Известие о происшествии разлетелось по Уэстбери-Парку – с разноречивыми подробностями и неточностями – едва ли не раньше, чем Гила увезли на скорой. Хелен так и не узнала, какую роль отводили ей в этом скандале, хотя еще долго после случившегося замечала, как разговоры в комнате для персонала обрывались, стоило ей войти без стука.

Она хотела поехать с Гилом в больницу, но тут же вспомнила – в такой ситуации рядом с ним должна быть Кэт. Пока одна из медсестер обрабатывала и перевязывала рану, останавливая кровь, Хелен сидела рядом с ним на полу, и он все никак не отпускал ее руку. Гил потерял сознание всего на несколько секунд, но долго не мог осознать, где он и что произошло.

Гил впервые предстал перед Хелен таким покорным и беззащитным: обескураживающее превращение из врача в пациента лишило его привычной уверенности, и он без конца благодарил медсестру и шептал извинения.

– Скажи Уильяму, что я в порядке. Пусть не переживает, – сказал он напоследок, когда санитары уложили его на носилки.

Хелен помчалась в его кабинет, села за стол и позвонила Кэт. На рукаве халата высыхало кровавое пятно. Они с Кэт больше не общались с тех пор, как она приходила к ним в гости. И теперь точно так же, как их отношения с Гилом начались с разговора с его женой, им же они и завершатся.

Кэт взяла трубку и попросила дать ей пару секунд, чтобы отдышаться – она была наверху, меняла постельное белье.

– Только не пугайся, с Гилом все в порядке, – аккуратно начала Хелен, держа в голове, что Кэт в положении, даже сознавая, что волнение неизбежно.

– Что случилось? – настороженно спросила она.

– У пациентки случилась истерика. Он пытался ее угомонить, но вмешался другой пациент. В суматохе Гил упал и ударился головой. Но ничего страшного – он в сознании, разговаривает. Его отвезли в Кройдон на рентген.

– Какой ужас! С ним правда все нормально?

– Да. Я говорила с ним перед тем, как его увезли. Он, разумеется, попросил тебе сообщить.

– Я знала, что рано или поздно такое случится, – сказала Кэт. – У вас там нет никакой нормальной защиты для персонала. А Гил вечно лезет куда не просят.

Хелен подумала, что насчет последнего Кэт чертовски права, хоть этого и не понимает.

– Ты сможешь добраться до больницы? – спросила она, вспомнив, что машина Гила осталась на парковке.

– Попрошу соседа меня подвезти. Он всегда выручает.

– Если нужно, я могу посидеть с детьми… – нехотя предложила Хелен в надежде услышать отказ.

– Нет, не нужно, спасибо. Сьюзен уже вполне взрослая и сможет присмотреть за братом.

– Кстати, мама сказала мне, что вы ждете еще одного.

– Все так. В моем-то возрасте. – Кэт тихонько усмехнулась, и Хелен услышала в ее голосе усталость. – И о чем только мы думали.

– Ну… Ребенок – это всегда благословение, – сказала Хелен, размышляя про себя, думали ли они в принципе.

– Гил так и говорит. Он всегда хотел третьего и, конечно, очень рад, что получилось.

“Ну разумеется”, – подумала Хелен.

Очередное предательство. Как гром среди ясного неба. Ей казалось, что падать ниже уже некуда, но этот жалкий, неуклюжий и обреченный роман, катящийся к концу, еще таил немало горьких разочарований.

– Так и должно быть, – произнесла она, собирая по крупицам остатки своего достоинства.

У нее еще будет время, чтобы зализать раны. Сейчас есть дела поважнее.

