После недельного отсутствия Гил вернулся на работу – на выбритом затылке виднелись плотные стежки черных ниток, похожие на молнию. Этот случай ранил его не только физически: перемены были заметны не сразу, но Хелен обратила на них внимание. Он утратил прежнюю уверенность – или, как сказали бы недоброжелатели, самоуверенность – и теперь крайне осторожно общался с коллегами, не зная, в каком ключе его обсуждают за спиной.

Она застала его в кабинете, обстановка в котором теперь казалась еще более аскетичной. На месте “Спящей Титании” белел пустой прямоугольник, выделяясь на фоне пожелтевших от никотина обоев, а книжные полки зияли прорехами.

– Уже собираешься? – спросила Хелен.

Новость о том, что должность главного врача после ухода Марли Холта займет Лайонел Франт, на совещании была встречена шумными вздохами. Многие считали, что эта должность по праву должна была достаться Гилу.

Он кивнул:

– Я же предупреждал.

– Но Марли уходит только через месяц.

– У меня накопились отпускные дни. К тому же нет смысла оттягивать неизбежное, – объяснил Гил, копаясь в глубоком ящике стола и складывая в картонную коробку тяжелую пепельницу из оникса, кожаный бювар и модель человеческого мозга из смолы.

– Поверить не могу, что Марли поступил так подло и назначил Лайонела, пока ты был в больнице.

– Ничего подобного. Марли тут ни при чем, не он выбирает преемника. Это решение совета. По всей видимости, меня перестали считать надежным кандидатом.

– Не понимаю, с чего вдруг. Насколько мне известно, Лорейн ничего не говорила.

И тут Хелен вспомнила, что в день происшествия сама рассказала обо всем Лайонелу. Неужели он передал информацию дальше?

– Когда нет фактов, начинают расползаться слухи, – сказал Гил.

– Я постаралась изложить все как есть, но без подробностей про Лорейн.

– Очень великодушно с твоей стороны, но за меня можешь не переживать.

– Что ты будешь делать?

– У меня остались пациенты с частной практики. Может быть, возьму новых. Есть еще одна совершенно новая задумка на перспективу, – признался Гил, понизив голос, хотя в кабинете они были одни.

– О ней можно говорить?

– С тобой – да. Я связался с Ронни Лэйнгом. Он подумывает создать экспериментальную коммуну, где врачи и пациенты будут жить вместе и исследовать психоз инновационными методами – без лекарств и электрошока. Я давно об этом мечтал. У него уже есть группа единомышленников. В общем, вполне серьезно рассматриваю такой вариант.

– По-моему, похоже на секту, – сказала Хелен, твердо решив бросить все силы на то, чтобы Лорейн держалась подальше от таких учреждений.

– Это риск. Но, возможно, именно так мы сможем полностью изменить подход к психиатрии.

В его взгляде снова зажглась искра азарта, и Хелен на ум сразу пришли слова Лайонела о том, что Гил наслаждается хаосом.

– Кстати, посмотри, что я нашел. – Он сунул руку в коробку, вынул оттуда папку и через стол протянул ее Хелен. – История болезни некой Элеоноры Таппинг. Поступила в 1911 году с диагнозом “неврастения” и периодически находилась у нас до самой смерти от пневмонии в 1932-м. Полагаю, это мать Луизы и бабушка Уильяма?

Хелен рассказывала ему о странных условиях наследования траста семьи Таппингов и просила поискать возможную связь с Уэстбери-Парком, поскольку у нее не было доступа к архивам. Она принялась листать тонкие пожелтевшие страницы, на которых для двадцати лет наблюдений оказалось на удивление мало записей.

15 января 1911 года. Пациентка жалуется на усталость, депрессию, тревожность, раздражительность, головную боль. Лечение: четыре сеанса электрошоковой терапии и покой. Выписана на основании отсутствия симптомов 28 марта 1911 года.

Один и тот же цикл – прием, лечение, выздоровление, выписка – повторялся на протяжении последующих двух десятилетий. При этом периоды ремиссии постепенно уменьшались, а длительность госпитализаций увеличивалась, пока в 1926 году Элеонору Таппинг не приняли в последний раз и выписали лишь после смерти.

