Я с трудом пытался удерживать воющего ребёнка, одновременно на ощупь пихая в таксофон четвертак, и тыкая пальцем кнопки, чтобы набрать номер мобильника Ника.
— Детективное агентство «Рваный Ангел», — ответил Ник. Голос его мне показался напряжённым, тревожным.
— Это Гарри, — сказал я. — Можешь расслабиться, приятель. Я её нашёл.
— Нашёл? — спросил Ник. Он глубоко выдохнул. — О Боже, Гарри.
Девчонка подняла один из своих оксфордов[1], и лягнула меня в голень. Попала, и достаточно больно, чтобы заставить меня подскочить. Выглядела она как мечта любого родителя, будучи возрастом в восемь или девять лет, с ямочками на щеках и собранными в два хвостика тёмными волосами… несмотря на испачканную уличной грязью школьную форму. И у неё были сильные ноги.
Я получше перехватил девчонку, и снова оторвал её от земли, пока она продолжала изворачиваться и извиваться.
— Ай. Да не дёргайся ты.
— Опусти меня, каланча, — ответила она, повернувшись, чтобы злобно взглянуть на меня, а потом снова начала лягаться.
— Слушай внимательно, Гарри, — сказал Ник. — Тебе надо отпустить девчонку немедленно, и уходить прочь.
— Чего? — сказал я. — Ник, Асторы же дадут нам двадцать пять тысяч за её возвращение до девяти вечера.
— У меня для тебя плохие новости, Гарри. Они нам ничего не заплатят.
Я вздрогнул.
— Ох. Может, мне тогда просто оставить её в ближайшем участке.
— Это ещё не все плохие новости. Родители объявили, что девчонка была похищена. И на полицейской волне по всему Полицейскому Управлению Чикаго распространяются описания двух людей — угадай, кому они соответствуют.
— Микки и Дональду?
— Хах, — сказал ник. Я услышал, как он щёлкнул зажигалкой, и затянулся. — Размечтался.
— Полагаю, для Мистера и Миссис Надменность более постыдно, что их дочка сбежала, чем то, что её похитили.
— Чёрт. Да похищенный ребёнок ещё не один месяц даст им повод для разговоров на их вечеринках. И заставит их выглядеть более богатыми и знаменитыми, чем их друзья. Конечно, мы-то будем в тюрьме, но разве это важно?
— Они сами к нам пришли, — возразил я.
— Но расскажут они всё иначе.
— Чёрт побери, — сказал я.
— Если тебя поймают вместе с ней, то проблемы могут быть у нас обоих. У Асторов есть связи. Бросай девчонку, и возвращайся домой. Ты там уже всю ночь бродишь.
— Нет, Ник, — сказал я. — Я так не могу.
— Пусть её парни в синем вернут. Это и меня, и тебя избавит от проблем.
— Я на Северном Проспекте, и уже ночь. Я не оставлю девятилетнюю девочку здесь одну-одинёшеньку.
— Десять, — в ярости крикнула девочка. — Мне десять, бесчувственное ты ничтожество! — Она принялась ещё лягаться, а я держал себя более-менее в удалении от её ног.
— Какой милый у неё голосок. Просто отпусти её, Гарри, если преступники её найдут, то они сами виноваты.
— Ник.
— Ох, черт побери, Гарри. Опять ты за свою нравственность уцепился.
Я улыбнулся, но улыбка была натянутой, а нутро у меня пенилось от гнева:
— Слушай, мы что-нибудь придумаем. Просто приезжай сюда, и забери нас.
— А с твоей машиной что случилось?
— Сломалась сегодня, после обеда.
— Опять? А как насчёт метро[2]?
— Я на мели. Ник, мне надо, чтобы кто-то меня подбросил. Я не могу вернуться с ней в офис пешком, но и не хочу стоять здесь, в общественном таксофоне, и насильно её удерживать. Так что приезжай, и забери нас.