К семи вечера Хелен обошла сад, заглянула во все комнаты отдыха, но на обширной территории Уэстбери-Парка и в зданиях-лабиринтах найти человека, решившего спрятаться, было почти невозможно. Расстроенная, она вернулась в главный корпус. Придется сообщить Клайву и Джун, что Лорейн исчезла, и объяснить, при каких обстоятельствах это произошло. Несмотря на то что солнечный свет еще струился сквозь высокие окна, неся тепло, пока Хелен набирала номер брата, ее кожа покрылась мурашками. К ее огромному облегчению на этот раз трубку снял Клайв: рассказать новость Джун было бы вдвойне трудно.

– Привет, Клайв, это я, – скорбным тоном проговорила Хелен.

– О, привет, – на удивление бодро отозвался брат, и ей стало жаль, что придется испортить ему настроение. – Как здорово, что ты позвонила!

– Я по поводу Лорейн…

– Хочешь с ней поговорить?

– Что? Она дома?

– Да, вон на диване сидит, смотрит музыкальное шоу. Ни с того ни с сего появилась на пороге, сказала, что по дому соскучилась.

Беспечный тон Клайва дал Хелен надежду, что Лорейн, по крайней мере пока, не вдавалась в подробности истинной причины своего возвращения.

– Она ничего не говорила?

– Нет. Просто что заскучала и захотела домой. Наконец-то она вернулась! Мы так рады.

В трубке раздавался веселый гомон телевизора.

– А, ну и славно. Она так внезапно пропала – я хотела убедиться, что с ней все в порядке, – сказала Хелен. Голос предательски дрогнул от облегчения, которого она не заслужила.

– Хочешь, я позову ее к телефону?

– Нет-нет, пусть отдыхает, – поспешно ответила Хелен. Ей предстоял трудный разговор с Лорейн, а извинения лучше приносить лично. – Я передам врачу, что она дома, и уточню, какие нужны лекарства.

– Я всегда знал, что у нее ничего серьезного, – сказал Клайв, понизив голос. – Из нее шизофреничка, как из меня балерина. Но я правда благодарен вашей богадельне за то, что там мою дочь научили ценить домашний уют. – И добавил: – Без обид.

– Ну что ты, – отмахнулась Хелен, не находя в себе сил защищать Уэстбери-Парк от нападок. И подумала: “Он ведь и половины не знает”.

Проходя мимо запертого и пустующего кабинета Марли Холта, Хелен столкнулась с Лайонелом Франтом, который только что услышал о произошедших днем событиях от медсестры, делавшей Гилу перевязку.

– Как самочувствие доктора Раддена? – спросил он спокойно, без намека на издевку. – Мне только сейчас сообщили.

– Пока неизвестно. Но когда его увозили, он был в сознании и мог разговаривать.

Лайонел кивнул, встревоженно вглядываясь в ее лицо:

– С вами все в порядке? Говорят, вы там были.

Хелен вдруг осознала, что все еще не сняла окровавленный халат.

– Да, все хорошо, спасибо. – В отсутствие Марли Холта ей придется самой сообщить Лайонелу, что и Лорейн, и Уильям покинули территорию больницы. И она знала, что ему не составит труда назначить виноватых. – У вас найдется минутка? Хотела с вами посоветоваться.

Если унижение неизбежно, можно хотя бы попытаться принять его с достоинством.

– Конечно, – отозвался он.

Лайонел проводил ее в свой кабинет – куда более тесный и скромный, чем у Гила. Стол, заваленный историями болезни пациентов, был вдвое меньше. Перед ним стояли два стула, и он выбрал менее удобный. На нем были очки, сплошь заляпанные отпечатками пальцев, и Хелен недоумевала, как он вообще в них что-то видит.

– Чем я могу вам помочь?

– Не знаю, в курсе ли вы, но под конец дня мы с Гилом обсуждали Лорейн в кабинете арт-терапии, не подозревая, что она в это время находилась в боковой комнате и все слышала. Она вспылила и хотела уйти, а Гил – на мой взгляд, не слишком разумно – попытался ее остановить.

Лайонел нахмурился, глядя на нее поверх мутных стекол, но ничего не сказал.

