В понедельник утром Хелен решила, что пропустит спешно созванное совещание, на котором обсуждали случай Таппингов – тети и племянника, – поскольку у нее было занятие и к тому же ничто, кроме любопытства, не обязывало ее на нем присутствовать. Гил обещал рассказать все подробности позже. В Уэстбери-Парке существовала практика, согласно которой за лечение пациента полностью, за редким исключением, отвечал принимавший его старший врач-психиатр. Хелен стала свидетельницей возвращения Уильяма в мир, а потому искренне ему сочувствовала и хотела быть в курсе его адаптации. Как только утренняя смена кончилась, она на скорую руку прибралась и, бросив кисточки в раковину и забыв протереть столы – что было для нее совершенно нехарактерно, – поспешила в кабинет доктора Раддена. Не поняв истинной причины ее спешки, Гил затащил ее внутрь и прижал к закрытой двери, бормоча извинения за испорченные выходные.

– Ничего страшного, – ответила Хелен, слегка отстраняясь от него и косясь на незанавешенные высокие окна, выходящие на лужайку. – Расскажи, что было на совещании.

– Приятно отметить, что Лайонел чуть не лопнул от зависти. Он бы все отдал, лишь бы получить моего отшельника в свое распоряжение.

– Ну-ну, а что-нибудь кроме ваших детских разборок в песочнице обсудили? Узнали что-то новое?

– Практически ничего. От пожилой женщины в деменции трудно чего-то добиться, а ее племянник то ли не может, то ли не хочет говорить. Так что пока не получается составить полную картину их совместной жизни. Был ли он пленником или стал затворником по собственной воле? А она? Трудно сказать.

– Их дом не тянет на неприступную крепость, – сказала Хелен, вспоминая дыру в заборе и прогнившие оконные рамы. – Да и старушка на похитителя не похожа.

– Человека можно удерживать не только силой.

– Я всю ночь не спала – думала о нем. Он как будто сошел с картины Уильяма Блейка.

– Согласен, мне тоже так показалось. Но только из-за волос – на четвереньках он не ползал, по крайней мере, когда я до него добрался.

– По словам констебля, соседи не знали, что в доме живет мужчина.

Хелен подумала, что это до ужаса нелепо и компрометирует современный образ жизни, но потом вспомнила мистера Рафферти, о котором толком не знала, и обитателей других квартир, о которых не знала совсем ничего.

– В записях терапевта, по крайней мере, указан год рождения Уильяма, – 1927-й, а в последний раз он обращался к врачу еще перед войной – по поводу тонзиллита. Это все, что нам известно.

– Как поставить диагноз, если он не говорит?

– Хороший вопрос. Не уверен, что нужно ставить шизофрению. Может быть, он молчит по какой-то другой причине. К тому же я не готов выписывать ларгактил только ради того, чтобы облегчить жизнь медсестре.

– А что насчет тети?

– Я как раз собирался ее навестить. Пойдешь со мной?

– Конечно.

– Слушай, – сказал Гил, крепко сжав ее руку. – Прости, что так вышло в субботу.

– Не бери в голову. Как-нибудь в другой раз. Твои в порядке? Извини, что не спросила раньше.

Все эти приготовления к долгожданной встрече и последовавшее за ними разочарование как будто остались в прошлой жизни. Всего лишь эмоции, сменяющие друг друга.

– Машина вдребезги, но все обошлось.

Гил выскользнул из кабинета первым, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, и Хелен последовала за ним в гериатрическое отделение, где находились пациенты с деменцией. Они прошли мимо кабинета трудотерапии: там на деревянной скамье сидели мужчины и женщины, собирая шариковые ручки и бросая готовые изделия в ящик. Кто-то работал в бешеном темпе, быстро и ловко соединяя стержень, пружину, корпус и колпачок. Другие кропотливо копались, стараясь изо всех сил, но, несмотря на разницу в производительности, было видно, что все получают одинаковое удовольствие от царящей в помещении атмосферы сосредоточенности и усердия. В комнате отдыха по соседству четверо мужчин играли в криббедж. Один из них поднял голову и помахал Гилу рукой.

– Добрый день, доктор Радден, – поздоровался он.

– Добрый день, Джим, – ответил Гил, не сбавляя шага.

Ему хорошо удавалось запоминать имена и никогда не приходилось стоять, щелкая пальцами, пока в недрах памяти не отыщется нужное, или заполнять пустоту с помощью “молодой человек” и “уважаемая”.

В палате Луиза Таппинг сидела в постели, листая женский журнал и глядя куда угодно, только не на его страницы. Рядом с ней лежала сумочка из крокодиловой кожи. Похоже, она находила много интересного в неприятной для многих необходимости делить с кем-то пространство. Женщина с кровати напротив, до того спокойно смотревшая прямо перед собой, увидев Гила, вдруг оживилась и закричала, указывая на него пальцем: “Мой муж! Сестра! Мой муж пришел!”

Гил подставил стулья для себя и Хелен и задернул занавеску между пациентками. Из-за занавески продолжали раздаваться крики: “Сестра, сестра!”

