Хелен подошла к железным воротам и увидела, что корсет и шелковый халат все еще висят на дереве возле дома Таппингов. Вещи, которые достать было легче, исчезли с кустарников и зарослей, растущих вдоль дорожки перед домом, что, по ее мнению, было скорее делом рук приверженных порядку соседей, нежели воров. Она перешагнула через обломки разрушенного куска стены и тут же пожалела, что надела босоножки. В этот момент из-за зарослей кустарника в саду по соседству ее окликнула женщина. Скорее всего, соседка стояла на ступеньке или ящике, поскольку, обратив на себя внимание Хелен, она сказала: “Постойте” – и скрылась из виду, но вскоре снова появилась – на этот раз на тротуаре возле стены.

– Если вы к хозяевам пришли, то их на скорой забрали, – сказала она, стараясь восстановить сбившееся дыхание. – Я вас еще с верхнего этажа заприметила и сразу помчалась к вам – на случай, если вам интересно, куда они запропастились.

– Да, я в курсе, – ответила Хелен и не в силах сдержать внезапный порыв подчеркнуть собственную значимость добавила: – Я в больнице работаю и как раз была здесь, когда их увозили. Вы подруга семьи?

Женщина медлила с ответом, словно разрываясь между желанием продемонстрировать осведомленность и стремлением отстраниться от неприятных событий, которые происходили прямо у нее под носом.

– Да какая я подруга – не знала их толком. Вы оглянитесь вокруг. Иногда мы видели, как старушка, мисс Таппинг, выходила в магазин со своей корзинкой. Да и то ее имя нам известно только потому, что почтальон частенько по ошибке совал ее письма нам под дверь. Мой муж вызвал полицию, меня здесь не было. – Хелен четко уловила в ее голосе нотку сожаления.

– Чтобы сообщить о ссоре, верно?

– Да! Тут шум стоял, крики. А потом из окон одежда полетела. Муж подумал, вандалы в дом забрались. Мы и знать не знали, что там мужчина был. Он видел, как его в машину сажали, сказал, волосы у него до пят! Жил здесь, оказывается, а нам и ни к чему. Просто ужас.

– Да уж, вот так история, – согласилась Хелен. – А к ним в гости кто-нибудь приходил?

– Нет. Мы тут десять лет живем, никого не видели. Позапрошлой зимой, когда морозы ударили, муж еле пробрался к входной двери – проверить, жива ли старушка. Передал ей яйца, молоко и хлеб. Она его поблагодарила, но внутрь приглашать не стала. Тут жила еще одна женщина, кажется сестра мисс Таппинг, но она умерла вскоре после того, как мы сюда переехали.

– Интересно. А с ней вы общались?

– Нет, только здоровались, если на улице встретимся. Они нелюдимые очень. А вы в дом зайти хотите? – спросила соседка, заприметив ключи.

– Да, заберу парочку вещей мисс Таппинг. Она попросила.

– Ох, боюсь представить, что там внутри творится.

Хелен невольно улыбнулась. Ей показалось, если предложить, женщина тут же побежит вперед нее, не прекращая болтать.

– Ну ладно, не буду вас задерживать, – сказала она, не дождавшись приглашения. – Если что понадобится – я дома.

Женщина так и осталась стоять на тротуаре, пока Хелен не вошла внутрь и не закрыла за собой тяжелую дверь. Оказавшись в пропитанном запахом камфоры сумраке, она почувствовала, как ее самонадеянность тает, дыхание перехватывает, а слух ловит каждый шорох. Интересно, проверила ли полиция здание на наличие еще каких-нибудь ужасов. После того как соседка упомянула мертвую сестру, Хелен не удивилась бы, случайно обнаружив ее мумифицированные останки. Она напомнила себе, что пришла не на разведку – мисс Таппинг доверила ей ключ только ради жестяной коробки, существование которой под вопросом. С другой стороны, чтобы помочь Уильяму, не помешает исследовать обстоятельства и условия его жизни.

Потрескавшаяся плитка похрустывала под ногами. Хелен шла по коридору, открывая каждую дверь, чтобы впустить немного света. Ручки были липкими на ощупь, резные поверхности покрывал слой грязи. Она очутилась в той части дома, в которой не успела побывать в прошлый раз.