– А потом вошел Уильям и решил, что Гил хочет причинить Лорейн вред, – продолжала Хелен. – И попытался ее защитить. В суматохе Гил упал и ударился головой. Это все случилось за доли секунды. Но теперь, помимо того что Гил получил травму, есть еще одна проблема: и Лорейн, и Уильям сбежали. По отдельности. Лорейн вернулась домой, а вот где Уильям – я не знаю. Он ведь едва ли способен ходить по улицам в одиночку – никогда даже не выходил за территорию. Я не представляю, что теперь делать, – сказала Хелен и виновато посмотрела на Лайонела.

– Тут есть над чем подумать, – спокойно сказал он. – Давайте разбираться по порядку. Они оба поступили в клинику по собственной воле, поэтому могут покинуть ее, когда захотят. Что касается Уильяма, я бы, признаться, предпочел, чтобы он оставался здесь – ради его же безопасности. Но у доктора Раддена свои взгляды. Думаю, Уильяму следует вернуться как можно скорее. Но он не мой пациент, так что я не знаю всех тонкостей. Теперь насчет Лорейн. Мне не совсем ясно, зачем доктор Радден в принципе вмешался в процесс ее лечения.

– Вынуждена признаться, что это моя вина. Я сама его попросила.

– Позвольте узнать зачем? – вежливо поинтересовался Лайонел, и Хелен смутилась.

– Честно говоря, я не поверила, что Лорейн по-настоящему больна. Родители сильно на нее давили, и мне показалось, что у нее просто нервный срыв. Диагноз “шизофрения” мог сделать только хуже. Тяжелые препараты испортили ей кожу. Я подумала, что Гил сможет как-то… поговорить с ней. Или даже не столько поговорить, сколько выслушать.

Лайонел не перебивал ее, но продолжал хмуриться – не осуждающе, а скорее задумчиво.

– Вы не думали обсудить ваши сомнения со мной? Все-таки я лечащий врач вашей племянницы.

– Вы правы, это было бы логично. – Хелен осмелилась взглянуть ему в глаза. – Но я чувствовала между нами какую-то… враждебность. Хотя, пожалуй, это слишком громко сказано. Скорее… неловкость.

Лайонел искренне удивился:

– С моей стороны ничего подобного не было, уверяю вас. Но даже если бы и было – в чем я сомневаюсь – это никак не отразилось бы на моей работе с Лорейн. Я правда стараюсь ей помочь. Если препараты не действуют или вызывают нежелательные побочные эффекты – мы корректируем дозу или пробуем что-то другое. Я ведь не чудовище.

Хелен захлестнула волна стыда. Это было невыносимо: признать свою ошибку перед человеком, которого считал врагом, и тут же выяснить, что весь этот негатив существовал только у тебя в голове.

– Я знаю. Простите. Мне действительно следовало обратиться к вам. Во всем этом бардаке виновата я. Ну… и немного Гил.

– Доктор Радден, безусловно, очень талантливый психиатр, – произнес Лайонел таким тоном, после которого обычно всегда следует оговорка. – Но, как и многие блестящие умы, он, похоже, черпает вдохновение в хаосе.

– Этого у него не отнять, Гил действительно не боится пробовать новое, – признала Хелен.

– Я не хочу его принижать, – продолжил Лайонел. – Я знаю, что вы с ним… близки.

– Мы не… близки. По крайней мере, теперь.

– И при всей разности наших подходов я никогда не сомневался, что главное для Гила – облегчить страдания пациентов.

– Он и о вас говорил нечто похожее, – сказала Хелен.

Лайонел слегка кивнул, принимая комплимент.

– Что касается Лорейн. Очень важно, чтобы она не прекращала прием лекарств. Я бы хотел, чтобы она вернулась, чтобы мы смогли подобрать меньшую дозу или другой препарат. Если она чувствует себя достаточно хорошо, я не против того, чтобы ее выписали домой.

