— Да ладно тебе, — сказал я. — Всё же не настолько плохо, а?

Она глянула на меня, и отвела взгляд:

— Я не вернусь к ним, — сказала она. — Мне всё равно, кто ты, или на что ты способен. Ты не можешь заставить меня к ним вернуться.

— А вот тут-то ты и ошибаешься, — сказал я. — Я не собираюсь оставить тебя здесь.

— Я слышала, как ты говорил с твоим другом, — сказала она. — Мои родители пытаются вас облапошить. Почему ты всё ещё со мной таскаешься?

— Мне ещё шесть месяцев нужно проработать на лицензированного детектива, прежде чем я смогу сам получить лицензию. И у меня есть глупые принципы насчёт того, что нельзя оставлять детей посреди больших, жестоких городов после наступления ночи.

— По крайней мере, здесь никто не пытается лгать мне, и говорить, что им не всё равно, мистер. Я вижу все эти Диснеевские мультики про то, как родители любят своих детей. Что есть какие-то волшебные узы любви. Но это ложь. Как было у тебя с тем троллем. — Она положила голову мне на надплечье, и я почувствовал утомление в её теле, когда она обмякла у меня на руках. — Нет никакой магии.

Несколько шагов я молчал, просто неся её. Трудно было слышать такое от ребёнка. Мир десятилетней девочки должен быть полон музыки, хихиканья, записок, кукол, и мечтаний. А не жёсткой, пустой, слишком много повидавшей реальности. Если в сердце ребёнка не было света, в сердце такой девчушки, то на что можем надеяться мы, остальные?

Несколько шагов спустя я осознал нечто, в чём ранее отказывался сам себе признаваться. Тихий, холодный голосок пытался сказать мне что-то, что я не хотел слышать. Я занимался ремеслом волшебника, чтобы попытаться помочь людям. Попытаться обратить всё к лучшему. Но со сколькими бы злыми духами я ни столкнулся, сколько бы перспективных чёрных магов я не выследил, всегда было что-то ещё, что-то похуже, ожидающее меня во тьме. Сколько бы потерянных детей я ни нашёл, всегда будет в десять раз больше тех, кто пропал навсегда.

Сколько бы я ни сделал, сколько бы мусора я не убирал, это была лишь капля в море.

Тяжёлые мысли для парня вроде меня — усталого, обессилевшего, с изнывающими от веса девчонки руками.

Меня заставили поднять взгляд вспышки света. Устье одного из переулков между зданиями было перекрыто полицейской лентой, и четыре машины со включёнными мигалками были припаркованы на улице вокруг этого переулка. Несколько парамедиков тащили из переулка на носилках укрытое простынёй тело. Стробоскопические вспышки камер освещали переулок резкими белыми отстветами.

Я нерешительно остановился.

— Что? — пробормотала девочка.

— Полиция. Может, мне следует тебя отдать.

Я ощутил, как она устало пожала плечами:

— Они всего лишь вернут меня домой. Мне всё равно. — Она снова обмякла, прижавшись ко мне.

Я сглотнул. Асторы входили в число элиты Чикаго. У них хватало влияния в старой части города, чтобы надолго упечь никчёмного будущего детектива за решётку. И они могли себе позволить лучших адвокатов.

«Мир — паршивое место, Дрезден», — сказал мне тот холодный голосок. — «И хорошие ребята не победят, разве что у них тоже будет дорогой адвокат. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как угодишь в обезьянник».

Мои губы скривились в горькой улыбке, когда один из облачённых в форму копов, какая-то женщина, заметила меня, и хмуро глянула в мою сторону. Я развернулся, и пошёл в обратную сторону.

— Эй, — сказала полицейская. Я продолжил идти. — Эй! — сказала она снова, и я услышал быстрые шаги по тротуару.

Я поспешил дальше во тьму, и шагнул в первый же переулок. Тени позади кучи ящиков создали идеальное убежище, и я затащил туда вместе с собой девочку. Я присел там, во тьме, и подождал, пока шаги полицейской не приблизились, а затем прошли мимо.

Я ждал в темноте, и ощутил, как вся тяжесть и тьма укоренились в моей коже, в моей плоти. Девочка лишь дрожала, и прижималась ко мне, не двигаясь.

— Просто оставь меня, — сказала она наконец. — Перейди мост. Оно позволит тебе перейти мост, если меня с тобой не будет.

— Да, — отозвался я.

— Так иди. Я пойду к полиции, когда уйдёшь. Или типа того.

Она лгала. Не уверен, как я это определил, но я мог это чувствовать.

Она пойдёт на мост.

Мне говорили, что смелость — это делать то, что нужно, даже если боишься. Но иногда я гадаю, а не была ли смелость чем-то гораздо более простым. Иногда, как мне кажется, смелость — это подняться ещё один раз с земли. Заполнить ещё один комплект бумаг, даже если не хочешь. Может, это просто обычное упрямство, не знаю.

