Август 1938 года

Можно я с Таппингом пойду к ручью? – спросил Фрэнсис у родителей, едва они подъехали к Брок-коттеджу.

Не успели даже достать чемоданы из багажника.

– Мы с Таппингом пойдем, – поправила его мать. – Послушай, Фрэнсис, может, пока вы на каникулах, обойдемся без этих Таппингов и Кенли? Вы ведь не в школе.

– А, ну ладно. Можно мы с… Уильямом пойдем к ручью? – Он запнулся на имени и рассмеялся. – Как странно звучит!

– Ничего не странно, – ответил Уильям, который так и не привык, что его все время зовут по фамилии.

– И возьмите с собой Боса, – добавил мистер Кенли. – Пусть побегает.

Пес всю дорогу пролежал на пледе на заднем сиденье между мальчишками, почти не шевелясь, и теперь, будто сжатая пружина, только и ждал возможности выплеснуть накопившуюся энергию. Родители остались разгружать машину, а дети побежали через сад к калитке – в поле, поросшее высокой травой и репейником. Босвелл мчался впереди, подпрыгивая, как на волнах. Закат еще не скоро, а вокруг так много интересного!

Уильям был на седьмом небе от счастья. С тех пор как семейство Кенли официально пригласило его в гости, а тетушки дали согласие и отпустили, он с нетерпением и усиливающимся страхом ждал дня отъезда. Не может быть, чтобы все складывалось так хорошо – и без подвоха. Но вот они здесь, и впереди целых две недели.

Фрэнсис шагал чуть быстрее и показывал свои владения с таким же энтузиазмом, с каким Уильям был готов восхищаться всем, что видит. Вот рощица, за ней перелаз, теперь надо перепрыгнуть по камням через ручей, а вот и мостик. Когда они остановились и замолчали, Уильям услышал стрекот насекомых в траве и щебет птиц в кронах деревьев.

– Это горихвостка, – сказал Фрэнсис, выделив в какофонии звуков какой-то высокий звонкий писк.

Уильяму тоже захотелось научиться узнавать птиц по их трелям и различать деревья. В школе такого не рассказывали.

Когда они вернулись в коттедж, мистер и миссис Кенли уже распаковали провизию, разогнали пауков и поставили чемоданы мальчиков в комнату Фрэнсиса, где стояли две одинаковые кровати с покрывалами в сине-белую полоску. Потолок был низкий, доски на полу – неровные, а о коврики с кисточками можно было с легкостью споткнуться, стоило потерять бдительность. В воздухе стояла смесь запахов, создававших уют: дерево, камень, потушенные свечи.

На ужин ели пирог с телятиной и ветчиной, привезенный из дома, с консервированным картофелем в качестве гарнира. Босвелл, отдохнувший после пробежки по полям, устроился под столом прямо у ног Уильяма. Когда тарелки опустели, нужно было свернуть салфетки до следующего приема пищи.

– Это тебе, – сказала миссис Кенли, передавая Уильяму серебряное кольцо с гравировкой. – Ты у нас барсук.

Фрэнсису достался лис, миссис Кенли – ласка, а мистеру Кенли – белка. Миссис Кенли собрала посуду и принялась ее мыть, вскипятив воду на примусе, с таким блаженством, будто хлопотать по хозяйству в отпуске – это целое приключение и огромное удовольствие. Потом все сели играть в настольные игры, а чуть позже выпили какао с печеньем – как дома, только порции были больше.

Уильям думал, что родители Фрэнсиса окажутся строгими и важными или тем типом взрослых, которым нет дела до детей, лишь бы они лишний раз не попадались на глаза. Но даже будь это так, он бы не сильно расстроился, ведь главное, что рядом был друг. Однако, к счастью, все произошло с точностью наоборот: мистер и миссис Кенли обожали веселиться не меньше любого ребенка. Тетушки Луиза и Элси никогда в жизни так себя не вели.

