Поэты Мендеха

В этом полукруглом зале с рядами скамеек, обитых бордовым бархатом, обычно собирался магистрат многолюдного и богатого торгового города Мендеха. Здесь с важным видом заседали главы различных ремесленных цехов – сукновалов, ювелиров, бронников, оружейников, столяров, шорников, портных… Рядом с ними располагались купцы с тяжёлыми цепями на груди. С золотыми – первая гильдия, с серебряными – вторая, а третью, с бронзовыми, на собрания не допускали – не достойны ещё.

Мендеха стоял на двух берегах полноводной реки Сегура-да-Селья, протекавшей с северо-востока на юго-запад Империи и впадавшей в Лазурный залив. Здесь разгружались баржи, которые везли железную, медную, оловянную руду, каменный уголь, овечью шерсть, бычьи шкуры, меха. Опустевшие трюмы заполняли зерном, сукном, льняной тканью, бочками с вином, которые подвозили бесчисленные подводы из южных провинций. Сюда привозили под вооружённой охраной золотой песок и самородки, изумруды, рубины, сапфиры – ювелиры Мендеха по праву считались одними из лучших в Империи. В окрестностях города формировались новые легионы и пополнялись старые, поскольку местные оружейные мануфактуры славились на весь мир.

Город-трудяга, город-предприниматель, город, знающий цену и товару и вырученным за него деньгам. Именно поэтому здесь не так стремительно развивалась культура, не процветали различные виды искусства, как в Вальяверде. Да и наука, в отличие от изобилующего университетами Салуццо, решала сугубо прикладные задачи. Если провести аналогию с людьми, то Мендеха был разбогатевшим на нескольких удачных сделках купчиной, чей отец ещё ходил за плугом, а мать крутила веретено долгими зимними вечерами, в отличие от того же Вальяверде – дворянина в четырнадцатом поколении.

Само собой, такое положение дел нравилось далеко не всем, хотя среди заседателей магистрата находились и те, кто смело заявлял – не нужно нам этих ваших картин, скульптур, стихов, симфоний и баллад, наши деды и прадеды без них жили, и мы спокойно проживём. Но большинство всё-таки хотело хоть немного приблизиться к обеим столицам и университетским городам. Благо, городской казны вполне хватало. Налоги платились исправно и в немалых количествах. Пять лет назад начали строить университет, для чего снесли пять кварталов трущоб, где жила городская беднота. Правда, ещё никто не знал, кого там будут учить – инженеров, лекарей, естествоиспытателей или, может быть, священников? Ректора и деканов пока не нашли, профессуру, соответственно, тоже не приглашали.

Зато в Мендеха потянулись люди искусства. Произошло это сразу после того, как глава цеха ювелиров купил мраморную статую для своего сада, а епископ, его преподобие Бенвенуто Мосальдо, заказал роспись потолка в соборе. Поскольку в этом городе не привыкли скупиться и отсыпали золотые монеты пригоршнями, скульпторы и художники кинулись наперебой предлагать свои работы зажиточным горожанам. Стало модным развешивать на стены дорогие картины.

Следом за служителями изобразительного искусства приехали композиторы, музыканты и певцы. В Мендеха был всего лишь один театр. Да и то, не театр, а бывшее ристалище для потешных боёв, простоявшее лет триста неприкаянным. С каменными скамьями, с полукруглой сценой без занавеса и задников и, что самое неприятное, без крыши. Сейчас эти недостатки в срочном порядке исправляли нанятые магистратом плотники и мебельщики. Ожидали приезда лучших кровельщиков из Сальгареды.

А совсем недавно настал черёд поэтов. Их в Империи всегда было хоть пруд пруди. Кто-то писал по-настоящему интересные стихи. Некоторые вошли в копилку имперской истории и остались навсегда вписаны в литературно-художественные анналы. Взять, к примеру, Теофила де Шато-Бонеми, прозванного отцом эраклейского верлибра. Или прибывшие с далёких южных островов Сулеймен ибн Фадхи Абу Хаким и Юсуф ибн Омар Аль-Гусейни – вечные соперники, подарившие миру тысячи изысканных строк. Не говоря уже о более близких по времени поэтах: Николло Спекулатор и Базиль де Венсен творили каких-то полтора века назад, но обогатили имперскую поэзию рядом приёмов, которые современные поэты так и не превзошли. Но, конечно, большинство людей, уверенных, что пишут стихи, на самом деле рифмовали весьма коряво, плевали на благозвучность текста, частенько теряли ритм и перескакивали с дактиля на хорей. Если бы собрать воедино всех неумелых поэтов, вооружить их и поставить на казарменное положение, Империя вполне могла получить ещё один легион. А то и два.