Не важно. Для меня — не важно. Я волшебник. Мне тут на самом деле не место. Наш мир — отстой. Может, в нём комфортно троллям, вампирам, и всем остальным отвратительным, плотоядным тварям, что преследуют нас в кошмарах (пока мы прижимаем к груди учебники по физике, и уверяем себя, что они не могут существовать), но я был его частью. Отказывался быть.

Я сделал вдох, в темноте, и спросил:

— Как тебя зовут?

Она немного помолчала, а затем очень неуверенным голосом сказала:

— Вера[5].

— Вера, — сказал я. Я улыбнулся так, чтобы она услышала это в голосе. — Меня зовут Гарри Дрезден.

— Привет, — произнесла она шёпотом.

— Привет. Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? — Я сложил ладонь чашей, призвал остатки своего могущества, и вложил тёплый, сияющий свет в кольцо на моей правой руке. Он осветил лицо Веры, и я смог увидеть на её гладких щеках следы от слёз, которые я ранее не услышал.

Она покачала головой.

— Вот, — сказал я, и снял кольцо с пальца. Затем я надел его ей на правый большой палец, где оно неплотно село. При этом свет погас, снова оставив нас в темноте. — Давай-ка я тебе кое-что покажу.

— Батарейка села, — пробормотала она. — У меня нет денег на другую.

— Вера? Ты помнишь самый лучший день в твоей жизни?

С минуту она молчала. Затем произнесла едва слышным голосом:

— Да. Рождество. Бабушка тогда ещё была жива. Бабушка обращалась со мной хорошо.

— Расскажи мне об этом дне, — тихо подтолкнул я её, и накрыл её ладонь своей.

Я почувствовал, как она пожала плечами.

— Бабушка приехала в сочельник. Мы играли. Она была согласна со мной играть. И мы не спали, сидя на полу у ёлки, ждали Санта Клауса. Она позволила мне открыть один подарок, на сочельник. Тот самый, который принесла она.

Вера судорожно вздохнула.

— Это была кукла. Настоящая детская кукла. Мать и отец уже купили мне Барби, всю линейку за тот год. Они сказали, что если я оставлю их все в оригинальной упаковке, то позже они будут стоить много денег. Но бабушка слушала, когда я говорила, чего хочу на самом деле. — И тут я услышал её — крошечную улыбку в её голосе. — Бабушке я была небезразлична.

Я убрал свою руку, и мягкий, розоватый свет потёк из кольца вокруг её большого пальца — любящее, нежное тепло. Я услышал, как Вера удивлённо ахнула, а затем её губы расплылись в улыбке восхищения.

— Но как? — прошептала она.

Я улыбнулся ей:

— Магия, — сказал я. — Самая лучшая магия. Толика света во тьме.

Она подняла на меня взгляд, изучая моё лицо, мои глаза. Я отпрянул, увидев проницательность в её взгляде.

— Мне же нужно вернуться, верно? — спросила она.

Я убрал упавшею ей на лоб прядь волос.

— Есть люди, которые тебя любят, Вера. Или полюбят однажды. Даже если ты не можешь видеть их рядом с собой, прямо здесь и сейчас, они где-то есть. Но если ты позволишь тьме заполнить твои глаза, то можешь и не найти их никогда. Поэтому лучше всего иметь с собой немного света на жизненном пути. Как думаешь, ты сможешь это запомнить?

Она кивнула залитым светом от кольца лицом.

— Когда станет слишком темно, думай о хороших вещах, что есть сейчас, и о хороших временах, что были раньше. Это поможет. Обещаю.

Она прижалась мне, и просто, доверчиво обняла. Мои щёки потеплели от этого. Ну что за ерунда.

— Нам пора, — сказал я ей. — Надо перебраться через тот мост, и встретиться с моим другом Ником.

Она пожевала губу, на её лице немедленно отразилось беспокойство:

— Но тролль…

Я подмигнул ей:

— Его оставь на меня.

Нести девочку обратно было гораздо менее тяжело. Я посмотрел на приближающийся мост. Может, если повезёт, я смогу пробежать по нему, и тролль не сможет меня остановить.

Ага. А ещё я, быть может, когда-нибудь схожу в музей изобразительных искусств, и получу всестороннее образование.

Мосты — это специальность троллей. То ли из-за какой-то магии, то ли просто из-за их склонности, но ты никогда не мог пересечь мост, не столкнувшись с троллем. Видимо, такова жизнь.

Я поставил девочку на землю рядом с собой, и подошёл к мосту.

— Ладно, Вера, — сказал я. — Что бы ни случилось, беги на ту сторону моста. Мой друг Ник должен там остановиться с минуты на минуту.

— А ты?

Я небрежно размял шею:

— Я волшебник, — сказал я. — Я с ним справлюсь.

Вера ещё раз одарила меня чрезвычайно скептичным взглядом, и нашарила мою ладонь. Её пальцы ощущались очень маленькими и очень тёплыми в моей руке, и по мне прокатилась яростная волна решимости. Что бы ни случилось, я никому не позволю навредить этому ребёнку.

Мы вышли на мост. Те немногие фонари, что ярко горели ранее, теперь погасли. Работа Гогоса, несомненно. Над мостом царила ночь, а река Чикаго журчала мимо — гладкая, холодная и чёрная поверхность внизу.