– Спасибо, – сказала Хелен, сгорая от стыда за обиду, которую она вынашивала почти три года, – из-за неосторожно брошенной фразы о сомнительной пользе арт-терапии, из-за того, что Гил заразил ее своей предвзятостью, из-за его сухости и отсутствия харизмы, заляпанных очков, да и просто потому, что он когда-то осмелился предположить, будто у него с ней может что-то выйти. – Я вам очень благодарна.

– По поводу Уильяма, если вы считаете, что он не в безопасности, возможно, стоит обратиться в полицию.

– Нет, – отрезала Хелен. – Тогда он решит, что его везут в тюрьму. И это может быть действительно опасно.

– Если раньше Уильям не покидал территорию клиники, скорее всего, он не мог уйти далеко.

– Он уверен, что натворил что-то ужасное. Он всю жизнь прожил так – скрываясь от мифической угрозы. Знаний о том, как вести себя на улице, у него не больше, чем у ребенка.

– Я могу попросить пару санитаров из ночной смены еще раз пройтись по участку, пока не стемнело, – предложил Лайонел. – А вы спокойно отправляйтесь домой.

Уже сгущались сумерки, когда Хелен дошла до участка Таппингов. В последний раз она была здесь в апреле – тогда ветви ольхи только-только покрывались почками, а с окна на верхнем этаже все еще свисала женская одежда. Сегодня сад утопал в зелени: склонившиеся под тяжестью листвы кустарники заслоняли дорожку. Ворота заросли колючей ежевикой.

Хелен толком не знала, зачем пришла. Вряд ли Уильям смог бы пройти почти пять миль по незнакомой дороге. К тому же у него не было ключей, чтобы попасть внутрь. Но все же этот дом был для него не только тюрьмой, но и убежищем. И если случилась беда, он, возможно, попытался бы вернуться сюда.

Воспользовавшись связкой Луизы, она отворила дверь, с усилием оттолкнув скопившуюся за несколько месяцев гору почтовой корреспонденции. Внутри было ощутимо прохладнее, чем снаружи, и в воздухе все еще витал знакомый с ее прошлого визита сладковато-гнилостный запах.

Хелен щелкнула выключателем, но свет не загорелся – то ли лампочка перегорела, то ли электричество отключилось. Взять с собой фонарик она не догадалась.

– Уильям! – крикнула она, опасаясь заходить дальше в темноту и сомневаясь, что он вообще здесь. – У тебя все в порядке?

Прислушиваясь к едва различимым шорохам пустого дома, она ощутила на лице струю более теплого, свежего воздуха со стороны кухни. Под дверью гостиной виднелась узкая полоска света. Собравшись с духом, Хелен осторожно постучала и приоткрыла дверь.

В кресле у пустого камина сидел Уильям. На полке в канделябрах тускло мерцали два огарка – их пламя дрожало и изгибалось. Он не пошевелился, и Хелен с ужасом подумала, что последний из рода Таппингов мертв. Но затем Уильям медленно обернулся к ней.

– Меня посадят в тюрьму? – спросил он сиплым голосом. – Я не хотел убивать доктора Раддена.

– Нет, – ответила Хелен, почти рассмеявшись от облегчения. – Ты не убил доктора Раддена, и тебя никто не собирается сажать в тюрьму. Он даже просил передать, что тебе не грозят никакие неприятности.

– То есть он жив? – спросил Уильям, вдруг просияв.

– Да. У него рассечен затылок, но он в сознании, говорил внятно. И велел передать, чтобы ты не волновался.

– А почему он делал больно Лорейн?

– Он пытался остановить ее – она хотела сбежать и могла себе навредить.

– Зачем же ей убегать?

– Лорейн разозлилась на нас. Как ты сюда попал?

– Сначала бежал, потом шел. Один час сорок семь минут.