В первую же ночь, уже за полночь, их с Фрэнсисом разбудил стук в дверь.

– Идите смотреть барсуков, – прошептал мистер Кенли, подходя к окну и раздвигая шторы.

Мальчики тут же вскочили с кроватей и поспешили к нему. В глубине сада, рядом с деревьями, копошились два полосатых барсука. В свете луны под звездным небом их шкурки отливали серебром. Один из них нашел в траве яблоко и стал откусывать от него маленькие кусочки, а другой настороженно застыл и, казалось, смотрел прямо на окно, сверля наблюдателей недоверчивыми темными глазками.

– Удивительные, правда? – спросил шепотом мистер Кенли.

Уильям кивнул, затаив дыхание и молясь, чтобы эти очаровательные зверьки не убежали. Он знал, что они пришли к нему, – миссис Кенли подарила ему кольцо, способное их призывать – и мальчик провел пальцем по гравировке.

Внизу Босвелл проснулся и хрипло гавкнул. Барсуки, хоть и были далеко, дернулись и скрылись в кустах.

– Они каждую ночь выходят? – спросил Уильям.

– Нет, бывает, неделями не показываются. Тебе крупно повезло.

Утром Уильям проснулся не сразу: сначала почувствовал на лице теплую полоску солнечного света, затем приоткрыл глаза и с недоумением различил очертания незнакомой комнаты, а потом вспомнил с радостью, что он не в школе и даже не дома, а здесь, в Брок-коттедже. Фрэнсис еще спал, поэтому Уильям полежал немного, лелея мысль о своем тайном счастье, но вскоре заерзал от нетерпения и, не желая терять драгоценные минуты, несколько раз хлопнул книжкой по тумбочке и кашлянул. Наконец Фрэнсис заворочался.

На завтрак была яичница с беконом. Мистер Кенли уже давно встал, успел натянуть гамаки между деревьями и прокатить по траве роторную газонокосилку, чтобы подготовить ровную площадку для крокета. Во сколько бы ни проснулся Уильям, миссис Кенли всегда поднималась еще раньше: готовила завтрак, накрывала на стол или просто сидела на солнышке с книгой и чашкой чая.

Со временем у них установился привычный распорядок дня. По утрам мальчики брали с собой Босвелла и шли гулять. Они часами бродили по полям, исследуя округу, или строили в роще шалаш. Необязательно было возвращаться к обеду: всегда можно было захватить с собой сэндвичи. Уильям, привыкший к строгому режиму приемов пищи дома и в школе, поначалу нервничал от такой непредсказуемости, но очень скоро вошел во вкус. Он впервые осознал, что люди могут жить по-разному – и вовсе не обязательно хуже.

После обеда все четверо играли на ровной лужайке сбоку от дома в теннис или крокет, а то выходили на просторный задний двор и играли в крикет. Даже миссис Кенли обожала крикет: она ловко ловила мяч одной рукой и ни капли не боялась сидеть за калиткой, надевая садовые перчатки, чтобы не повредить маникюр. Стараясь не разбить окна и не повредить остекление теплицы, для тренировок использовали теннисный мяч, и миссис Кенли потрясла Уильяма, отбив мяч с такой силой, что тот перелетел через крышу.

Потом они на несколько часов шли к ручью на рыбалку, а после ужина садились играть в карты или домино. Каждый вечер мистер Кенли при свечах читал им “Мунфлит”: с выражением, меняя голос в зависимости от персонажа. По профессии он был барристером и, как объяснила миссис Кенли, даже в отпуске не упускал возможности попрактиковаться в артикуляции.