— Не хочу провести время в обезьяннике просто потому, что ты не можешь унять свою совесть, Гарри.
— А что насчёт твоей совести? — огрызнулся я. Ник мог болтать всё что угодно. Но когда доходило до дела, он тоже мог оставить девчонку одну в этой части города.
Ник прорычал что-то, прозвучавшее похожим на ругательство, затем сказал:
— Ладно, хрен с тобой. Но я не могу легко пересечь реку, так что буду на той стороне моста. Тебе всего лишь надо пересечь с ней мост, и не попадаться никому на глаза. Полицейские патрули в этой части города будут тебя искать. Полчаса. Если тебя там не будет, ждать я не собираюсь. Места там неспокойные.
— Верь в меня, приятель. Я буду там.
Мы повесили трубки, не попрощавшись.
— Ладно, малышка, — сказал я. — Перестань меня пинать, и давай-ка поговорим.
— К чёрту тебя, мистер, — крикнула она. — Отпусти меня, пока я тебе ногу не сломала.
Я вздрогнул от визгливой ноты, которую взял её голос, и отошёл от телефона, наполовину таща, наполовину неся её с собой, и нервно оглядываясь по сторонам. Ещё не хватало, чтобы какие-то добропорядочные горожане побежали ребёнку на помощь.
Улицы были пусты, опускающаяся тьма быстро заполняла промежутки, остававшиеся в тех местах, где уличные фонари были разбиты. В окнах горел свет, но никто не вышел в ответ на крики девчонки. В таких районах люди закрывали на всё глаза, и не вмешивались.
Ах, Чикаго. Как можно не любить большие, расползшиеся американские города. Разве современная жизнь не сказка? Я вполне мог бы быть настоящим извращенцем, а не иметь подходящую под него внешность — и никто бы ничего не сделал.
От этой мысли меня слегка замутило.
— Слушай. Я знаю, сейчас ты злишься, но поверь мне, я делаю для тебя как лучше.
Она перестала лягаться, и зыркнула на меня:
— Откуда тебе знать, как для меня лучше?
— Я старше тебя. Мудрее.
— Тогда почему ты одет в этот плащ?
Я опустил взгляд на мой большой чёрный дастер[3], с его тяжёлой пелериной и длинными складками парусины, болтавшимися вокруг моего весьма тощего тела.
— А что с ним не так?
— Ему самое место на съёмочной площадке «Эль Дорадо», — огрызнулась она. — Ты кого там собираешься играть, Ичабода Крейна или Ковбоя Мальборо?
Я фыркнул:
— Я — волшебник.
Она одарила меня скептическим взглядом, который бывает только у детей, которые недавно пережили отрезвляющую травму — выяснили, что Санта Клауса не существует. (Ирония в том, что он как раз существует… но не может работать в том масштабе, благодаря которому когда-то люди в него верили. Опять же — современная жизнь.)
— Это что, шутка, — сказала она.
— Но я же тебя нашёл, верно?
Она хмуро глянула на меня:
— Как именно ты меня нашёл? Я думала, что нашла идеальное укрытие.
Я продолжил идти в сторону моста:
— Оно бы и было таковым, где-то в течение десяти минут. А потом тот мусорный контейнер наполнился бы крысами, ищущими чем бы подкрепиться.
Лицо девчонки слегка позеленело:
— Крысы?
Я кивнул. Может, если повезёт, мне удастся расположить девчонку к себе.
— Хорошо, что у твоей матери была в сумочке твоя расчёска. Я смог забрать с неё пару волос.
— И?
Я вздохнул:
— И я использовал немного томатургии, и она привела меня прямо к тебе. Большую часть пусти пришлось проделать пешком, но — прямо к тебе.
— Тома…чего?
Уж лучше вопросы, чем лягание. Я продолжал отвечать. Чёрт, да мне нравилось отвечать на вопросы о магии. Может, дело в профессиональной гордости.
