Хелен договорилась приехать к Клайву и Джун в семь – к тому времени они уже поужинают и успеют прибраться. Семья брата не из тех, кто любит принимать гостей посреди недели, и, подведя их однажды, Хелен не хотела снова нарушать их привычный распорядок дня.

Как всегда, дом в Ширли – постройки 1930-х годов, в десяти минутах езды от центра Кройдона – был полностью готов для приема гостей любого статуса, вплоть до королевской семьи. Хелен подумала, что единственный способ поддерживать такой идеальный порядок – каждый день убирать и без того безупречно опрятные комнаты. Джун не поленилась бы протереть сверкающие чистотой окна или выбить ковер, на который не ступала нога человека.

Клайв точно не мог стать причиной маниакального пристрастия к гигиене: с того времени, что они росли вместе, Хелен помнила, что он совершенно равнодушен к окружающему, отчасти из-за близорукости, но в основном в силу банального отсутствия интереса. Внимание брата всегда было сосредоточено на чем-нибудь находящемся у него прямо перед носом, например на коллекции марок, внутренностях часов или детекторного радиоприемника.

Разделенные восьмилетней разницей в возрасте, повзрослев, они сблизились, возможно, благодаря общему стремлению не строить отношения по образцу лишенного любви брака родителей. Пылающей ярости и ледяному, скрывающему боль молчанию Клайв и Джун предпочли обмен придирками и упреками, которые никогда не перерастали в настоящую ссору. Они прожили в полном согласии почти двадцать лет. Хелен решила, что это связано с четким разграничением сфер ответственности и умением не вторгаться в чужие. Клайв занимался оплатой счетов, уходом за машинами, финансами, газоном и ремонтом. Джун взяла на себя готовку, магазины, уборку, стирку, Лорейн и клумбы. Деньгами с подработки в парфюмерном отделе “Алдерс” она распоряжалась самостоятельно. Родители Хелен и Клайва распределяли обязанности примерно так же, но в их механизме семейных отношений не хватало обеспечивающей бесперебойную работу смазки из взаимной благодарности и привязанности. Хелен не часто задумывалась о супружеских конфликтах, разве что изредка, лежа без сна в тревожные предрассветные часы.

Дверь открыл Клайв, держа в руках новую игрушку – видеокамеру. При виде направленного на нее объектива Хелен инстинктивно прикрыла лицо ладонями, но поняла, что ведет себя глупо, тем более что ее изображение уже попало на пленку, и, смирившись, улыбнулась голливудской улыбкой и помахала в камеру рукой, после чего направилась на кухню, где Джун на всякий случай протирала идеально чистые поверхности.

– Новое хобби, – сказала она вместо приветствия, наполняя чайник и ставя его на конфорку. Они никогда не обнимались и не целовались при встрече; любое физическое проявление близости казалось немыслимым. – В субботу решил поиздеваться над родителями. Видела бы ты лицо вашего отца.

– Это “Адмира 8Ф”, – объяснил Клайв, следуя за Хелен на кухню и продолжая снимать. – Восьмимиллиметровая. Я теперь могу записывать все семейные события. Праздники, свадьбы, крестины. Хоть будет что вспомнить, когда состаримся и впадем в маразм.

– Говори за себя, – парировала Джун.

Хелен не стала говорить вслух, что важные события в их семье – большая редкость. Может быть, с появлением камеры это изменится.

– Как отметили? – спросила она, сняла пальто и перекинула его через спинку стула.

Джун тут же схватила его и унесла в шкаф под лестницей. Из ближайшей комнаты доносились звуки телепередачи “Удвой доход” – телевизор остался включенным, как бы напоминая о том, что приход гостьи их отвлек.

– Тихо-спокойно, нас было всего пятеро. Поужинали, поиграли в карты. Думаю, Лорейн понравилось. Трудно сказать наверняка – подростки никогда ничего не говорят.