Самые счастливые для Уильяма часы проходили у ручья. Примерно в полумиле от конца участка он расширялся в глубокую заводь под ивами, полную дремлющей рыбы. Чтобы добраться до подходящего места на берегу, откуда можно забросить леску, не зацепившись за нависающие ветви, они продирались сквозь высокую траву, доходящую мальчикам до колен, и мокрые заросли крапивы. Фрэнсис показывал Уильяму, как насаживать на крючок опарыша или кусочек еды, оставшийся с обеда. Видя, с каким удовольствием друг делится древней деревенской мудростью, Уильям нарочно притворялся чуть более медлительным и непонятливым, чем был на самом деле.

Уильям с облегчением вздохнул, когда Фрэнсис первым почувствовал поклевку, умело вытащил приличных размеров окуня, а затем ловко освободил его от крючка при помощи экстрактора. Его не особенно интересовал сам процесс ловли. Куда приятнее было наблюдать, как рыбы вальяжно снуют под гладью воды, чем видеть, как они трепещут на леске. Истинное удовольствие заключалось в том, чтобы просто сидеть на берегу рядом с Фрэнсисом, заметить зимородка в камышах, следить за скользящими по воде водомерками и переливчатыми стрекозами. Но в таком не признаются вслух. Чтобы безделье считалось достойным для мужчины занятием, оно должно хоть чем-то прикрываться – хотя бы удочкой, даже если ты не особенно ею пользуешься. И все же он обрадовался, когда поймал маленького блестящего ельца. Фрэнсис постоянно поддерживал и подбадривал Уильяма, и ему не хотелось разочаровывать друга. Он осторожно снял рыбку с крючка, и ее чешуя сверкнула на солнце. Затем опустил в ведро, куда они поместили и окуня, чтобы дома похвастаться уловом.

Но не успел Уильям вытереть руки о вонючую рыбачью тряпку, как елец выпрыгнул из ведра и шлепнулся на траву. Мальчики удивленно уставились друг на друга.

– Ты видел? – прошептал Фрэнсис.

– Я и не знал, что они умеют прыгать. Только не клади его обратно, – добавил Уильям, наблюдая, как друг поднимает на ладони трепыхающуюся рыбку. – Он, наверное, от окуня сбежал.

– Они вообще-то в одном пруду живут, – возразил Фрэнсис, но все равно осторожно опустил ельца обратно в камыши возле берега.

Оглушенная рыбешка полежала несколько секунд, а потом юркнула на глубину.

– Хотя ты прав, он побольше будет, да и смотрит как-то недобро, – пробормотал Фрэнсис, оглядев болтающегося в ведре недружелюбного окуня. – Я, пожалуй, все-таки отнесу его отцу. Интересно, продержится ли он в этом ведре до утра. В аквариумах ведь живут, и ничего.

– Мы тут подумали, а не съездить ли нам завтра на побережье, – сказал за ужином мистер Кенли, расправив на коленях салфетку и отрезая кусочек пастушьего пирога. – Устроим пикник, покидаем мяч, в море окунемся и покажем местным обитателям, кто тут царь зверей. Как вам идея?

– А в крикет поиграем? – спросил Фрэнсис, просияв от предвкушения.

– Ну разумеется, поиграем! – ответила миссис Кенли. – А ты что думаешь, Уильям? Готов снова сесть в машину или предпочитаешь остаться тут и предаваться ленивым радостям жизни?

Ему не верилось, что где-то может быть лучше, чем здесь, в Брок-коттедже и окрестностях, но он никогда не бывал на море, хотя в тайне мечтал об этом, ведь именно на море разворачивалось действие во множестве его любимых книг. Только когда все с удовольствием принялись обсуждать подробности предстоящей поездки, Уильям вспомнил, что у него нет купального костюма, хуже того – он не умеет плавать. Если члены семьи Кенли будут плескаться в воде так же хорошо и с тем же спортивным азартом, с каким играют в остальные игры, то ему точно суждено пойти на дно.

Миссис Кенли вытирала на кухне посуду. Обращаться к ней по имени Уильям не решался, поэтому просто кашлянул. Она обернулась и одарила его лучезарной улыбкой.