Как известно, поэты сбиваются в стайки вокруг меценатов. Поэты – тоже люди, им нужно есть, пить, одеваться, оплачивать жильё и прочие маленькие радости существования. Но поэты не любят работать, а некоторые попросту не умеют ничего другого, кроме как грызть гусиное перо или слюнявить карандаш, доверяя бумаге свои мысли, гениальность которых под вопросом у всех, кроме авторов. Поэтому как рыбе-прилипале нужны акулы, как птице-волоклюю нужны буйволы, как омеле нужно дерево, из которого она будет пить сок, так поэтам нужны меценаты. Лишь очень немногие из них готовы выступать на рыночных площадях, собирая медяки черни. Большинству нужно золото, плавно перетекающее из кошелька богатого человека, возомнившего себя тонким ценителем искусства, в карманы стихотворцев.

Как только в Мендеха появились первые меценаты, сюда поехали и поэты. если учесть, что богатые люди здесь вообще ничего не понимали в поэзии, зато обладали солидными состояниями, которыми щедро делились, то и общий уровень стихосложения был соответствующий. Сравнивать с культурной столицей Вальяверде всё равно что сравнивать высоту плетня, на котором хозяйки сушат горшки, со шпилем кафедрального собора. Всё изменилось, когда из Пшичины прибыл один из семи тамошних банов – Огнен Стречкович. Он, не торгуясь, купил роскошный особняк неподалёку от магистрата и рыночной площади, сразу же затеял его реконструкцию, стремясь привести как само здание, так и внутреннюю отделку к тем понятиям прекрасного, к которым привык.

Следует заметить, что правители Пшичины, юго-восточной провинции Империи, отличающейся пасторальными укладом жизни и патриархальными нравами, томятся у себя на родине. Просто изнывают от скуки. Поэтому покидают её при первой возможности, окунаясь в утончённую столичную жизнь. Денег-то много, а развлечений хочется. Обычные пшичинцы простоваты, довольствуются тем малым, что дарит им родная природа и дедовские традиции. Поэтому дудочники и скоморохи у них встречаются часто, а вот художники, музыканты, поэты – большая редкость. Жаждущая приобщится к цивилизации и культуре знать уезжает в другие провинции. Огнен Стречкович выбрал себе для жизни торговый город Мендеха.

Приехал пшичинский бан не один, а с несколькими поэтами. Весьма сильными, если брать среднеимперский уровень, но в том же Вальяверде они стояли бы в очереди за благами третьими-четвёртыми. Здесь в мгновение ока стали первыми и лучшими. Два самых главных из них – самых заносчивых и самых подозрительных к собратьям по перу – немедленно создали что-то наподобие совета, который должен был одобрять всех стихотворцев, являвшихся ко двору Огнена Стречковича. Или не одобрять. Это уж какое настроение будет в тот день у Карло Манчини и Алехандро ди Ленцо. Магистрат, восхищённый щедростью пшичинца и утончённостью мастеров поэтического слова, с радостью предоставил им свой зал заседаний.

Квентин де Грие сидел за боковым столиком, изначально предназначенном для писаря – секретаря магистрата – и с тоской смотрел на стоявшего на возвышении Ансельма. В голове молодого человека билась единственная мысль: «Зачем? Для чего?»

В Мендеха они приехали третьего дня, с трудом выкупив место на палубе грузовой баржи с севера. Одно на двоих! В Кантовьехо удача отвернулась от них, как не сложно догадаться, после опоздания на встречу с графом фон Роге-Шёнау. Вернувшись из странного мира с ополченцами в «камуфляже» и украми-небратьями, они были так опустошены, измочалены и озадачены, что отправились прямо домой. Там приводили в порядок испачканную одежду, поскольку Гратен исчез. Может, его демоны сожрали? Потом завалились спать и не покидали постели до тех пор, пока на следующий день солнце не поднялось в зенит. Разумеется, идти к графу было уже поздно. Богатые любят пунктуальность. Не в себе, конечно, а в посетителях. Аудиенции их удостоили, продержав больше часа в прихожей, но в службе отказали.