– Все время поражаюсь твоей точности. А как ты нашел дорогу?

– По старой карте на стене в комнате отдыха. Я почти каждый день ее рассматривал, с тех пор как попал в больницу. Там отмечены все важные места. Эта дорога, Ллойд-парк, тот участок, куда упала бомба, Уэстбери-Парк. Хотя идти оказалось дольше, чем я думал.

– Ты взломал замок?

– Нет. Кухонное окно почти сгнило – я хотел его открыть, а оно упало и разбилось. Света нет, но я знаю, где лежат свечи и спички, так что ничего страшного.

Они оба взглянули на каминную полку: огонь свечей освещал нижнюю часть портрета мужчины с пышными усами в рубашке с отложным воротником – Хелен он напомнил Герберта Уэллса.

– Это мой отец, – сказал Уильям, указав на угол картины.

– Правда? – удивилась она, рассудив, что мужчина на портрете старше по меньшей мере на поколение, чем мог бы быть отец Уильяма. – Выглядит внушительно.

– Да нет же, – нетерпеливо поправил Уильям. – Это мой дед.

Он встал и поднес свечу к нижнему краю картины, где Хелен разглядела подпись: “Д. Дж. Самсбери”.

– Художник, который нарисовал портрет. Вот кто мой отец. Я только сегодня узнал.

– Откуда?

– Мистер Эккерти передал мне письмо, – объяснил Уильям. – Я как раз пришел в мастерскую, чтобы его показать. – Он протянул Хелен сложенный лист бумаги. – А еще выходит, я жил с настоящей мамой. Тут все написано.

Сентябрь 1937 года

Дорогой Билли!

Говорят, мне нельзя рассказывать тебе, как ты появился на свет и при чем здесь Селвин с Алмой, поэтому пишу письмо, чтобы ты прочел его, когда станешь старше, а я не получу за это по шапке. Хочу попросить у тебя прощения за то, что жизнь твоя началась не очень радужно. Я не раз спрашивала себя, нельзя ли было поступить иначе, но я тогда была совсем юной, а остальные – такими упрямыми.

Иногда мне казалось, что ты знаешь правду, потому что мы с тобой так близки и во многом похожи. Но ты ни разу не спрашивал – так что, наверное, я ошибаюсь.

Я познакомилась с человеком, который стал твоим отцом (как это странно звучит!), когда он приехал писать портрет твоего дедушки, Эрнеста Таппинга, – тот самый, что висит над камином в гостиной. Мы тогда жили в Гринвиче, в большом доме возле Морского колледжа и первого бакалейного магазина, который он открыл. Чудесные деньки. Отец был слишком стар, чтобы его отправили на войну, а Селвин – слишком молод, так что мы, как тогда казалось, были чуть ли не единственной семьей, которую потери обошли стороной, и двадцатые годы стали для нас золотой эпохой.

Его звали Дуглас Самсбери. Не знаю, жив ли он, – после того лета мы больше не виделись, и его имя в нашей семье было под запретом. У него уже была жена, а иначе мы бы с ним точно обвенчались. По крайней мере, в мои шестнадцать лет он казался мне отличной партией.

Разумеется, тогда и, полагаю, до сих пор – очень страшно ждать ребенка, когда у тебя нет законного мужа. Но, по-моему, есть вещи и пострашнее – которых я, во всяком случае, не делала. Все семейство, представь себе, стояло на ушах: они всегда чересчур заботились о том, что подумают люди, особенно незнакомые. А тут величайший стыд, такое разочарование. Но жестокими они ко мне не были – потому что я была любимицей. (Любимый ребенок, Билли, есть в каждой семье – и потому, быть может, лучше иметь только одного.)

Так вышло, что наш брат Селвин и его жена Альма состояли в браке уже несколько лет и мечтали о ребенке. (Я тоже мечтала – но это не важно.) Мать тогда болела и жила не с нами, так что ей ничего не сказали, а Элси пообещала все уладить.