– Привет, милый. Тебе что-то нужно? – спросила она, полируя полотенцем вилки с ножами и складывая их в ящик.

– У меня нет с собой купального костюма, – выговорил он. Лучше так, чем признать, что его в принципе никогда не было.

– Ничего страшного, можно купаться в майке и трусах. Даже не переживай об этом.

– Я… Я не очень-то умею плавать, – добавил Уильям и замолчал.

Миссис Кенли побледнела от ужаса:

– Не умеешь? А мы ведь каждый день спокойно отпускали тебя к реке! Повезло же тебе, что в воду не свалился.

– Просто так получилось, что я никогда не учился, – пробормотал он.

Уильям и представить себе не мог тетушек на пляже. Они были созданиями сугубо домашних пространств, их стихия – мебель, фарфоровые статуэтки и бардак, а не ветер и небо.

– Бэзил тебя научит, – сказала миссис Кенли с несокрушимой уверенностью. – Он лучший учитель на свете. Но, откровенно говоря, там такая глубина, что в отлив придется дойти до самой Франции, прежде чем вода станет по шею. – Она положила руку ему на плечо и заглянула в круглые от страха глаза. – Не волнуйся. Ты не обязан делать то, чего не хочешь.

Едва ли можно было придумать более ободряющие слова для человека с боязливым нравом. Уильям тут же успокоился и одарил ее благодарным, преданным взглядом.

Они оставили машину у низины между дюнами и гуськом засеменили по сухому песку. Во главе каравана шагал мистер Кенли, обвешанный складным шезлонгом, ветрозащитным экраном, пледом, рюкзаком и полотенцами. Мальчики несли инвентарь для крикета и ведерки с лопатками, а миссис Кенли – холщовую сумку и соломенную шляпу. Спущенный с поводка Босвелл помчался вперед, вскоре превратившись в крошечную точку на горизонте у самой кромки воды.

Найдя подходящее место, разложили вещи. В самом центре, будто трон, установили шезлонг для миссис Кенли. А мистер Кенли заявил, что второй вовсе не нужен, поскольку у него куча дел и рассиживаться ему некогда. И тут же с по-детски искренним восторгом вытащил припасенную садовую лопату.

Уильям с облегчением убедился, что само море играет в пляжном отдыхе куда меньшую роль, чем он опасался, и, возможно, ему даже удастся избежать позорного урока по плаванью в нижнем белье. Для семейств Кенли гораздо важнее был песок: из него можно было построить грандиозную крепость со рвом, к тому же им предстояло разровнять поверхность для игры в крикет.

Мистер Кенли объяснил, что копать нужно чуть ниже линии прибоя, где песок влажный и плотный, чтобы ров сам заполнился водой от прибывающих волн. Он закатал рукава рубашки и брюки, снял носки и ботинки и, не вынимая изо рта незажженную трубку, принялся выкапывать по кругу глубокую траншею, отбрасывая в сторону лопату за лопатой, а мальчики утрамбовывали и формовали выкинутый песок.

Миссис Кенли переоделась в темно-синий купальник с белым поясом, подставив солнцу бледную с зимы кожу, и расположилась на шезлонге, водрузив ноги на корзину с провизией. Ее участие в строительстве не предполагалось, это было сугубо мужское занятие, хотя Уильям подозревал, что при желании она справилась бы не хуже любого из них. Когда замок был готов, она отвлеклась от солнечных ванн и с важным видом осмотрела постройку со всех сторон.

На обед были яйца вкрутую и бутерброды с языком.

– А почему эта ветчина называется “язык”? – поинтересовался Фрэнсис, отделяя мясо от хлеба с маслом и прилаживая его к нижней губе.

Мистер и миссис Кенли переглянулись.

– Потому что по цвету похож? – предположил Уильям. Он пару раз ел эту штуку дома, но никогда не задумывался, из чего она сделана. Все виды холодных нарезок представлялись ему одинаковыми – не то чтобы вкусными, но и не отвратительными, – и, казалось, не имели никакого отношения к животным. Однако теперь у него начали закрадываться подозрения.