— Томатургия. Ритуальная магия. Создаёшь символические связи между реальными людьми, местами, или событиями, и представляющими их моделями. Затем вкладываешь немного энергии, чтобы что-то случилось в малом масштабе, и что-то происходит и в большом масштабе…
Как только я отвлёкся, отвечая на её вопрос, девчонка наклонила голову, и укусила меня за кисть.
Я заорал что-то, что, наверное, не следовало говорить в присутствии ребёнка, и отдёрнул руку. Девчонка упала на землю, ловкая как обезьяна, и бросилась к мосту. Я встряхнул кистью, зарычал на себя, и побежал следом за ней. Она была быстрой, хвостики вились за ней следом, ботинки и изгвазданные гольфы так и мелькали.
До моста — это было древнее, двухполосное сооружение, аркой пересекавшее реку Чикаго — она добралась первой, и выбежала на него.
— Стой! — крикнул я вслед. — Не надо! — Она не знала этот город так, как его знал я.
— Лошара, — весело крикнула она в ответ. И продолжила бежать.
Ну, до тех пор, пока большая, эластичная, волосатая рука не выползла из-под канализационного люка на вершине моста, и не обхватила своими скользкими пальцами одну из её щиколоток. Девчонка заорала от внезапного ужаса, повалилась вперёд на асфальт, ссаживая кожу на обеих коленках. В свете немногих ещё работавших уличных фонарей кровь на её гольфах блеснула тёмными пятнами.
Матерясь себе под нос, я побежал к ней по мосту, напрягая лёгкие. Рука сжалась крепче, и потащила девчонку обратно к люку. Мне был слышен низкий, рычащий смех, доносившейся из тьмы, клубившейся в люке, что вёл к фундаменту моста.
Девочка закричала:
— Что это, что это, пусти!
— Малышка! — крикнул я. Подбежав к люку, я прыгнул, и как можно сильнее приземлился на волосатую руку, прямо на запястье, обоими каблуками моих туристических ботинок, вгоняя их в грязную плоть.
Из люка донёсся рёв, и хватка пальцев ослабла. Девочка вывернула ногу, и хотя это стоило ей одного из её дорогих оксфордов и одного гольфа, она с хныканьем вырвалась из чужой хватки. Я подхватил её, и попятился обратно, повернувшись, чтобы всё время быть к люку лицом.
Этот тролль не должен был иметь способность протиснуться через настолько маленький люк — но он смог. Сначала наружу показалась та грязная рука, за ней — бугристое надплечье, а потом неправильной формы голова и омерзительное лицо. Тролль посмотрел на меня, и зарычал, без особых усилий вытягивая себя рывками из люка, будто был резиновый — и в конце концов встал на мосту между мной и дальней стороной реки подобно какому-то профессиональному реслеру, ставшему жертвой пластического хирурга-недоучки. В одной руке он держал тесак примерно двух футов в длину, с костяной рукояткой и подозрительного вида коричневыми пятнами.
— Гарри Дрезден, — пророкотал тролль. — Волшебник лишить Гогоса его законной добыча. — Он махнул тесаком влево и вправо. Лезвие с лёгким свистом рассекло воздух.
Я поднял голову, и сжал челюсти. Никогда нельзя показывать троллю, что ты его боишься.
— Ты о чём, Гогос? Ты не хуже меня знаешь, что смертных уже трогать нельзя. Неписаные Законы это утвердили.
На лице тролля расплылась воистину отвратительная плотоядная улыбка:
— Непослушные дети, — пророкотал он. — Непослушные дети ещё мои. — Он прищурился, и его глаза начали гореть злым голодом. — Дай! Сейчас же! — Тролль сделал несколько шагов в мою сторону, набирая инерцию.
Я поднял правую ладонь, сделал небольшое усилие воли, и серебряное кольцо на моём безымянном пальце внезапно засияло ясным, прохладным светом, ярче окружавшего нас освещения.
— Закон джунглей, Гогос, — произнёс я спокойным голосом. — Выживает сильнейший. Ещё шаг, и окажешься прямо в категории «слишком тупой, чтобы жить».