Чайник засвистел, хозяйка дома насыпала в желтый фарфоровый чайничек немного листьев и залила водой, которая булькала и выплескивалась из широкого носика. Из жестяного контейнера Джун достала порядком заветренный кусок праздничного торта и переложила его на тарелку.

– Вот, приберегла для тебя, – сказала она. – Кстати…

Она вышла из кухни и вскоре вернулась с флаконом духов от “Живанши” с надписью: “Образец. Не для продажи”. Он был практически пустой, на дне плескались остатки янтарной жидкости – трофей с работы. Как только духи начинали заканчиваться, флакон заменяли, а остатки сотрудники магазина забирали себе.

– Кажется, это фирменный аромат Одри Хепбёрн, – похвасталась Джун. – Правда, для меня слишком тяжелый.

– Спасибо, – сказала Хелен, открывая флакон и принюхиваясь к стеклянной пробке. Можно ли считать комплиментом, когда тебе говорят, что тяжелый аромат тебе в самый раз, – Хелен не была уверена. Тем не менее уже не в первый раз она становилась обладательницей образцов, которые, по мнению Джун, были чересчур “тяжелыми” или “мускусными”.

– А где Лорейн? – спросила Хелен, приступая к торту. – У меня для нее подарок. Лучше поздно, чем никогда, – добавила она и похлопала по стоящему рядом пакету, в котором, судя по размеру, находилась пластинка.

Ей потребовалось немалое мужество, чтобы проникнуть в чуждый ей мир музыкального магазина, где она чувствовала себя не в своей тарелке, будучи по меньшей мере на пятнадцать лет старше остальных покупателей. Возле стеллажей толпились подростки, которые по двое втискивались в кабинки с проигрывателями, пробуя новинки, и обращались друг к другу громкими уверенными голосами. Хелен ловила на себе их взгляды и понимала, что они презирают ее, пусть и не в такой степени, как поколение своих родителей, но все же видят в ней консерватора, необратимо застрявшего в прошлом и не достойного уважения.

Она подошла к прилавку, за которым сидел, дымя сигаретой и перелистывая страницы “Мелоди Мейкер”, хозяин магазина. По счастью, он был старше ее, если верить морщинам на лице и сальным, пожелтевшим от никотина усам.

– Я ищу подарок для шестнадцатилетней девочки. Можете что-нибудь посоветовать?

– Смотря чем она увлекается, – ответил он, с прищуром глядя на нее сквозь дым.

– Честно говоря, я не знаю, – медленно проговорила Хелен.

– “Битлов” берите, не прогадаете, – сказал он, усмехнувшись.

– А какие еще есть варианты? – спросила Хелен, вспомнив случай, который произошел в апреле прошлого года.

После долгих слезных уговоров Лорейн разрешили пойти с подругой Венди в Фэрфилд-холл, где “Битлз” играли на разогреве. Это был первый в ее жизни концерт, и Джун боялась ее отпускать, представляя себе полный буйных дебоширов зал.

Поддержка этой авантюры пришла с неожиданной стороны. В обязанности Клайва, как служащего нового бюро по размещению офисов на Чансери-Лейн, входило рассказывать о преимуществах Кройдона предприятиям, желающим переехать из Лондона, однако достопримечательностей в районе было немного. Он настаивал на том, что Фэрфилд-холл не какая-нибудь дыра, а вполне респектабельная площадка уровня Королевского фестивального зала, и кройдонцам крупно повезло. Таким образом, гражданская гордость отца сыграла дочери на руку.