– Еще попытка, – сказал мистер Кенли.

– Это что… настоящие языки? – взвыл Фрэнсис, схватившись за живот.

– Только один, – объяснила миссис Кенли. – Бычий. Его варят, прессуют и нарезают тонкими ломтями.

Ей пришлось торжественно поклясться, что она говорит чистую правду, прежде чем мальчики согласились в это поверить.

– Ну, если уж совсем не лезет, – сказала она в конце концов, смеясь над их гримасами, – отдайте Босу, а сами ешьте хлеб.

Уильям подумал, что миссис Кенли, должно быть, невозможно вывести из себя.

После обеда они установили крикетные столбцы и начали матч – по тем же правилам, что в саду, только с большим размахом. Миссис Кенли превосходно держалась у калитки, отбивая мяч на другой конец песчаной площадки, где их неустанно подхватывал Босвелл, насытившийся двойной порцией бычьего языка, от которого отказались мальчики.

На пляже были и другие семьи: кто-то качался на волнах, кто-то играл, но Уильяму сразу стало ясно, что никто не веселится так, как Кенли. Остальные родители сидели в стороне, и их отпрыскам приходилось самим придумывать, чем себя развлечь. Некоторые из этих обделенных вниманием детей стали потихоньку подтягиваться туда, где было гораздо интереснее, и вскоре наблюдателей набралось на полноценные две команды. Даже тогда мистер и миссис Кенли не удалились пить чай, курить трубку или читать газету, а принялись наставлять игроков и судить матч до тех пор, пока наступающий прилив не стал подмывать поле.

В конце концов, когда неприкаянных сорванцов отправили обратно к родителям, пришло время купаться. Уильям с самого утра боялся, что этот момент все же настанет, но сейчас ему было жарко, ноги в шортах щипало от солнца. Держась в стороне, пока Фрэнсис и его отец переодевались в купальные костюмы, он сел на покрывало, делая вид, будто очень занят зарыванием ног в песок.

– Идешь с нами, Уильям? – спросила миссис Кенли, положив прохладную ладонь ему на плечо. Из-за белой резиновой шапочки, натянутой так туго, что брови вздернулись вверх, казалось, будто она чему-то удивляется.

Он покачал головой.

– Хорошо, оставайся, милый, – сказала она.

Все трое подбежали к кромке воды, зашли в море, рассекая пенящуюся рябь, и стали двигаться все дальше, пока наконец не бросились в волны всем телом и скрылись на глубине. Босвелл погреб за ними, но передумал и вернулся, усевшись на берегу в ожидании хозяев.

Прохлада воды манила Уильяма, липкая кожа пылала. Окинув взглядом пляж и убедившись, что на него никто не смотрит, он быстро разделся до поношенных, желтовато-серых майки и трусов, на которых с изнанки, как полагалось в школе, было вышито его имя. Аккуратные стежки тетушки Луизы царапали спину между лопаток. Уильям смущенно поковылял по песку, чувствуя, как взгляды окружающих обратились на него.

Добравшись до спасительных волн, он с блаженством опустился в воду и боязливо обернулся. Родители звали детей, стряхивали с ног песок, расправляли мокрые полотенца, складывали пляжные зонты. Никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Вдалеке мистер Кенли помахал ему рукой и тут же поплыл к берегу. Позади него на послеполуденном солнце белела шапочка миссис Кенли.

“Она рассказала ему, что я не умею плавать”, – подумал Уильям, сгорая от стыда. Он поднялся и поплелся навстречу мистеру Кенли, который уже шел к нему, рассекая волны бедрами.

– Давай-ка попробуем с тобой поплавать, – бодро и уверенно отчеканил отец Фрэнсиса. – Это проще простого, клянусь тебе, особенно в морской воде.