– Вы врач? – спросила Луиза Таппинг. На ней был больничный халат и зеленый кардиган, который она надела накануне.

– Я доктор Радден, – объяснил Гил. – А это моя коллега, мисс Хансфорд.

– Быть может, вы потрудитесь объяснить, что с матушкой? Она будет спрашивать, почему я ее не навещаю.

– Я не знаю, что с вашей матерью. Честно говоря, я пришел узнать у вас насчет Уильяма.

Гил расслабленно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Хелен отметила, что на приемах он владеет собой безупречно.

– Уильям здесь?

– Да. Хотите с ним увидеться?

– Что ж, придется. Он крайне удивится, если я этого не сделаю.

– Вы очень близки, не так ли?

– О да! Он, право, очень хороший мальчик.

– Расскажите мне немного о нем. Уильям когда-нибудь выходит погулять?

– Ох, нет-нет. Он никогда наружу не выходит, разве что время от времени в сад.

– Почему?

– Он домосед, больше не любит выходить из дома.

– Когда вы говорите “больше” – это значит, что раньше Уильям выходил на улицу?

– Да, раньше выходил. Однажды лиса утащила курицу, он ее по всему двору гонял.

– Давно это было?

– В сорок четвертом.

– Потрясающе точный ответ.

– Я никогда этот день не забуду.

– А вы сами на улицу выходите?

– О да, еще как. Я хожу по магазинам, в банк, в библиотеку и за свет заплатить.

– Уильям умеет разговаривать?

– Разумеется, но он не так болтлив, как я.

– Что последнее он вам говорил?

– Ах, ужасные вещи, даже повторять не хочу.

– Значит, вчера вы поссорились, перед тем как приехала полиция?

– А что было вчера?

– Воскресенье.

– Сегодня понедельник?

– Да.

Луиза Таппинг разразилась приступом кашля, от которого у нее перехватило дыхание.

Гил дал ей пару минут прийти в себя, прежде чем продолжить.

– Соседи сказали, кто-то выбрасывал вещи из окон.

При упоминании о соседях старушка закатила глаза.

– Мы с ними не общаемся, – прохрипела она. – Они только въехали. Думаю, полиция подоспела, потому что они перекидывали через забор собачьи экскременты к нам на участок. Вот почему полиция приезжала.

Казалось, что разговор уходит все дальше и дальше от сути, но Гил обладал безграничным терпением.

– Вы с Уильямом поссорились?

– Ах, я бы не назвала это ссорой. Уильям просто разозлился из-за того, что я выкинула в компост его сороку. – Гил бросил взгляд на Хелен. Наконец-то картинка начинала вырисовываться. – Он положил ее в холодильник, но ведь нельзя хранить мертвую птицу в холодильнике, прямо между сыром и маслом.

– А зачем он ее туда положил?

– Полагаю, чтобы не испортилась.

– Получается, Уильям стал выкидывать вещи из окна, потому что разозлился из-за сороки?

– Одежду моей сестры Роуз. Хорошие, стоит отметить, вещички.

Гил обратился к Хелен:

– Хотите что-нибудь спросить?

У нее была куча вопросов, но она сомневалась, что Луиза – надежный источник информации. Многое из того, что говорила старушка, казалось бредом.

– Уильям умеет читать и писать?

– Само собой! У него такой аккуратный почерк. И он очень любит истории про путешествия. Особенно морские. Я их в библиотеке беру. А еще про птиц. Знаете, такие с картинками.

– Он специально отрастил такие длинные волосы и бороду?

– Специально или нет – не знаю. Просто не стригся. Не буду же я его брить – он взрослый мужчина.

Из всех разговоров, слышанных Хелен за время работы в Уэстбери-Парк, этот взволновал ее больше всего. Старушка отвечала с охотой, точно и довольно рассудительно, и все же за ее словами чудилось что-то тревожное, какой-то призрак разбитых человеческих судеб.

Они встали, собираясь проститься, но Луиза Таппинг вдруг схватила Хелен за руку и сжала с такой удивительной силой, что той ничего не оставалось, как сесть обратно.

– Меня сегодня отпустят домой?

– Нет, – ответил Гил. – У вас сильный кашель, нам нужно еще за вами понаблюдать.

– Вы приходили к моей матушке?

– Боюсь, что нет.

– А где Уильям?

– Он здесь.

– А кто же тогда остался дома?

– Никого.

Услышав это, старушка ахнула и снова разразилась приступом кашля.

– Нужно, чтобы кто-нибудь непременно был дома! Воры заберутся и все обчистят. Где моя коробочка? Куда вы дели мою коробочку?!

– Какую коробочку? – мягко проговорила Хелен, надеясь, что мисс Таппинг ослабит хватку.

– Коробочку с моими вещами! – Свободной рукой она рылась в сумочке, которая по-прежнему лежала у нее под боком, и вынимала носовые платки, пустые конверты, несколько пар очков и, наконец, связку ключей на шнурке. – Принесите ее мне. Этот, – Луиза показала тяжелый железный ключ в шесть дюймов длиной, – от ворот. А этот, – сказала она, указывая на ключ поменьше, – от входной двери.