Лорейн была в восторге, подруги часами взволнованно обсуждали наряды и прически для предстоящего события. Это был лучший вечер в ее жизни – Джордж Харрисон точно-точно смотрел прямо на нее! – до тех пор, пока во время десятиминутной поездки домой на автобусе пьяный мужчина не сунул ей под юбку руку, когда она потянулась к колокольчику, чтобы сообщить водителю об остановке. Она отшатнулась от него, выронив драгоценный корешок от билета – единственное в своем роде сокровище. Лорейн вернулась домой в истерике, и с тех пор концерты, посиделки с друзьями и поездки на автобусе с наступлением темноты были под запретом. Хелен казалось немного несправедливым, что репутация музыкантов пострадала из-за этого неприятного события, но с тех пор Джун каждый раз закатывала глаза, стоило упомянуть в ее присутствии “Битлз”. В конце концов по наводке хозяина музыкального магазина она выбрала новый альбом группы “Холлиз”, который Лорейн, скорее всего, еще не успела купить. Пятеро молодых людей на обложке выглядели довольно безобидно: воротнички, галстуки и скорее неловкие, чем ослепительные улыбки. Такие вряд ли вызовут неодобрение родителей.

Прежде чем завернуть пластинку в подарочную обертку, Хелен прослушала ее от начала до конца, – отчасти чтобы проверить качество записи, а заодно из любопытства. Все было точно так же, как и в эксперименте с “крикунами”, как называл их Гил. Долгожданный момент прозрения, когда она услышит и почувствует в этих простых веселых мелодиях и успокаивающих гармониях нечто такое, что всколыхнет ее душу, так и не наступил. В тридцать четыре года Хелен была глуха к призыву сбросить оковы.

Она даже попробовала подрыгаться, имитируя странные беспорядочные телодвижения, которые пришли на смену отточенным танцам ее поколения, в надежде, что ее восприятие изменится. Ей всегда казалось, будто чувство неловкости возникает только тогда, когда есть свидетели, пока не увидела в зеркале над камином свои нелепые извивания. В комнате вдруг оказалось две Хелен: одна танцевала, а другая с ужасом наблюдала. Если бы молодежь понимала, как комично смотрятся эти ужимки, они бы точно бросили это дело, но их восторженные лица не выражали подобного рода сомнений.

Она вспомнила уроки танцев мисс Джем Муфле в Найтсбридже после войны. Дорога из Луишема занимала больше часа на поезде и автобусе, к тому же эти занятия были весьма обременительны для семейного бюджета, но мать настояла на своем. В воспоминаниях всплыли затхлый запах зала, салунное бренчание старого пианино, ощущение влажной ладони на пояснице, когда они с краснощеким подростком из простой районной школы спотыкались на квикстепе или фокстроте, стараясь не смотреть друг другу в глаза. “Через поколение, – думала она, – эти танцы будут считаться чопорными и канут в лету, как кадриль и котильон”.

– Лорейн! – крикнул Клайв с нижней ступеньки лестницы. – Тетя Хелен пришла. Спускайся поздороваться.

Вскоре послышался мягкий стук босых пяток по ковру, и на кухне появилась Лорейн. Она была одета не по-домашнему: бледно-голубое мини-платье и белый кардиган, открывающий тонкие запястья. Волосы были уложены в надежно закрепленную лаком прическу – укороченную версию шлема, как у мамы, с жесткими волнами. На бледном лице выделялись подведенные черными стрелками глаза.

– Ну привет! С прошедшим днем рождения! – воскликнула Хелен, воспользовавшись возможностью, чтобы отложить засохший торт, привстала и передала ей через стол подарок.

– Спасибо, – ответила Лорейн, на мгновение оживившись, и принялась ковырять подарочную бумагу обгрызенными ногтями.

– Ты так эффектно выглядишь! Куда-то собралась? – спросила Хелен.

Лорейн покачала головой:

– Да нет, просто примеряю новый образ.

– Лорейн не любит выходить из дома, – вмешалась Джун, доливая себе в чашку остатки заварки. – Она у нас домоседка.

– Вообще-то люблю, – без нажима поправила ее дочь.

– Ну-ну, – настаивала Джун, размешав сахар в чае и постукивая ложкой по ободку чашки, словно звоня в маленький колокольчик. – Себя-то не обманывай.

Хелен не успела ответить, как племянница прошептала слова благодарности, наконец покончив с оберточной бумагой.