Уильям послушно лег на воду звездочкой, пока мистер Кенли аккуратно поддерживал его под спину. У него никак не получалось расслабить тело – вот-вот поддержка исчезнет, и он якорем пойдет ко дну.

– Пожалуйста, только не отпускайте, – прохрипел Уильям сдавленным от страха и стыда голосом.

– Не отпущу. Держи спину ровно и приподними бедра. Вот так. У тебя получается!

Над головой в бледно-голубом небе парила чайка, легко скользя по воздуху. Уильям зажмурился от яркого солнца, и под веками заклубились огненные сполохи. Волны мягко покачивали его; он ощущал под собой крепкое предплечье мистера Кенли, затем только ладонь у основания позвоночника.

– Не отпускайте, – снова взмолился Уильям.

– Это не я тебя держу, а вода, – сказал мистер Кенли. – Ты легче пробки.

Уильям подумал, что точно так же научился свистеть: сперва беззвучно дуешь, а потом и сам не замечаешь, как вдруг получается настоящий чистый звук. Думаешь, что сейчас утонешь, но неожиданно приходит осознание – плывешь! Физически ничего не изменилось. Вода сначала не держала – а вот каким-то чудом держит. И ты это понимаешь на всю жизнь, разучиться уже невозможно.

– Молодчина! – воскликнул мистер Кенли. – Самое страшное позади, дальше проще простого.

Было решено остаться на пляже и подождать, пока ров заполнится водой, что и произошло: сначала медленно, а потом стремительно, вода начала прибывать, подмывая нижние склоны песчаного замка. В этом крушении монументального сооружения, которое постепенно сравнивалось с землей, обращаясь в мокрую песчаную гладь, было нечто величественное и одновременно печальное. Даже мистер и миссис Кенли немного приуныли, когда пришла пора собирать вещи и идти обратно к машине. Плечи, нос и уши Уильяма порозовели от солнца, поэтому перед сном их пришлось намазать каламиновым лосьоном.

На обратном пути в Брок-коттедж они заехали за рыбой с жареной картошкой. Уильяму даже не снились такие вкусности: тетушки всегда ели только то, что приготовили сами. Миссис Кенли оторвала верхний слой газеты, в которую было завернуто блюдо, и выбросила в мусорку, но Уильям все же успел прочесть заголовок: “Судьба Европы в руках Гитлера”. До конца поездки она не проронила ни слова.

“Дорогие тетя Луиза, тетя Элси и тетя Роуз…” Миссис Кенли давала Уильяму открытки, на которых он сочинял небольшие послания тетушкам. Эта привычка появилась у него со школы, когда каждым воскресным вечером он, снедаемый невыносимой тоской по дому, писал домой о том, как себя чувствует и чем кормили на неделе.

За время каникул в Брок-коттедже у него накопилось столько новых впечатлений, что они сами собой лились на бумагу. Однако, вспомнив о доме, он как будто посмотрел в телескоп не с той стороны: сами тетушки и их влияние на племянника сжались до микроскопических размеров. По-настоящему имел значение только Брок-коттедж.

У меня все хорошо. Я видел барсуков в саду и ловил рыбу в ручье. Миссис Кенли хорошо играет в крикет. Сегодня мы ездили на пляж, я научился держаться на воде. Фрэнсис уже умеет плавать. Надеюсь, у вас все хорошо.

Фрэнсис предложил лечь спать под открытым небом. Мистер Кенли показал, как натянуть тент с помощью брезента и веревки. Ночь выдалась ясной, рассыпанные по небу звезды висели так низко, будто до них можно дотянуться рукой. Падая, они оставляли за собой сверкающие следы. От осознания невероятных масштабов космоса и множества загадок, которые он в себе таил, у Уильяма закружилась голова.