— Мне страшно, — прошептала Вера.

— Он просто большой забияка, — сказал я ей. — Взгляни ему в лицо с уверенностью, и он отступит. — Я очень надеялся, что это было правдой. Мы продолжили шагать, по широкой дуге обойдя тот самый люк на вершине моста — я держал своё тело между Верой и входом в логово тролля.

Наверное, Гогос на это и рассчитывал.

Я услышал, как Вера снова закричала, резко повернул голову, и увидел толстую, волосатую руку тролля, вытянувшуюся из-за края моста — сам тролль висел сбоку подобно какому-то огромному, жирному пауку. Я огрызнулся, снова наступил ему на пальцы, и тролль в ярости заревел. Вера выскользнула, и я толкнул её в сторону дальней стороны моста.

— Беги, Вера!

Рука тролля сделала мне подсечку, и сам тролль резко перепрыгнул через перила моста — слишком эластичный и быстрый для своих размеров. Его горящие глаза сфокусировались на бегущей Вере, и из его рта вытекла ещё одна порция склизкой слюны. Существо взмахнуло своим тесаком, и пригнулось, чтобы прыгнуть вслед за ребёнком.

Я подобрал под себя ноги, заорал, и кинулся троллю на ногу, обвив своими длинными ногами ноги существа. Тролль заревел от ярости, и повалился вместе со мной на мост. Я услышал, что хохочу, и решил, что я, вне всяких сомнений, слегка поехал крышей.

Тролль схватил меня за край плаща, и швырнул о перила с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались.

— Волшебник, — огрызнулся Гогос, плюясь слюной и пеной. Его тесак снова рассёк воздух, пока тролль осторожно шагал в мою сторону. — Теперь ты умирать, и Гогос жевать твои кости.

Я поднялся на ноги, но было слишком поздно. У меня не было времени бежать, или перепрыгнуть через перила.

Вера закричала «Гарри!», и розовый свет затопил мост, заставив тролля резко обернуться к той стороне реки. Я нырнул влево, и побежал в сторону Веры и прочь от тролля. Я поднял взгляд, и увидел, что машина Ника с рёвом неслась к мосту на такой скорости, по которой стало ясно: мой напарник увидел — что-то не так.

Тролль побежал следом, и хотя я успел оторваться от него на несколько шагов, у меня появилось неприятное понимание того, что этот зверь бегал быстрее меня. Послышался свист рассекающего воздух тесака, и я ощутил, как что-то чиркнуло меня по коже на голове. Я мотнулся вправо, пригнувшись, и второй удар разминулся с моей головой на ещё более малое расстояние. Я споткнулся, упал, и тролль во мгновение ока оказался сверху.

Я перевернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимает над собой свой окровавленный теска, и почувствовать его слюну, капающую мне на грудь.

— Волшебник! — проревел тролль.

Послышался крик, и полицейская — та самая, которая раньше последовала за нами — прыгнула троллю на спину, и захватила ему горло своей дубинкой. Она отработанным движением повернула дубинку, и у тролля выпучились глаза. Его огромный тесак выпал из хватки Гогоса, и со звоном упал на мостовую.

Полицейская наклонилась назад, заставив тролля выгнуть спину дугой… но она имела дело отнюдь не с человеком. Существо изогнуло голову, извилось, и выскользнуло из её хватки, после чего раскрыло пасть, и его яростный рёв буквально сдул фуражку у патрульной с головы, заставив её отшатнуться назад с широко распахнутыми глазами. Разъярённый тролль засадил кулаком по мостовой, оставив на ней трещины, и занёс второй кулак, чтобы вогнать ей в череп.

— Эй, урод, — крикнул я.

Тролль повернулся ко мне как раз вовремя, чтобы увидеть, как я с хэканьем бью ему в бок массивным тесаком.

Гнилая, грязная плоть у него под рёбрами разошлась с воем и резким движением. Гогос запрокинул голову, и испустил пронзительный, вопящий вой. Я попятился, зная, что будет дальше.

Бедная полицейская с побелевшим от ужаса лицом смотрела, как рана тролля разорвалась, и дюжины, сотни, тысячи крошечных, извивающихся фигур полились из рассечённой плоти, вопя и визжа. Массивные ноги твари сдулись подобно старым баскетбольным мячам, медленно спадаясь по мере того, как мост заполняли мириады крошечных троллей, чьи уродливые головки были не больше портрета президента на монете. Они лились из Гогоса целым потоком, выплёскиваясь на мост корчащейся, извивающейся ордой.

Щёки тролля запали, глаза исчезли. Его рот открылся будто в ленивой зевоте, и, когда кожистая, грязная сумка с крошечными троллями опустела, тело стало оседать на мостовую, пока не улеглось там подобно брошенному, отвратительному плащу.

Полицейская пялилась на это с открытым ртом, пытаясь выдавить из себя слова молитвы или ругательства. Свет от фар машины Ника повернул, и залил мост, и с двумя десятками тысяч возмущённых воплей крошечные тролли разбежались от света во все стороны.