знать…

Они помолчали. Ансельм взял сложный аккорд, поморщился, принялся крутить колки, пощипывая струны.

– Знаешь, – сказал он, немного погодя, – я бы хотел ещё раз туда попасть. Любопытно же узнать, чем у них там закончилось?

– Если закончилось…

– Да хотя бы узнать, как идут дела. Что их война? Затихает или усиливается? Если бы только магию слова можно было использовать, чтобы закончить все войны.

– А вдруг, можно?

– Хочешь сказать, что мои сонеты…

– Не обязательно твои. Думаю, у них там тоже есть поэты. Да точно есть! Вон у Пушкина кличка была в честь великого поэта древности. Вроде нашего Теофила де Шато-Бонеми. Значит, умеют там со словом работать.

– Вот бы познакомиться с кем-то или хотя бы просто увидеться.

– Мне кажется… – начал Квентин, но тут дверь распахнулась.

На пороге стояла Аделина.

– Что это у вас за дневной отдых? – сразу нахмурилась она, став ещё красивее.

– Говорят, – усмехнулся Квентин, – что в южных провинциях Империи есть замечательная традиция, корни которой уходят в глубокую древность и освящённые веками обычаи предков. После обеда нужно поспать.

– Кто говорит?

– Священное и всеми уважаемое животное, – поэт кивнул в сторону лавки с посапывающим котом.

– Ах, вот оно что… Вот он сейчас у меня получит, – Аделина перешла на шёпот, знаком призывая Ансельма и Квентина соблюдать тишину, чтобы не испортить раньше времени удовольствие. – Поставьте в надёжное место, – она протянула тяжёлую бутылку из тёмного стекла.

– Это что?

– Краска для печати.

– Да? – удивился Квентин. – А мы обыскались. Хотели попробовать сами.

– Сами? Хвала Великим Силам, что я не принесла краску раньше! Думаете, я просто так поручила работу этому жирному и пушистому лентяю? Нет! С ней нельзя работать без особых предосторожностей. Малейшая ошибка – смерть! Долгая и мучительная смерть!

– Ничего себе… – протянул Квентин, уже взявший в руки бутылку. – А через стекло…

– Стекло защищает надёжно. Но не вздумайте ронять!

– Из чего же эта… краска? – спросил Ансельм.

– Там много ингредиентов. Свинец и мышьяк – самые безобидные. Немного крови василиска делают краску практически вечной – она не будет выцветать. Желчь кельпи отгонит…

– Кого?

– Кельпи. Это не из вашего мира. Водяной дух, принимающий образ лошади с плавниками вместо копыт.

– Что за уродство? – возмутился Квентин, любивший лошадей и считавший себя неплохим наездником.

– Почему же уродство? – возразила Аделина. – Кельпи весьма красивые. У них своеобразная красота, к которой нужно привыкнуть. Так вы уберёте бутылку поглубже в какой-нибудь сундук? И советую прижаться к стенам – сейчас здесь будет маловато места.

Друзья отступили под защиту мебели, которая выглядела покрепче. Квентин осторожно поставил бутылку в один из сундуков, закрыл крышку, для надёжности уселся сверху.

Аделина подхватила веник, стоящий в углу, на цыпочках, стараясь шагать беззвучно, подобралась к спящему Теодору и с размаху огрела его поперёк спины.

С оглушительным воплем кот взвился к потолку, вздыбив шерсть и выпуская дюймовые когти.

– Не нравится?! – воскликнула волшебница. – То ли ещё будет!

Едва приземлившись на лавку, Теодор получил веником по носу. Отчаянно мяукнул, кинулся в сторону, врезался в стол.

– Получай! Получай!

Удары сыпались один за другим.

– Древнее и неприкосновенное, говоришь? Вот я к тебе прикоснусь!

Кот попытался забиться под лавку, но позабыл, что в холке почти три фута и просто не поместится туда.

– Получай! Лентяй! Обжора! Бездельник!

– Простите, госпожа! – Теодор, спасая голову от веника, попытался втиснуться между массивным сундуком и дубовым шкафом, застрял, от чего голос его звучал глухо и сдавленно. – Помилуйте, госпожа!

– Вот тебе! Получай!

– Я больше не буду!

– Что не будешь?! – магичка, очевидно, решив, что веника маловато, пнула кота в белый пушистый зад.

– Ничего не буду! Есть не буду! Пить не буду! – кот поджимал хвост и дёргался из стороны в сторону.

– Ты у меня бензин пить будешь!