– Видите вон ту звезду? – спросил мистер Кенли, указывая туда, где их были миллиарды. Мальчишки рассмеялись, но его это не смутило. – Вот Пояс Ориона, а вон там, чуть выше и левее, Бетельгейзе. Свет, на который мы сейчас смотрим, эта звезда испустила еще до того, как на престол взошел Генрих VIII. Чтобы снова увидеть, как она светит сегодня, придется ждать до 2368 года!

Дети уставились на крошечную мерцающую точку, поражаясь непостижимым путешествиям из прошлого в будущее. А потом к ним через сад пришла миссис Кенли, держа в руках одеяла и тарелку горячих сосисок. Не нужно было ничего говорить – она и так знала, что они продрогли и проголодались, к тому же противостоять бесконечности Вселенной всегда лучше на сытый желудок.

– Уильям, кем ты хочешь стать, когда окончишь школу? – спросил мистер Кенли как-то вечером перед ужином, когда они еще не начали играть в настольные игры. Комнату освещали только свечи и керосиновая лампа, на неровно оштукатуренных стенах дрожали тени. Было тепло, но мальчики все же попросили разжечь в печи огонь. Босвелл свернулся на коврике рядом и дремал, иногда подергивая лапами, – ему снилось, что он куда-то бежит.

– Смотрителем в зоопарке, – ответил Уильям.

Еще совсем недавно он мечтал стать путешественником, летчиком и изобретателем. Это новое желание было навеяно не чем иным, как всплеском любви к Босвеллу и всем прочим животным.

– Ух ты, как интересно, – заметил мистер Кенли. Он всегда относился с уважением даже к самым банальным детским изречениям. – А что тебе больше всего нравится в работе смотрителя? Мне кажется, там нужно очень много убираться и чистить вольеры.

– Кормить животных и заботиться о них, – сказал Уильям, который вряд ли задумывался о том, что это за профессия, и представлял себя разве что в роли доктора Дулиттла в окружении дружелюбных ручных зверей.

– Не уверен, что животных стоит держать в неволе, – продолжил рассуждать мистер Кенли, набивая трубку тонкими волокнами табака. – Они всегда выглядят несчастными, особенно крупные кошки.

– По-моему, запирать их в клетках – жестоко, – поддержал отца Фрэнсис.

– В некоторых зоопарках действуют программы по разведению и возвращению животных в дикую природу, чтобы защитить их от вымирания, – вставила свое слово миссис Кенли, заметив, как сильно Уильям расстроился.

– Я стану смотрителем и отпущу всех зверей на волю, – заявил он. Ему не хотелось становиться для них тюремщиком; от одной мысли об этом сжималось сердце.

Мистер Кенли щелкнул зажигалкой и втянул пламя в чашу трубки.

– Думаю, так ты быстро останешься без работы, – парировал он.

– Ах, Бэзил, не будь таким занудой, – сказала миссис Кенли, покачав головой.

Уильям впервые видел, как она возражает мужу. Мистер Кенли тут же смягчился.

– Конечно, ты права. Уильям может быть кем захочет. И я уверен, из него выйдет отличный специалист, – проговорил он и подмигнул мальчику сквозь табачную дымку.

– А я смогу быть кем захочу? – полюбопытствовал Фрэнсис. – Крикетистом, например?

– Ну разумеется, – ответил мистер Кенли. – У вас обоих впереди целая жизнь.

На бортике ванны лежал большой кусок белоснежного мыла. Из него получались целые облака мягкой пены, от которой кожа стягивалась и как будто поскрипывала от чистоты. Уильям протер запотевшее стекло в узком окошке и выглянул на улицу: мистер Кенли поливал цветы, а рядом с ним на лужайке резвился Босвелл, гоняясь за бабочкой. Ему подумалось, что завтра в это же время он будет дома, в Кройдоне, а еще через неделю – снова в школе. Вся накопленная за день радость в миг улетучилась. Он закрыл глаза и вцепился горячими руками в ледяной край раковины, мысленно умоляя время остановиться.