Настали нелёгкие дни. Друзьям пришлось выступать в харчевнях. Иногда просто за еду. О том, чтобы уехать из Кантовьехо гордо и с комфортом, желательно на самобеглом дилижансе, не шло даже и речи. С большим трудом, отказывая себе в приятных мелочах наподобие бутылки не самого дорогого вина на ужин, а то и вовсе укладываясь спать голодными, они накопили денег на проезд до Мендеха. И всё потому, что Ансельм получил письмо от старой (не по возрасту, а по давности последней встречи) подруги-поэтессы, где она поведала о зарождающемся в торговом и промышленном городе, ранее не блиставшем любовью к искусству, новом и свежем литературном процессе.

Сойдя с палубы баржи и оглядевшись, друзья решили немедленно покорять местных меценатов. Явились к одному, заслужили одобрение, но не сошлись в еженедельном жаловании. Пришли ко второму – здесь могла бы зародиться взаимовыгодная дружба, но банкир-меценат, которого звали Камилло ди Амато, потребовал ежедневного четверостишия, прославляющего его банк «Амато, Амато и Леонард». Ансельм почти согласился, но в Квентине, который до зубовного скрежета не любил писать на заказ, почитая эту работу самой постыдной из всех возможных, включая золотарей и продажных девок, взыграло ретивое. Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Ансельму ничего не оставалось, как последовать за ним. И тут от скучающего в приёмной банкира тощего поэта со сливообразным носом и кустистыми бровями они услыхали об Огнене Стречковиче и, вполне естественно, немедленно кинулись к нему.

Сам пшичинский бан не удостоил личным знакомством невесть откуда явившихся поэтов. Принимал их Карло Манчини, оттопыривавший нижнюю губу и надувавший щёки по поводу и без. Выслушал, кривясь, будто раскусил лимон, но поэтический дар Квентина и Ансельма впечатлил даже его. Мысли о том, что новички могут составить конкуренцию свите Стречковича, он даже не допускал. Карло назначил претендентам на место у пшичинского бана прослушивание. И оно происходило в зале заседаний магистрата.

Ансельм вызвался выступать первым. Он бережно извлёк лютню из чехла, тронул пальцем струны и запел.

Когда пел Ансельм де Турье, замолкали птицы за окном. Мыши прекращали шуршать под досками пола и высовывали носы из норок, прислушиваясь. Две-три песни и любая женщина падала к ногам барда. Квентин знал об этом свойстве своего друга, поэтому, с одной стороны, сожалел, что среди поэтов, оценивающих творчество претендентов, нет ни единой женщины… Даже нет какой-нибудь старушки – глуховатой и слеповатой. Это не важно, а один голос был бы у них уже в кармане. Но, с другой стороны, отсутствие женщин – это неплохо. Нет дам – нет и кавалеров, многие из которых, подчиняясь ревности, вызывали бы творца на дуэль. Тогда пришлось бы вмешиваться Квентину. У него гораздо лучше получалось делать в людях дырки сталью.

Тем временем Ансельм продолжал:

Квентин внимательно наблюдал за лицами поэтов, призванных принимать решение об их с Ансельмом судьбе. Их было семеро. Смуглолицый Карло Манчини, нижняя губа которого, казалось, оттопырена один раз и навсегда. Рыхлый и неповоротливый Алехандро ди Ленцо – в его юном возрасте нужно очень сильно постараться, чтобы отрастить такой живот. По левую руку от него сидели два светловолосых бородача. По виду братья. Выходцы из северной провинции. Об уровне их поэтического мастерства Квентин не знал, но, имея некоторое представление о том, как долго добираются в предгорья любые новшества – хоть техники, хоть культуры, предполагал, что рифма «розы – морозы» в настоящее время считается у них самой свежей и незатасканной. За ними пристроился сухонький старичок с остроконечной бородкой. Он всё время помечал что-то на сложенном вчетверо листке бумаги. А вот справа от Карло Манчини один поэт дремал, уперев щёку в кулак. Хорошо, что не храпел и держался ровно: издалека, если не присматриваться, ни за что не угадаешь, что спит. Крайний поэт – невысокий и толстенький, из чего Квентин сделал вывод, что «птенцов Стречковича» не ущемляют с денежным содержанием – зевал и ловил мух. Он думал, что делает это незаметно. Стремительным движением ловил, отпускал и снова ловил. Хорошая реакция и скорость. Квентин подумал, что из всех семерых этот должен быть самым опасным со шпагой в руке.

Судя по тому, как изменялось выражение лиц ди Ленцо, Манчини, северян и старичка, делающего пометки, Ансельму удалось пробить броню на их сердцах. Поэты часто бывают завистливы, но умеющие писать стихи должны поддерживать друг друга, чтобы мутный вал низкопробных строчек не захлестнул их всех.