Тролль заворчал, не останавливаясь, и занёс один из своих мясистых кулаков.
— Подумай получше, порождение тьмы, — огрызнулся я. Свет, лившийся из моего кольца, приобрёл адский, почти ядерный оттенок. — Ещё шаг, и ты испаришься.
Тролль неуклюже затормозил, и его резиново-склизкие губы расступились, обнажив зловонные клыки:
— Нет, — прорычал он. По его клыкам потекла слюна, капая на асфальт, пока тролль глядел на девчонку. — Она моя. Волшебник не может вмешиваться.
— Неужели? — осведомился я. — Смотри, как это делается. — И с этим я опустил руку (и лютый серебряный свет вместе с ней), как можно более презрительно ухмыльнулся троллю, развернулся, красиво взмахнув полами моего тёмного дастера, и длинными, уверенными шагами двинулся обратно к Северному Проспекту. Девочка глядела мне через плечо, широко раскрыв глаза.
— Он идёт за нами? — тихо спросил я.
Она моргнула, глядя на тролля, потом поглядела на меня.
— Эм, нет. Просто пялится на тебя.
— Окей. Если начнёт идти сюда, дай мне знать.
— Чтобы ты его превратил в пар? — спросила она нестойким голосом.
— Чёрт, да нет, конечно же. Чтобы мы могли бежать.
— А как же…? — Она коснулась кольца на моей руке.
— Я солгал, малышка.
— Чего!?
— Я солгал, — повторил я. — Я плохо лгу, но тролли не особо умны. Кольцо просто светилось — но он на это купился, и это самое главное.
— Ты же вроде говорил, что ты — волшебник, — обвинила она меня.
— Так и есть, — раздражённо ответил я. — Волшебник, который ещё до завтрака был на спиритическом сеансе, перешедшим в экзорцизм. А потом мне пришлось найти два обручальных кольца и ключи от машины, а потом весь остаток дня бегать за тобой. Я на нуле.
— Ты не смог бы эту… эту тварь взорвать?
— Это тролль. Конечно же смог бы, — весело сказал я. — Если бы я не был так измотан, и если бы я смог сосредоточиться на срок, достаточный, чтобы не взорвать себя вместе с ним. Я плохо целюсь, когда такой усталый.
Мы дошли до края моста, и, как я надеялся, территории Гогоса. Я начал опускать девочку на асфальт. Она была слишком большой, чтобы носить её. Затем я увидел, что одна из её ног висит босой, а на её коленках собирается тёмная запёкшаяся кровь. Я вздохнул, и пошёл по Северному Авеню. Если я смогу пройти вдоль квартала до следующего моста, пересечь его, и добраться обратно вдоль другого квартала за полчаса, то всё ещё смогу встретить Ника на той стороне.
— Как твоя нога? — спросил я.
Она пожала плечами, хотя на её лице отражалась боль:
— Наверное неплохо. Эта штука была настоящей?
— Ещё как, — сказал я.
— Но это был… это же не…
— Человек, — подсказал я. — Нет. Но чёрт побери, малышка. Многие из тех, кого я знаю, на самом деле не люди. Банди, Мэнсон[4], другие животные. Прямо здесь, в Чикаго, есть Варгасси, работающие из Маленькой Италии, ямайские группировки, другие. Животные. Мир ими полнится.
Девочка шмыгнула носом. Я глянул на её лицо. Она выглядела печальной, и слишком мудрой для своих лет. Моё сердце смягчилось.
— Я знаю, — сказала она. — Мои родители тоже немного такие. Они на самом деле не думают ни о ком другом. Только о себе. Даже друг о друге… за исключением того, что они могут друг для друга сделать. А я — не какая-то игрушка, которую можно держать в шкафу, и вытаскивать при визите гостей, чтобы я могла быть красивее и идеальнее их собственных игрушек. А в остальное время я им только мешаю.