Дальняя комната, выходившая на юг, когда-то залитая солнцем, теперь утопала во мраке из-за зарослей плюща, побеги которого пробились сквозь оконную раму и кое-где добрались до потолка. Три тяжеловесных кресла подпирали решетку с забитыми копотью просветами. У стены, в окружении массивных деревянных стульев, стоял раскладной стол. Ошметки пыли облепили рамы семейных фотографий, написанные акварелью картины потускнели. Узорчатый ковер, истертый почти до основы, пузырился на поверхности другого, еще более убогого ковра.

На кухне Хелен увидела засохшие остатки последней трапезы Таппингов: буханка домашнего хлеба и миска с салом; из застывшего жира торчал кусочек плетеной веревки. Вспомнив сороку, она с опаской открыла холодильник, но он оказался пуст, если не считать полбутылки молока, тарелку с кусочком масла, банку рыбного паштета, остатки говядины на кости и пятнышки плесени на задней стенке. Изнутри пыхнуло гнилостным запахом, и Хелен поспешила плотно захлопнуть дверцу. Кладовка представляла собой примыкающее к кухне небольшое помещение с двумя внешними стенами и зеленым, проржавевшим насквозь, коробом для мяса, на смену которому пришел заплесневелый холодильник. Полки были завалены десятками консервных банок, пакетами сухофруктов, пакетами овсяных хлопьев и круп и закатанными в стеклянные банки фруктами – невозможно было определить, какими именно, поскольку все они были одного цвета. В углу примостилась деревянная мышеловка с обрезком бекона и попавшая в нее мышь, разрубленная пополам. Хелен отвела взгляд.

Эмалированный бак с мукой нашелся за мешком картофеля. Она вытащила его на свет и, закатав рукав, приготовилась опустить руку в рыхлое содержимое, в котором кишели долгоносики.

Засунув руку по локоть, Хелен нащупала коробку размером с кирпич, завернутую в муслиновую ткань и несколько раз обмотанную бечевкой, будто кусок мяса. Было бы очень обидно, если бы коробка не нашлась, и все же Хелен удивилась тому, что память не подвела Луизу Таппинг.

Смахнув остатки муки, она убрала коробку в сумку и поднялась наверх, чтобы осмотреть верхние этажи. Об этом ее никто не просил, но Хелен подумала, что после встречи с соседкой, дохлой мышью и долгоносиками заслужила некоторую свободу действий.

Средняя лестница вела к ванной комнате и трем большим спальням, в которых, судя по обстановке, скорее всего, жили женщины. В первой, откуда как раз летела одежда, на белом туалетном столике в стиле рококо стояли хрустальные резные флаконы с духами, блюдца со всякими безделушками и обитая бархатом шкатулка с драгоценностями. Рядом лежал набор расчесок с ручками из слоновой кости и запутавшимися в щетине волосами. Шторы и покрывало представляли собой пышный каскад рюшей, оборок и складок, выцветших на солнце по краям и затвердевших от пыли. Обои с рисунком шпалер из переплетенных голубых лент с крупными розовыми бутонами местами выцвели и продрались, а кое-где отсырели.

Дверцы платяного шкафа были распахнуты настежь; из открытых ящиков выглядывали груды шелкового женского белья. Хелен подумала, что Луиза жила здесь и Уильям выбросил ее вещи, однако в соседней спальне, которая была просторнее, но обставлена попроще, обнаружились более свежие следы пребывания: стакан с мутной водой, несколько таблеток для чистки зубных протезов, бумажный пакетик с леденцами из ячменного сахара и стопка библиотечных книг Джин Плейди с датой возврата на следующей неделе. На туалетном столике было меньше косметики, зато больше семейных фотографий: на одной, цвета сепии, – благородного вида мужчина в форме британской армии; на другой – дородная мать семейства викторианской эпохи с младенцем на руках и двумя девочками в пышных белых фартуках; на третьей – гордый мужчина с пушистыми, как у моржа, усами, в сорочке с высоким воротником-стойкой, рядом с бакалейной лавкой, явно ее хозяин.