Но тут де Турье, вместо того, чтобы остановиться на прекрасных песнях, отложил лютню и принялся читать сонет, который отличался изысканностью, но, даже на взгляд Квентина, был чересчур непонятен…

В этом месте Карло Манчини замахал руками, призывая остановиться. Пузатый Алехандро поднял взор к потолку.

– Что случилось? – удивился Ансельм. – Я ещё не закончил. У меня есть ещё…

– Остановитесь! – прохрипел Манчини, словно воротник внезапно передавил ему горло.

– А в чём, собственно, дело?

– Что вы несёте? – Алехандро приподнялся, тяжело опираясь на столешницу. – Мы долго терпели, выслушивая бред о «нагом повороте головы»…

– И о «прибрежной наготе»! – фальцетом воскликнул старичок с остроконечной бородкой.

– Об «облаках полыхающих грив» и «голом дожде», – добавил Манчини. – Ладно! Я готов это списать на образность и метафоричность восприятия поэта! Но что у вас в этих, с позволения сказать, сонетах? Это же какой-то бред!

– Что вы себе позволяете? – возмутился Ансельм, но как человек деликатный и учтивый, недостаточно резко. На него просто никто внимания не обратил.

– Вот, к примеру, – продолжал Манчини. – «В её прислуге – стройной мавританке…» Мавританка – это кто? Маркитантку знаю… Но что это за птица – мавританка? В Империи нет таких народностей. Этот ваш сонет просто вывел меня из душевного равновесия.

Он процитировал, выказывая неплохую память:

– Что это? Что за образы вы пытаетесь дать слушателям? – брызгая слюной, выкрикнул Алехандро. – Паренье железных птиц? Где вы видели железных птиц? Как птица может быть железной? Железо тяжёлое – она не сможет летать! Ни орлы, ни грифоны, ни даже драконы, о которых остались только воспоминания в сказках и легендах, не были и не могли быть железными!

– Может быть, вы имели в виду горгулий? – вклинился старичок. – Так, во-первых, они каменные – это известно каждому ребёнку… А во-вторых, никогда не существовали! Это научно доказанный факт!

– Дальше! – продолжал губастый поэт Карло. – Рукотворные холмы! Как холмы могут быть рукотворными? Вы представляете, какой это труд – насыпать холм? Сколько рабочих нужно задействовать и сколько времени носить землю? И потом – они у вас дымятся! Как холм может дымиться? Это же не печь и не костёр!

Вот тут Квентин не выдержал. В нём взыграл инженер, видевший отвалы у шахт, где добывали руду и уголь.

– Да прекрасно холм может быть рукотворным! – воскликнул он, поднимаясь. – Не следует судить чужие стихи, руководствуясь лишь собственным опытом и кругозором… Весьма ограниченным, должен заметить.

– А вы кто такой, юноша? – Алехандро вперил в него тяжёлый взгляд. – Зачем вы вмешиваетесь не в своё дело? Мы ещё пройдёмся по вашим стихам!

– Может, вы и чёрное золото видели? – добавил Карло. – Ну, поделитесь своим богатым опытом! Он у вас, очевидно, основывается на неумеренном употреблении креплёного вина?

– Чёрное золото – это аллегория… – попытался пояснить Ансельм.

– Глупость это, а не аллегория! – пищал старичок.

– Курам на смех! – одновременно захохотали светловолосые северяне. – Чушь собачья!

Ансельм, не ожидавший такого напора, растеряно оглядывался по сторонам.

– Вы нам ещё… – начал Алехандро.

Квентин в три шага оказался посреди зала, сжимая рукоять шпаги.

– Я надеюсь, малоуважаемые господа, вы обладаете гербами, чтобы принять мой вызов? В противном случае, мне придётся отхлестать вас ножнами. Итак? – Он подался на полшага вперёд. Поэты, только что казавшиеся гордыми орлами, отшатнулись и сникли, словно куры, попавшие под проливной дождь. – Кто первый?

– Я сейчас стражу позову… – побелевшими губами выдохнул Алехандро.

– Так вы дворяне или лавочники? – зарычал Квентин.

От его голоса проснулся мирно дремавший поэт.

– Это что здесь…

На него зашикали.

Де Грие стало смешно.

– Ансельм! – повернулся он к другу. – Пойдём отсюда. Завтра же оставляем этот город, он не достоин твоих стихов.

В мертвенной тишине, не оглядываясь, они покинули магистрат Мендеха.