Надпись на самодельной картонной табличке, висевшей на столбе, гласила: “Не сюда”, так что Хелен пропустила поворот и поехала дальше по протоптанной аллее вдоль мшистых корней. Над головой ветви деревьев сплелись в тенистый зеленый туннель, сохранявший прохладу, а сквозь просветы пробивались тонкие солнечные стрелы.

“Сюда” – указывала вторая табличка, и вот впереди показался Уильям в рубашке с короткими рукавами, фланелевых брюках и холщовой рыбацкой панаме болотного цвета. Он стоял, облокотившись на открытые ворота, и радушно махал ей рукой, указывая путь. Затем с важным видом закрыл их и побежал вслед за подпрыгивающей на проселочной узкоколейке “веспой”.

Позади слева осталась ровная асфальтированная улочка, ведущая к тупику с новыми бунгало, а дальше начиналась подъездная дорожка к Брок-коттеджу, по обеим сторонам усаженная дельфиниумами и флоксами.

– Раньше этих домов не было, – сообщил Уильям вместо приветствия, когда Хелен припарковала скутер и сняла косынку, встряхнув липкие от жары волосы.

Вся передняя часть машины была сплошь облеплена расплющенными насекомыми.

– Только поле вокруг – больше ничего.

Не успели они и шагу ступить, как из-за угла с задорным лаем на них гурьбой налетели спаниели, прыгая и сбивая друг дружку с ног, чтобы поскорее добраться до Уильяма. Он присел на корточки и запустил руки в эту бешеную круговерть, ласково приговаривая “сидеть”, принялся гладить, чесать за ушами, теребить лохматые спинки.

– Я их дрессирую, – объяснил Уильям без тени иронии, когда довольные собаки разбежались.

– Ты уверен? – насмешливо спросила Хелен.

Хотя она видела Брок-коттедж только на рисунках Уильяма, два невысоких этажа, выложенные кремниевой плиткой, дверь в конюшню, крыша, крытая свежей соломой, ухоженные газоны, клумбы и сад с фруктовыми деревьями показались ей знакомыми, как будто ей уже доводилось бывать здесь – или они ей снились? Уильям повел ее на экскурсию, демонстрируя розарий, за которым теперь ухаживал сам, свежевскопанную овощную грядку, луг с полевыми цветами и открывавшийся за деревьями вид, который теперь был безнадежно испорчен серыми черепичными крышами нового жилого массива. В том, как он по-хозяйски показывал свои угодья, чувствовались гордость и уверенность – качества, прежде ему неведомые.

Марион в мешковатых штанах, хлопковой блузе и соломенной шляпе с обтрепанными полями расставляла на маленькой кирпичной террасе мебель. Завидев Хелен, она бросила взбивать подушки и помахала ей.

– Иди сюда, возьми попить! – крикнула она, прежде чем Уильям успел утащить гостью к ручью, чтобы показать рыбу. – Я компот из красной смородины сварила. Кислющий, аж зубы сводит, ну а куда еще ее девать?

Была середина сентября. Они с Уильямом уже месяц обживались в коттедже, и Хелен понятия не имела, как у него дела. Лишь один раз она получила открытку от Марион: “У нас все хорошо”. И вот наконец долгожданное приглашение на обед. Ей не терпелось узнать, как он устроился в новой жизни – или, быть может, вернулся к прежней, которую постоянно вспоминал.

– Как вы? – спросила Хелен, когда они обнялись и сели за потертый деревянный стол, на котором стояли бокалы с пугающе кислым напитком. – Уильям, мне кажется, чувствует себя тут как дома.

Сам он не мог ответить – Марион отправила его в сарай за зонтом от солнца.

– За-ме-ча-тель-но, – с расстановкой отчеканила миссис Кенли. – Потихоньку учимся уживаться с чудинками друг друга. Могу поспорить, Уильяму приходится мириться с гораздо большим их числом, чем мне.

Хелен даже не сомневалась, что она ни за что не скажет о нем плохо.

– Он обожает бывать на улице, – продолжала Марион. – В саду дел хватает, но я стараюсь его не переутомлять. С собаками много возится, но это даже хорошо. Не уверена, как мы будем справляться долгими зимними вечерами, но у нас уже появились свои ритуалы.

Она замолчала: из-за угла коттеджа появился Уильям, волоча за собой тяжелую каменную подставку и деревянный зонт с несколькими сломанными спицами. Спаниели сновали у него под ногами.

– Ма, куда ставить? – спросил он, присев, чтобы осмотреть повреждения.