– Бедная, – сказала Хелен. – С каждым рецидивом ей становилось хуже. В 1927 году, сразу после рождения Уильяма, она потеряла в аварии сына и невестку. А вскоре после этого мужа. Неудивительно, что она так и не оправилась.

– И все же семья, должно быть, осталась довольна лечением, иначе вряд ли они сделали бы Уэстбери-Парк одним из бенефициаров траста, – заметил Гил.

– Да, пожалуй… – согласилась Хелен, хватаясь за малейший проблеск утешения.

Она закрыла папку и передвинула ее обратно на противоположный край стола.

– Должен признать, успешная работа с Уильямом – полностью твоя заслуга, – признал Гил. – Я тут совсем ни при чем.

– Не только моя. Еще Марион. Лорейн тоже помогла. И все же это слишком громкие слова, учитывая, что он чуть не проломил тебе череп.

– Уильям всего лишь защищал слабого, – отмахнулся Гил. – Любой порядочный мужчина поступил бы так же.

– Хоть что-то полезное сделала за три года, – произнесла Хелен. – И то сомнительно.

– Он впервые за двадцать пять лет возвращается к нормальной жизни – что это, если не успех?

– Без Марион ничего бы не вышло.

– Как ты вообще уговорила ее взять его к себе?

– Никак, она сама предложила. Я наоборот должна была ее отговорить.

– Почему?

– Фрэнсис посчитал, что она поторопилась с решением.

– Может быть, с добрыми делами и не нужно затягивать?

– Марион сказала почти то же самое.

Хелен сдержала слово: позвонила Марион и передала все опасения и сомнения сына. Она пообещала все обдумать и поговорить с ним, прежде чем принять окончательное решение. Через четыре дня Марион перезвонила Хелен и сказала: “В жизни часто приходится выбирать между тем, что сделать проще всего, и тем, что трудно, но необходимо. Самое удивительное, что как только я выбрала второе, у меня будто камень с души свалился – и впервые за столько месяцев я почувствовала покой”.

Разговор о новом доме Уильяма напомнил Хелен о другой теме, которую тоже стоило обсудить.

– Кстати, я съезжаю в конце августа, так что…

– Куда?

– Недалеко. Освободилась квартира на первом этаже, где жил старик с уиппетом. Кажется, он уехал к дочери. Она поменьше и попроще, зато дешевле. Справлюсь, если буду экономить.

– Не хочешь возвращаться к миссис Гордон?

– Была мысль в минуту отчаяния, но нет.

Отказ от финансовой зависимости, которая была частью их отношений, стал последним шагом к окончательному разрыву. Когда Гил уйдет из Уэстбери-Парка, их пути вряд ли пересекутся вновь. Они печально улыбнулись друг другу, как родственники на похоронах, стоя над свежей могилой, где погребена их былая страсть.

– Знаешь, Хелен, я ни о чем не жалею, – сказал Гил, будто пытаясь вдохнуть жизнь в остывшее, мертвое чувство.

Хелен посмотрела ему в глаза, но не поддалась. В отличие от него она сожалела, что предала Кэт и детей. Что сделано, то сделано – и нет тут ничего хорошего. Она вспомнила, как Уильям однажды сказал Лорейн в художественной мастерской, что ошибки – тоже часть рисунка, и ничего нельзя стирать.

– Не могу сказать того же, – наконец ответила Хелен. – Лучше бы я знала тебя просто как коллегу и родственника. Тогда мы остались бы друзьями на всю жизнь.

– Я не смог бы просто дружить с тобой.

На мгновение ей показалось, что он обижен. И вдруг она поняла: для Гила яркость переживаний всегда была важнее постоянства, тогда как ей хотелось долгих и прочных отношений.

Раздался звон колокола. Завтрак закончился, скоро начнутся обходы, и первые пациенты будут ждать ее, со своими невысказанными тревогами и болью. И она сделает все возможное, чтобы с помощью бумаги и красок принести им хоть немного облегчения.

Уходя, Хелен обернулась и сказала:

– Удачи с малышом, осталось совсем немного.

Гил кивнул, принимая это благословение, и продолжил собирать вещи со стола.