Что такое бензин, Квентин не знал, но надеялся, что жидкость это менее опасная, чем типографская краска на основе крови василиска.

Наконец-то Теодору удалось освободиться, он развернулся мордой к Аделине, прижал уши и, прищурив жёлтые глаза, попытался встать на колени. С учётом строения задних лап у кошачьих, выглядела попытка уморительно.

– Простите, прекрасная госпожа! – взвыл он, молитвенно складывая передние лапы перед грудью. – Клянусь свежайшей осетриной и парным молоком, клянусь чёрной икрой и куриной грудкой, клянусь корнем валерианы, единственным и неповторимым! Никогда! Никогда больше это не повторится! – кот перешёл на страдальческое завывание. – Один раз в жизни ваш верный слуга оступился, допустил незначительный промах, который готов исправлять денно и нощно! Неужели, ваше совершенство, с вашей красотой, вашей добротой, вашим умом не примет мои глубочайшие извинения? Умоляю, простите! Простите, умоляю!

Аделина в очередной раз занесла веник, но помедлила, а потом и вовсе отбросила орудие наказания в угол.

– По справедливости, – произнесла она, сурово глядя из-под нахмуренных бровей. – По справедливости я должна была наслать на тебя кожную экзему, чтобы ты облысел и над тобой смеялись все коты брамфатуры!

– О, нет, госпожа, – сдавленно прохрипел кот. – Только не это! Судьбы сфинкса я не перенесу. Мне придётся уйти на берег моря и там добровольно приковать себя цепью к столетнему дубу…

– Знаю-знаю. Ты мне тысячу раз пересказывал эту душещипательную историю. Запомни! Ты наказан! Пока работа не будет завершена, сидишь на хлебных корках и ключевой воде!

– О, госпожа, лучше смерть, чем…

– Ты, правда, так считаешь?

– Нет! – твёрдо ответил Теодор, поднимаясь на задние лапы. – Не считаю. Осознал. Раскаялся. Готов искупить вину. Приказывайте, моя прекрасная госпожа!

– Гнусный льстец… – вздохнула Аделина, но в её голосе уже не было прежнего гнева. – Немедленно за работу! Я зря, что ли, вычисляла эти дни по звёздам и планетам?

– Как скажете, госпожа!

Теодор забегал по комнате, подбирая листы бумаги, которые сам же и разбросал, убегая от возмездия.

– А вы что сидите? – рявкнул он на поэтов. – Помогайте!

– Коты мне ещё не приказывали! – возмутился Квентин, но всё же поднялся с сундука. – Вот заведу кота, назову Теодором и буду гонять веником каждый день.

Ансельм улыбнулся и сыграл на первой струне, извлекая последовательность звуков, считавшуюся в обществе музыкантов оскорбительной. Но вслух ничего не сказал.

– К утру работа должна быть закончена, господа… – Аделина оглядела помещение. – Я приведу переплётчика. Должна предупредить, это будет… не совсем человек. Не удивляйтесь, не пугайтесь, сохраняйте спокойствие. И да… Господин де Турье?

– Слушаю, – изобразил полное внимание Ансельм.

– Пусть магистрал[36] будет напечатан на первой странице.

– Но это противоречит теории…

– Я прошу вас. Давайте, немного нарушим каноны поэзии, хорошо? Пусть будет на первой.

Она коротко поклонилась и вышла за дверь.

– Ну, что, пушистый, – усмехнулся Квентин. – Получил?

– Для вас, господин де Грие, Иоганн Себастьян Джузеппе Теодор ди Гатто, а не пушистый! – холодно ответил кот.

– Какие мы нежные! Приступаем к набору, господин ди Гатто. Нас ждут ещё четырнадцать страниц.

Теодор молча, всем видом выражая презрение, но и покорность судьбе тоже, уселся за стол, придвинул к себе ящик, разделённый на ячейки, в которых лежали литеры.

– Ну? Диктуйте, господин де Турье.

Только кончик белого хвоста, не уступавшего толщиной лисьему, подрагивал, выдавая раздражение.

Ансельм откашлялся и начал читать магистрал:

После хорошей взбучки дело у Теодора спорилось. Куда только подевались его нерасторопность и рассеянность. Уже и кривые когти не мешали подцеплять свинцовые кубики, и со слухом всё наладилось – кот не переспрашивал по десять раз одно и то же слово. Несколько раз, правда, они с Ансельмом поспорили о правописании, добрый десяток раз выясняли – уместна ли в данном конкретном случае запятая или лучше поставить тире. Кот проявил недюжинные познания в поэтике, довольно покряхтывая всякий раз, когда слышал удачную метафору, кивал звучным, красивым рифмам и даже покачивался в такт ритму стихотворных строк, которые читал де Турье.