Еще до того, как беременность стала заметна, я переехала к Селвину и Альме в их дом в Оксфордшире. Держалась особняком, играла на фортепиано, прочитала все книги в их крохотной библиотеке. Альма была добра ко мне – она очень хотела ребенка и понимала, как тяжело мне будет тебя отдать.

Было решено, что всем так будет лучше – и тебе, и Селвину с Альмой, и даже мне, ведь я увижу, как ты растешь, будучи для тебя любимой тетушкой. Такой возможности позавидовали бы многие девушки, оказавшиеся в моем положении. Мне даже позволили выбрать тебе имя и остаться с вами на несколько недель после родов, чтобы восстановиться и самой тебя кормить. Все прошло гладко – если не считать самого факта, когда ребенка отнимают у матери и говорят, что она, может быть, никогда его больше не увидит. Так что я убеждала себя, что мне крупно повезло.

Когда тебе было полтора месяца, Селвин с Альмой поехали на скачки в Кингстон-Блаунт, а я осталась с тобой. Это было 21 мая 1927 года – тебе отлично знакома эта дата, ведь ты множество раз видел ее на могильных плитах, когда мы приезжали к ним на кладбище. В тот день я пошла с тобой прогуляться к ближайшей деревне, а когда вернулась – на пороге уже стоял полицейский. До скачек они так и не добрались.

А случилось вот что: ехал фургон, и в кабину влетела пчела. Водитель попытался ее согнать – она села на голую ногу ребенка, сидевшего рядом, – но когда он поднял глаза, машина уже мчалась по встречной полосе, где ехал “бентли” Селвина.

Это был кабриолет, так что, когда произошло столкновение, они оба вылетели. Вот поэтому, Билли, я никогда не сяду в спорткар. И тебе не советую. Все это водитель фургона рассказал на допросе – он выжил и почти не пострадал, если не считать мук совести. Мальчик, его сын, тоже был в полном порядке, только пчела его все-таки ужалила.

Так вот: я уехала в Оксфордшир, чтобы отдать тебя, но в итоге вернулась обратно вместе с тобой – уже как с племянником. И та часть моей души, которая не погибла от горя по Селвину и Альме, ликовала. Нам тогда пришлось тяжело. Отец умер вскоре после смерти Селвина, а без них обоих торговое предприятие быстро обанкротилось.

Такова, по всей видимости, была цена того, что нашей семье удалось пережить войну. Мы вдруг перестали быть везунчиками и оказались ничем не лучше других. Судьба тщательно ведет подсчет и требует расплаты ровно в тот момент, когда ты уже успел расслабиться и забыть, сколько должен.

Нам втроем пришлось продать большой дом в Гринвиче и купить этот, в Кройдоне, где мы с тех пор и живем на средства из траста. Меня утешает мысль о том, что ты вырос здесь под взглядом портрета, написанного твоим отцом.

Такое странное и приятное чувство – вот я все написала, и теперь ты как будто знаешь все мои мысли. Но, разумеется, все не так просто. Это письмо будет лежать у мистера Эккерти до тех пор, пока Элси и Луиза не отправятся в лучший мир, откуда уже не смогут возражать. Возможно, к тому времени и меня уже не будет – глупо надеяться, что мы уйдем в том же порядке, в каком появились на свет. Но если вдруг, я расскажу тебе все сама. И надеюсь, ты поймешь и простишь.

Завтра ты уезжаешь в школу, в твоей жизни начинается новая глава. Я безумно рада за тебя и верю в лучшее, но мне все же будет грустно и одиноко здесь без тебя.

Я очень надеюсь, что однажды мы сможем поговорить с тобой обо всем этом без стыда и упреков. Но если такой день не настанет, ты однажды обязательно прочитаешь это письмо и узнаешь, как сильно я тебя люблю.

Твоя мама