– Куда-нибудь сюда, чтобы стол был в тени, а то масло растает. Я тут рассказываю Хелен о нашем с тобой распорядке дня.

– Пирог в четыре, – привел пример Уильям.

– Именно! Что бы мы ни делали, в четыре часа откладываем все в сторону и садимся пить чай с какими-нибудь сладостями. Часто что-нибудь печем. У Уильяма получаются очень вкусные булочки!

– Еще “Воскресный вечер в лондонском Палладиуме”, – напомнил он. – По воскресеньям.

– Мы любим по вечерам смотреть телевизор.

– Как он тебя назвал? – спросила Хелен, когда Уильям снова ушел в сарай за инструментами.

– Да, он зовет меня “Ма”. Думаю, это сокращение от Марион. Надоело быть “миссис Кенли” в собственном доме, – призналась она и застенчиво хихикнула.

– А один он куда-нибудь ходит?

– Выгуливает собак по окрестным тропинкам, по одному и тому же маршруту. Общается с другими собаководами. Ходит в местный магазин за продуктами – его там знают. Словом, недалеко от дома. У нас есть велосипед – остался от Бэзила, – но он пока не слишком хорошо с ним управляется. Видимо, кататься все-таки нужно учиться в детстве. Соседи тут недавно интересовались, не хочет ли он поработать у них в саду пару часов в неделю – может, из этого что-то выйдет.

– Рисует?

Когда Уильяма выписывали из больницы, Хелен подарила ему на прощание набор карандашей, цветные чернила, ручки, кисти и несколько альбомов.

– Нет, пока даже не садился. Не знаю почему. Может быть, со временем снова начнет.

– Наверное, так он переживал одиночество, – предположила Хелен. – А теперь в этом нет нужды.

– Пока что он старается проводить как можно больше времени на свежем воздухе. Мне кажется, зимой он точно возьмется за рисование.

– А ты сама? Скучаешь по своей квартире, по балетной школе?

– Спасибо, что спросила. Честно говоря, не очень. Я все время чем-то занята. По понедельникам хожу на хор, а Уильям остается с собаками и занимается делами. Возвращаешься, а дома тебя ждут, так приятно.

Хелен безумно хотела расспросить ее о Фрэнсисе, но не решалась. Марион, мудрая и проницательная женщина, могла неверно расценить ее любопытство. В глубине души она надеялась увидеть его сегодня, но не удивилась, что он не приехал. Фрэнсис ясно дал понять, что не одобряет эту затею, поэтому и держался в стороне.

Уильям принес деревянные шканты с мотком бечевки и принялся чинить зонт, сооружая шины для сломанных спиц. Он снял панаму, и на лбу под ней оказался большой лейкопластырь: никак не мог привыкнуть к низким балкам и постоянно бился о них головой.

– Ты большой молодец, – похвалила его старания Марион.

– Показать… тебе коттедж? – спросил он, закончив возиться с зонтом, который, немного покосившись, теперь стоял у стола.

Уильям все еще запинался, обращаясь к Хелен на “ты”. Ему трудно давался переход к неформальному общению.

– Да, давай! – воскликнула Хелен и сразу же поднялась с места, понимая, как это для него важно.

Уильям специально продемонстрировал, как открывается верхняя и нижняя половины двери, чтобы Хелен могла по достоинству оценить ее практичность.

– Удобно: можно впускать или не выпускать собак, – пояснил он.

Внутри было чисто и опрятно, мебель либо старая, либо винтажная, и Хелен задумалась, что изменилось здесь с тех пор, как Уильям приезжал сюда ребенком. Кухню явно обновили: провели электричество и поставили современную духовку вместо чугунной печи, которую требовалось растапливать. Однако на поверхности большого деревянного стола, стоявшего посреди комнаты, виднелись сколы и царапины, появившиеся за десятилетия использования.

В просторной гостиной, которая практически полностью занимала весь первый этаж, было два плюшевых дивана, три плетеных лежанки для собак и в углу – похожий на коробку телевизор. Над камином с закопченной топкой возвышался портрет Эрнеста Таппинга. Здесь, в изящной обстановке Брок-коттеджа с его ситцевыми шторами, он смотрелся еще более чужеродно, чем в угрюмом викторианском интерьере родного дома Уильяма. Увидев его, Хелен снова подивилась великодушию Марион.

– Как здорово, что можно полюбоваться работой твоего отца. А мамино изображение есть?

С одной из полок, где стояли сувениры и фотографии, Уильям взял одну в рамке и протянул ее Хелен. Сквозь ушедшие в прошлое десятилетия на нее загадочным взглядом смотрела шестнадцатилетняя Роуз Таппинг с короткой стрижкой “под фокстрот” и в платье с отложным воротничком.