– Хоть спасибо скажи, – сказала мать, закатывая глаза.

– Она только что сказала, – запротестовала Хелен.

– Ага, себе под нос, – съязвила Джун.

– Спа-си-бо! – вдруг огласил кухню громкий голос Лорейн.

Хелен почувствовала, как девочка оцепенела от ужаса, когда оба родителя посмотрели на нее в упор.

– Это что еще за грубости? Немедленно извинись перед тетей Хелен!

– Не нужно, – примирительно ответила Хелен. – Я ее и в первый раз услышала.

На напудренных щеках девочки проступила краснота. Она одарила тетю еле заметной благодарной улыбкой.

– Честно говоря, не знаю, что это за группа, – продолжила Хелен, стараясь вернуть разговор в безопасное русло. – Мне ее мужчина в магазине посоветовал.

Лорейн кивнула.

– Хорошая группа. Можно, я пойду наверху послушаю? – спросила она, обращаясь к стене прямо посередине между хмурыми лицами родителей. – Я не громко.

– Ладно, ступай, – ответила Джун. – Но громко не включай.

Лорейн открыла было рот, но осеклась и выскочила из кухни. Через минуту раздался щелчок – закрылась дверь спальни, – затем оглушающий взрыв музыки, и наступила тишина.

– Не знаю, что на нее нашло. Видишь, с чем мне приходится иметь дело? – обратилась Джун к Хелен, которая тряслась в беззвучном смехе.

– Я видела только восхитительную молодую девушку.

– Я стараюсь держаться от них подальше, – сказал Клайв так, будто отстраненность от семейной жизни – это хорошо.

Он стоял, расставив ноги, – может быть, чтобы противостоять постоянным нападкам женской воли.

– Что мне с ней делать, ума не приложу, – продолжала Джун, собирая чайные чашки и опуская их в таз с мыльной водой. – Всегда была такой хорошей девочкой, с ней не было никаких хлопот. – Она принялась с усилием натирать чашки пластмассовой щеткой, разбрызгивая мыльные капли. – Помнишь, как мне приходилось каждый день забинтовывать ей пальцы на ногах, чтобы исправить кривизну? Она покорно лежала солдатиком и ни разу не пикнула!

– Ей тогда всего года два было! – засмеялась Хелен, взяв кухонное полотенце, чтобы помочь с уборкой. – Ясное дело, что так будет не всегда.

По ее мнению, Лорейн по-прежнему была послушной девочкой, просто Джун невозможно угодить.

– Ты видишь далеко не все. Она больше не похожа на себя. Целыми днями валяется на кровати и слушает музыку! Ничего не хочет делать, никуда не ходит. И водится с какой-то подозрительной компанией.

– Правда? – очнулся Клайв, услышав последнее обвинение. – Я не замечал.

– А ты вообще ничего не замечаешь!

– Может, я попробую с ней поговорить? – спросила Хелен. – Когда мне было шестнадцать, мне далеко не всегда хотелось разговаривать с матерью. Да и сейчас не хочется, – добавила она, рассудив, что Джун вряд ли польстит сравнение со свекровью.

Джун с характерным щелчком стянула резиновые перчатки.

– Давай, если тебе не сложно. Я не могу до нее достучаться. Раньше она была такой хорошей девочкой.

“Она и сейчас хорошая, – подумала Хелен, – просто уже не совсем девочка, в этом и заключается проблема”.

В девять часов Хелен оставила Клайва и Джун заниматься привычными вечерними делами – сидеть перед телевизором и пить чай с крекерами “Ритц” – и поднялась наверх. Лорейн лежала на кровати, теребя пушистые ворсинки махрового покрывала, и слушала транзисторный радиоприемник, прижав его к одному уху. Ее комната в нежно-розовых тонах почти не изменилась с тех пор, как она была ребенком, но в ней появилось несколько признаков того, что теперь здесь живет подросток. Рядом с миниатюрными фарфоровыми зверушками на комоде, служившем прикроватным столиком, лежала косметичка с высыпавшимися из нее богатствами: лаком для ногтей, губной помадой и пудрой. Плюшевый мишка, на котором было вышито “Лорейн Шейла Хансфорд, 7 фунтов 3 унции, 18 апреля 1948 года”, висел на стене над кроватью рядом с вырезанными из журнала “Фэбьюлос” фотографиями Джорджа Харрисона и группы “Бич Бойз”.