Язычок замка щелкнул и дверь отворилась. На пороге появилась миссис Кенли со стопкой свежевыстиранных полотенец, которые нужно было убрать в сушильный шкаф.

– Ой, прости, Уильям, я не знала, что ты… С тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила она, вглядевшись в его лицо.

Уильям попытался проглотить подступивший к горлу ком, но было слишком поздно. Он отвернулся, стыдливо пряча слезы. Миссис Кенли за два шага преодолела ванную комнату и обняла мальчика, прижав его лицо к переднику. От нее пахло садом, свежим бельем и кремом для рук, который она всегда наносила после стирки или мытья посуды.

– Ну-ну, что за беда? – спросила она, мягко отстраняясь и протягивая ему вынутый из кармана чистый носовой платок. Такой белоснежный, что Уильям побоялся его испачкать и вытерся рукой. – Что-то случилось или тебе просто стало грустно?

– Не хочу уезжать завтра. Вот бы остаться здесь навсегда, – сказал он, а затем добавил, поддавшись внезапно возникшей мысли, ужасной, самой что ни на есть предательской. – Жалко, что вы не моя мама.

– Ох… ну… это очень мило, – ответила миссис Кенли.

Уильям заметил, что она не сказала, как ей жаль, что он не ее сын.

– Зато у тебя целых три тетушки, думаю, они справляются не хуже. Скажи, у тебя ведь все хорошо дома?

– Да, нормально, но здесь лучше.

– Мы ведь не можем жить здесь все время. И даже если бы могли – было бы уже не так весело. Нужно возвращаться к обычной жизни: ходить в школу, на работу, заниматься привычными делами.

При упоминании школы его невольно передернуло.

– Мы уедем, но с нами останутся счастливые воспоминания об этом отпуске. Я вот, например, буду вспоминать, как мы играли в крикет на пляже и ели сосиски под звездным небом. А ты?

– Барсуков, – сказал Уильям, понимая, что нужно выбрать что-то одно, хотя на самом деле ему хотелось запомнить каждый миг.

– Вот видишь! – воскликнула миссис Кенли. – Когда тебе грустно, вспоминай о барсуках. А в будущем, если вдруг встретишь барсука, – знай, что он пришел передать тебе тайное послание из Брок-коттеджа.

– А что он скажет? – спросил Уильям.

Миссис Кенли зажмурила глаза и сосредоточенно наморщила лоб, изображая медиума, который может общаться с духами.

– Точно не знаю. Но, наверное, что-то вроде: “Все будет хорошо”.

Уильям улыбнулся сквозь слезы. Ему понравилась мысль о барсуках-вестниках, хотя он понимал, что встретить такого в Кройдоне почти невозможно.

– В любом случае, – продолжала миссис Кенли, приободренная его улыбкой, – будут и другие каникулы. Мы обычно приезжаем сюда на неделю на Пасху. Можешь поехать с нами, если тетушки будут не против.

На душе у него стало тепло, но он тут же вспомнил, что это всего лишь слова. Лучше бы дождаться настоящего приглашения от Фрэнсиса, который ничего не знал об этом разговоре и вполне мог найти нового лучшего друга. А если миссис Кенли вдруг забудет о своем предложении? Он никак не сможет напомнить ей о себе. Пасха казалась чем-то бесконечно далеким – как взрослая жизнь или смерть.

– Обещаете? – спросил он, понимая, как невежливо просить ее дать ему слово.

Уильям чувствовал, что миссис Кенли не из тех людей, которые скажут что угодно, лишь бы поскорее закончить разговор.

– Конечно, обещаю, – сказала она и нежно потрепала его по волосам. – Поедешь в школу, будешь хорошо учиться – и не успеешь оглянуться, как снова очутишься здесь.

Снизу Фрэнсис нетерпеливо звал друга – до чая еще можно было успеть сбегать напоследок к ручью.