– Какая красивая, – сказала Хелен, ни капли не приврав.

Она не выглядела счастливой, но в двадцатые годы улыбаться в объектив камеры было не принято – так же, как влюбляться в женатого мужчину и рожать от него ребенка.

– Это мама до моего рождения, – уточнил Уильям. – Кажется, других фотографий не осталось.

– В те времена съемка стоила очень дорого, – сказала Хелен. – Просто так ничего не щелкнешь, как сейчас на “инстаматик”.

Она вспомнила Клайва с его кинокамерой, который уверен, будто потомки непременно проявят интерес к восьмимиллиметровым фильмам про будни Хансфордов.

– Теперь пойдем наверх. Мне надо будет пригнуться, – сказал Уильям, машинально дотронувшись до лейкопластыря. – А тебе, наверное, не придется.

Он шел впереди, по очереди называя птиц на рисунках, развешанных на стене вдоль лестницы.

– Зеленокрылый чирок, красноголовый нырок, серая утка, морская чернеть.

Поднявшись, Уильям кивнул на закрытую дверь.

– Это спальня Ма. Туда не пойдем.

– Хорошо, – согласилась Хелен.

Он пошел дальше, склонив голову и округлив плечи, и привел ее в залитую солнцем комнату с полутораспальной кроватью, шкафом и комодом. На покрывале лежала аккуратная стопка постиранного белья. Уильям тут же схватил ее и принялся раскладывать одежду по ящикам. Из окна открывался вид на сад на заднем дворе и поля, а за ними – фермерские угодья. Одна штора была задернута. Уильям объяснил, что так не видно новостроек и можно представить себе, как будто их и вовсе нет.

– Ты что-нибудь взял с собой из дома на Кум-Роуд? – спросила Хелен, разглядывая латунный барометр и подкову, и пытаясь понять, чем обусловлен выбор украшений.

– Нет. Только книги. Мне больше нравятся вещи, которые уже были здесь. Только кровать новая. Я никогда на такой большой не спал: места – море.

– Все очень скучают по тебе в Уэстбери-Парке и передавали привет, – сказала Хелен, когда они спускались обратно на первый этаж, и тут же поняла, какую глупость сморозила. Хоть Уильям и нашел парочку друзей, поскольку в основном предпочитал молчать, из тех немногих, кто успел его узнать, Лорейн и Гила там уже не было. По правде говоря, никто и не заметил, что он уехал.

– Я скучаю по Смоки, – признался Уильям. – Но здесь мне больше нравится.

На кухне Марион, придерживая противень плотной шерстяной прихваткой, достала из духовки сырный пирог.

– Чтобы тебе не казалось, что мы с Уильямом люди привычек, расскажу тебе про наш новый эксперимент: мы теперь вегетарианцы! – объявила Марион, с почтительной четкостью выговорив последнее слово.

– Ничего себе! – воскликнула Хелен. – По инициативе Уильяма?

– Да. Он решил, что больше не хочет есть животных. Так что стараемся есть побольше сыра и яиц.

Уильям зашел на кухню и стал копаться в ящике с приборами.

– Мы заведем кур, – сказал он, услышав конец фразы Марион. – Я построю курятник.

– Наверное, придется соорудить неприступную крепость, – заметила Хелен, подумав о спаниелях.

– Именно так.

Они последовали за Марион в сад, и Уильям накрыл стол на троих.

– Это твоя, – сказал он Хелен, указав на свернутую салфетку в серебряном кольце с выгравированной белкой. – Не насовсем. Только пока ты у нас.

– Поняла, – ответила она с улыбкой.

Сырный пирог, накрытый чистой салфеткой, стоял на плетеной подставке рядом с миской салата. Кувшин с компотом из красной смородины, прикрытый от мух сеткой со стеклянными бусинами по краям, сиял на солнце, словно гранат.

Марион обернулась, приложив ладонь к уху.

– Ах, – с облегчением выдохнула она. – Так я и думала.

За птичьими трелями и стрекотом насекомых в высокой траве сада с полевыми цветами Хелен уловила отдаленный рокот мотора.

– Должно быть, это Фрэнсис. Я давно звала его к нам в гости, но он все говорил, что занят. А на прошлой неделе снова напомнила о приглашении и обмолвилась, что ты приедешь, – вдруг передумает, – сказала Марион с торжествующей улыбкой, когда шум мотора стал нарастать и вскоре стих. – Похоже, я оказалась права.