На зеркале-псише с одной стороны болтались веревочки с пластиковыми бусинами, кораллами и искусственным жемчугом, а с другой – кукла-марионетка в виде мула из популярного детского телешоу. Угол, в котором раньше стоял кукольный домик, теперь занимал проигрыватель, водруженный на столик-алтарь; вокруг, будто подношения, лежали пластинки, а над всей этой конструкцией висели иконы – постеры из журналов.

Лорейн выключила радио и подтянула ноги, освобождая Хелен место на кровати рядом с плюшевыми игрушками и куклой викторианской эпохи с остекленевшим взглядом.

– Похвастаешься другими подарками?

Хелен знала, что Лорейн давно мечтала о паре туфель из бутика “Анелло и Давид” – они обсуждали их, когда виделись в прошлый раз. Она хотела именно голубовато-серые в стиле Мэри Джейн, причем ей было очень важно получить их раньше Венди.

Лорейн протянула ей худенькое запястье, на котором свободно болтались золотые часы.

– Вот, от мамы и папы, – проговорила она с промелькнувшими в голосе нотками разочарования.

– Как мило, – тем же тоном ответила Хелен. – Прости, что не попала к тебе на праздник, – добавила она, усаживаясь поудобнее, чтобы подоконник не впивался в спину.

– Ты ничего такого не пропустила.

– Я уверена, бабушка с дедушкой были ужасно рады тебя видеть. Они так редко выходят из дома.

– Не понимаю почему. Им-то ничто не мешает.

– А ты чувствуешь, что кто-то или что-то мешает тебе делать то, к чему у тебя лежит душа? – мягко спросила Хелен. Ей очень не хотелось разжигать конфликт между поколениями, но Джун сама попросила вмешаться.

– Нет, – настороженно ответила Лорейн. – То есть да. Не знаю! Я каждый день хожу в школу, этого достаточно.

– И как успехи? – Хелен вспомнила, что Клайв предложил Лорейн поехать летом в Кройдон на курсы секретарей, и она согласилась. Раньше она мечтала заняться парикмахерским искусством, но родители почему-то запретили.

Девочка поморщилась:

– Нормально в принципе, но я жду не дождусь выпускного.

– Представляю, – сказала Хелен с улыбкой.

– Математика – просто жуть.

– А потом в колледж на секретаря?

Лорейн бесстрастно кивнула.

– С машинописью и стенографией я справлюсь. Но бухгалтерский учет! Это ведь та же математика! – воскликнула Лорейн и сделала вид, будто ее тошнит.

– Навыки полезные в любом случае. Компаниям хорошие секретари всегда нужны. Надо же с чего-то начинать… – Хелен вдруг осознала, что говорит с невыносимым самодовольством, точь-в-точь как Клайв, и тут же переключилась. – А чем еще тебе хотелось бы заниматься?

Лорейн заметно повеселела.

– Было бы здорово поступить в художественный колледж. – Лорейн не стала добавлять “как ты”, но явно это подразумевала, и Хелен стало очень приятно. Во всех значимых сферах жизни она была тем, кого обучают, и только в лице племянницы нашла человека, который хотел на нее равняться.

– Ух ты, я не знала! Могу помочь тебе, если хочешь.

Хелен ни разу не видела, чтобы в доме висели картины или рисунки Лорейн, даже детские каракули. Джун никогда не пришло бы в голову повесить их на стены – слишком вызывающе, к тому же испортит интерьер.