Ансельм тоже увлёкся процессом, позабыв, что слушателей у него всего двое, старался, играл голосом, акцентировал важные моменты, опускаясь в некоторых местах до драматического шёпота, зато в других возвышал голос почти до трагического крика. Квентин всегда удивлялся этому свойству поэтов. Неуёмная тяга читать стих вслух была присуща большинству из них, независимо от уровня мастерства, признанности или востребованности. Многие доходили до абсурда: могли читать не только тогда, когда их не просят, но даже когда не слушают. Лишь бы в пределах видимости находились несколько человек. Иногда Квентину казалось, что для поэта озвучивание собственных стихов – это как для растения влага и солнечный свет. Подпитка. Поставь цветок в горшке в тёмный угол, перестань его поливать, и он завянет, а потом и засохнет. Так же и поэт, лишённый публики, которая слышала бы его стихотворения. В глубине души де Грие гордился, что пока что способен противостоять этой тяге, которой не было у него ещё несколько лет назад, но которая сейчас всё чаще и чаще просыпалась и требовала мзду. Но иной раз накатывало до невозможности. Невольно вспоминались поэты, готовые за «а почему это ему позволили три больших стихотворения прочитать, а мне два и маленьких?» вызвать на дуэль. Да что там дуэль… Известны случаи, когда того, кому больше хлопали зрители во время выступления, «заказывали» нанимая бра́ви[37] для убийства.

Чтобы не дать желанию перебивать Ансельма своими стихами ни малейшего шанса, Квентин достал кинжал и принялся оселком править лезвие. Монотонная работа – вжик-вжик, вжик-вжик… Но она как нельзя лучше помогала отвлечься и просто слушать Ансельма. Движения успокаивали и умиротворяли, как бы это странно не звучало по отношению к заточке оружия.

Но когда Ансельм добрался до девятого сонета, читая его, как обычно, ярко и выразительно, покой покинул Квентина.

Что-то здесь не так. Если в строчках Ансельма содержится магия Слова, преображающая реальность, то этот сонет уж точно не к добру.

Квентин потрогал ногтем кончик кинжала – острее не бывает. Вытащил из ножен шагу, положил у ног. Посидел немного, подумал, встал и, порывшись в своей сумке, вытащил пистолет, мешочек с порохом и несколько пуль. Нарочно выбрал самые маленькие…

– Мы собираемся на войну? – мурлыкнул Теодор, отвлекаясь от набора.

– Хочешь мира – готовься к войне, – ответил Квентин, орудуя шомполом.

– Неожиданно.

– Вот и я не хочу неожиданной войны. Даже просто неожиданной драки.

Засыпав полдюжины пуль и забив пыж, де Грие уложил пистолет рядом со шпагой.

Тревога никуда не делась. Она оставалась разлитой в воздухе, как зловоние слободы красильщиков. Но с оружием на расстоянии вытянутой руки как-то спокойнее.

Ансельм диктовал.

Кот на удивление ловко вставлял литеры в верстатку.

Время близилось к полночи, когда де Турье прочитал последнюю строчку магистрала.

Началась работа с прессом.

Теодор откуда-то выудил три маски, но не такие, как надевают на карнавалах, и не такие, как носят наёмные убийцы. Прямоугольники плотной ткани с завязками надёжно прикрывали нижнюю часть лица – рот и нос. Дышать, правда, стало тяжеловато, но Квентин понимал – дело в ядовитой краске. Умирать, наглотавшись миазмов крови василиска, не хотелось.

Скоро все плоские поверхности в комнате занимали подсыхающие оттиски.

– Проветрить бы… – проговорил кот. Голос его из-под маски звучал приглушённо. – Быстрее высохнет.

– Госпожа Аделина запретила, – ответил Ансельм.

– Я на месте господина ди Гатто опасался бы её ослушаться, – добавил Квентин.

Теодор зашипел. Вздыбил шерсть.

– Я не для себя стараюсь! – в один прыжок он очутился у окна, толкнул ставень.

Свежий воздух ворвался в комнату лёгким ветерком, разгоняя спёртый воздух. Кот прыгнул ко второму окну.

– Нам нужен сквозняк!

Где-то вдалеке, на здании магистрата пробил клепсидральный колокол.

Один раз. Второй. Третий

Завыла собака за Вонючей канавой.

Дверь бесшумно открылась.