В связке остался еще один маленький ключик, назначение которого старушка не потрудилась объяснить.

– Нет, слишком поздно! Они небось уже роются там в свое удовольствие!

Было больно смотреть, как быстро старушка довела себя до возбужденного состояния.

– Где лежит ваша коробка? – спросила Хелен, взяв ключи.

– О, она надежно спрятана! – с гордостью ответила Луиза. – Но воры искусны! – Старушка подозвала Хелен поближе и прошептала ей на ухо, обдав горячим дыханием: – В кладовке, в банке с мукой.

– Любопытно, как некоторые пациенты с деменцией зацикливаются на поисках своих матерей. Как потерявшиеся дети, – сказал Гил, когда они вышли из палаты и зашагали мимо кабинета трудотерапии и мужской комнаты отдыха, которую можно было легко узнать за милю по валившему из открытой двери табачному дыму. – Отцов ищут редко.

Хелен не стала проявлять чрезмерную эмпатию и развивать эту тему.

– А что насчет коробки и банки с мукой? – спросила она, зазвенев ключами на потрепанном шнурке.

– Я как раз хотел спросить, не сходишь ли ты на разведку, – ответил Гил. – Для меня это теперь затруднительно без машины.

– Думаешь, стоит? С точки зрения этики. Она и правда не скоро окажется дома.

– Сделаешь доброе дело, если эта коробка действительно существует. Я склонен считать, что это такое же заблуждение, как и сорока.

– Ты не веришь в историю с птицей?

Хелен показалось, что часть рассказа про сороку слишком странная для выдумки.

– Я верю в то, что Уильям прекрасно общается со своей тетей, в отличие от других людей. Интересно, станет ли он разговаривать с ней в моем присутствии. Пожалуй, имеет смысл проверить.

– Помнишь, она сказала, что Уильям последний раз выходил из дому в сорок четвертом? Двадцать лет назад! Как думаешь, это правда?

– У нее очевидные проблемы с памятью, но я бы не стал отмахиваться от этого эпизода. Кажется, она хорошо его запомнила.

– Бедняга, – сказала Хелен, покачав головой. – Какой странной, одинокой жизнью он жил.

– Давай выйдем в сад, хочу тебе кое-что показать.

В длинном коридоре, ветвившемся на боковые проходы, было прохладно. Здесь пахло резиной, средствами для дезинфекции и резкими уксусными парами паральдегида, но снаружи воздух, очищенный ночным ливнем, был теплым. Гил и Хелен шли по тропинке к огороду, бок о бок, но на профессионально почтительном расстоянии. На поле играли в футбол командами пять на пять. Хелен узнала одного из пациентов, который приходил к ней на утренние занятия по пятницам – Роланд, токарь, одетый в подобие спортивной формы: длинные белые шорты и ботинки с заклепками. На большинстве игроков были рубашки, брюки и спортивная обувь.

Хелен с любопытством отметила, что у них не получалось работать в команде: вместо того чтобы разойтись и передавать мяч друг другу, они гонялись за ним всей толпой. По краям поля сидели в сопровождении санитаров зрители в инвалидных колясках и с одеялами на коленях. Самоназванный судья носился туда-сюда, размахивая руками и свистя в свисток, но игроки не обращали на него внимания и действовали по своим правилам.

Со скамеек на террасе перед столовой открывался вид на ухоженные лужайки, цветущие вишневые деревья и отряд пациентов-садовников, пропалывавших клумбы с розами. Больничный кот по кличке Смоки терся о ножки деревянного стула, будто стараясь снять зуд – за ним наблюдал мужчина в солнцезащитных очках. Он был одет в клетчатую рубашку, вязаный свитер и фланелевые брюки, оголяющие щиколотку чуть больше положенного – явно трофеи из бюро находок, откуда обитатели больницы могли брать себе забытую кем-то одежду, если у них не было собственной. Темные волосы были коротко подстрижены, как у всех здравомыслящих мужчин, если только они не ставят своей целью досадить старшим или выразить свою политическую позицию; на бледных щеках виднелись царапины и порезы от неаккуратного бритья.

– Не узнаешь? – спросил Гил, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не услышал. Увидев удивленное лицо Хелен, он рассмеялся: – Визит парикмахера творит чудеса!

– Боже, – произнесла она, борясь с искушением обернуться и приглядеться получше. – Вот это преображение! Как будто он… – Она чуть было не сказала “нормальный”, но осеклась. – А он не сопротивлялся, когда его стригли?

– Нет, на удивление. По-моему, даже обрадовался. Но молча.

– Не боишься, что он сбежит?

Гил пожал плечами:

– Зачем? Он же не в тюрьме. К тому же тут его тетя.

– Непривычно ему, наверное, на свежем воздухе.

– Еще как. Мы подыскали ему очки с максимальным затемнением – глаза не могут сразу привыкнуть к яркому свету.

Вспомнив грязные окна и практически полностью окутанный мраком дом, в котором был заточен Уильям, Хелен, несмотря на жару, поежилась.