– Обожаю рисование, это мой любимый школьный предмет, – призналась Лорейн. – Но мама с папой говорят, что на этом карьеру не построишь, – договорила она и замолчала, стараясь успокоить сбившееся дыхание.

“Не сомневаюсь”, – подумала Хелен, но вместо этого сказала:

– Покажешь мне свои рисунки?

Лорейн перекатилась на живот, пошарила под кроватью, достала запрятанный подальше альбом формата А3 и передала его тете.

– Там ерунда по большей части.

– Я уверена, что это не так, – ответила Хелен.

Альбом был заполнен лишь наполовину, но среди набросков попадались неожиданно уверенные и смелые работы пастелью, казалось совершенно не соответствующие робкому характеру Лорейн. Она явно не боялась заполнять пространство яркими красками.

– Мне очень нравится, – заключила Хелен, долистав до конца. Основу большинства сюжетов составляли привычные вещи: автопортреты, вид из окна, гора обуви, стул. У Хелен мелькнула мысль: “Затворническое искусство”. – Продолжай практиковаться; это то же самое, что осваивать музыкальный инструмент. Бери альбом с собой в школу, выходи в обеденный перерыв, ищи скамейку, садись и рисуй все, что видишь перед глазами. Деревья, здания, людей на автобусной остановке – что угодно.

Хелен вдруг поняла, что не делала этого с тех пор, как окончила колледж. Как будто, устроившись на работу учителем, она в одночасье смирилась с мнением окружающих: она никогда не была и не станет художницей. Ей вдруг захотелось снова взяться за карандаш и вернуть утраченную привычку к наблюдению и выстраиванию композиции.

– Я буду чувствовать себя круглой дурой, – рассмеялась Лорейн. – Все будут смотреть, спрашивать, что я рисую.

– Да какая разница, кто и что о тебе подумает? – возразила Хелен.

По лицу Лорейн стало ясно: эти тревожные мысли пронизывают ее существование.

– Как там дела у твоей подруги, Венди кажется? – перевела тему Хелен, рассудив, что, пожалуй, на сегодня советов достаточно. – Часто вы с ней видитесь?

Лорейн покачала головой:

– У нее новый парень, она все время с ним.

– Ох, это очень обидно. – На мгновение Хелен возмутилась поведением Венди, но затем осознала, что она, взрослая женщина тридцати четырех лет, относится к племяннице ничуть не лучше. – А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

– Да как-то непонятно…

Поскольку однозначно отрицательного ответа не последовало, Хелен терпеливо ждала продолжения – этому приему она научилась у Гила. Он мастерски вытягивал у людей их секреты благодаря умению бесконечно долго хранить молчание, не проявляя видимого беспокойства.

Лорейн сдалась быстрее.

– Я познакомилась с одним мальчиком на пасхальных каникулах в христианском лагере, – призналась она. – Но он живет в Манчестере.

– Жалко, – ответила Хелен, подумав, что даже Джун наверняка одобрила бы такие отношения.

– Я ему писала, но он так и не ответил. – Лорейн пожала плечами. – Только маме с папой не говори, хорошо?

– Не буду, обещаю. – Хелен встала, одернув задравшуюся юбку. – Прости, мне уже пора. Я принесу тебе подходящий альбом, чтобы ты могла брать его с собой. И если ты действительно настроена серьезно, я узнаю про курсы рисования при Кройдонском политехническом университете. Уверена, что переключиться будет несложно.

Лорейн посмотрела на нее с недоверием:

– Родители не разрешат.

– Да брось, даже мои разрешили. Я поговорю с Клайвом.

Хелен жалела, что племяннице не достает бунтарского духа, каким славится ее поколение. Трудно представить себе, чтобы тех взбалмошных подростков из музыкального магазина беспокоило мнение родителей.

Она наклонилась и поцеловала Лорейн в щеку, прохладную и гладкую, как мел.

Уже стоя у двери, Хелен хотела сказать на прощание пару слов, но Лорейн уже повернулась на бок, спиной к ней, прижав к уху радиоприемник.