Последняя комната была самой скромной и аскетичной: пыльного цвета ковер, коричневые шторы и вязаное покрывало с узором из квадратов на кровати. Но даже в ней чувствовалось недавнее присутствие: наручные часы и латунный колокольчик на прикроватной тумбочке, возле кровати – пара тапочек, на крючке с обратной стороны двери – клетчатый халат. На последнем этаже, где Хелен ждала Гила, пока тот уговаривал Уильяма, находилось чердачное помещение. В нем хранились какие-то пиломатериалы, дорожные сундуки, чемоданы, деревянная колыбель, испачканные матрасы, сломанные картинные рамы и рулоны ковролина. Другая дверь вела в комнату Уильяма, небольшую, с покатой крышей и мансардным окном. Доски пола были кое-как прикрыты криво обрезанным куском ковра, который скручивался по краям, будто черствая хлебная корка, и не доходил до плинтусов. В комнате стояла высокая односпальная кровать с изголовьем и изножьем в виде металлических решеток, похожих на забор; на ней поверх пухового одеяла лежало аккуратно сложенное пестрое вязаное покрывало. В книжном шкафу стояли тома энциклопедии и детская классика, в том числе “Похищенный” Роберта Льюиса Стивенсона, “Сталки и компания” Редьярда Киплинга, “Граф Монте-Кристо” и несколько книг для мальчиков с названиями вроде “Приключения Халтона”, “Железные люди и святые” и “Полковые легенды”.

Ни одного зеркала. Вместо туалетного столика – небольшой письменный стол и стул с жесткой спинкой. В потускневшей желтоватой кружке из серебра стояло несколько карандашей и перьевая ручка. Хелен окинула взглядом комнату и заприметила на столе лист бумаги. Незаконченное изображение сороки: голова и одно крыло были выведены уверенными аккуратными штрихами, все остальное – блеклый, еще не заполненный карандашный контур. По тонкости исполнения и детализации работа не уступала гравюрам Дюрера.

Хелен открыла ящики стола в поисках других рисунков, но в одном нашла только пузырек черных чернил, запасные карандаши и ластики, а в другом – пачки коллекционных чайных карточек, рассортированных по категориям. Там были скрепленные резинками комплекты с изображением птиц, полевых цветов, пресноводных рыб, африканских диких животных и целая россыпь дубликатов: лысухи, колокольчики, кольцехвостые лемуры. В гардеробе она обнаружила, что искала. Там почти не было одежды, лишь пара поношенных рубашек, брюки и ботинки в таком ужасном состоянии, будто их владелец только что вернулся с битвы на Сомме. Зато в чемодане с кожаными углами лежало более сотни изображений, в основном природы, по стилю и исполнению похожих на рисунок сороки: барсуки, лисы, кошки, птицы, растения. Каждый рисунок был подписан инициалами “УСТ”. Среди них было несколько набросков рук и ног, возможно собственных, но ни одного портрета. Один сюжет повторялся из раза в раз: коттедж в саду с шезлонгами на лужайке и гамаком, натянутым между деревьями. Эти работы отличались от остальных импрессионистической манерой, схематичностью, искаженной перспективой; они были проникнуты меланхолией, и все же очаровательны.

Когда Хелен наткнулась на тайник с рисунками, сердце у нее забилось чаще, а от радостного предвкушения по телу побежали мурашки. Ни один из тех, кто приходил к ней на арт-терапию, и близко не обладал таким талантом. Из всех специалистов Уэстбери-Парка именно ей представилась уникальная возможность помочь этому человеку раскрыться и вырваться из тюрьмы молчания. Даже Гилу не так повезло.

Хелен секунду помедлила, договариваясь со своей совестью, и отобрала дюжину рисунков, включая один из набросков коттеджа и незаконченную сороку. Уильям хранил их в надежном месте и наверняка хотел бы увидеть их снова. Задумавшись о том, как ей самой не хватало бы привычных инструментов, она вытащила из серебряной кружки перьевую ручку и положила в карман. Теперь, рассмотрев ее как следует, Хелен заметила, что перо было заточено до остроты кончика иглы.

Начало смеркаться, а находиться в этом доме с наступлением темноты ей совсем не хотелось. Хелен в последний раз огляделась по сторонам и подошла к окну, откуда сквозь верхушки деревьев виднелся сад и полуразрушенная оранжерея с разбитыми стеклами. С высоты, среди садов, крыш и дымоходов Южного Кройдона, она разглядела на уровне третьего этажа мансардное окно такой же одинокой спальни, в которую скоро вернется.