В воскресенье на обед Хелен съела еще немного говядины по-бургундски, подумала, что она никогда ей особо не нравилась, и отнесла остатки вниз мистеру Рафферти. За три года жизни в одном доме они разве что почтительно обменивались приветствиями, пересекаясь в коридоре, так что это решение стало большим шагом в развитии добрососедских отношений.

– Спасибо за рагу, очень любезно с вашей стороны, – сказал мистер Рафферти, и его глаза благодарно блеснули. – А я уж было собирался сварить пару яиц.

Стоявший в проходе возле хозяина уиппет жалобно посмотрел на Хелен. Она никогда не слышала, чтобы он лаял.

– Слишком много наготовила, – объяснила она, рассматривая позади него голые стены с пятнами от никотина, окрашенные коричневой краской, и испещренный царапинами и трещинами голубой линолеум. За открытой дверью виднелся кусочек кухни, откуда доносилось бормотание радио.

– Может быть, зайдете на минутку? – спросил мистер Рафферти, размашисто махнув рукой, приглашая соседку. – Я переложу блюдо в кастрюльку и верну вам посуду.

Хелен внезапно ощутила острое нежелание переступать порог его квартиры и лицезреть, каково это – жить в спартанских условиях. Как вдруг – очень вовремя – зазвонил стоявший на тумбе позади нее телефон.

– Нет-нет, оставьте у себя, я как-нибудь забегу к вам и заберу, – торопливо протараторила Хелен, будучи уверенной, что на другом конце провода Гил.

– Алло, это ты?

– Да. – Голос в трубке прозвучал озадаченно. – Как ты узнала?

– Когда звонишь ты, телефон звучит по-другому. Громче и настойчивее.

Гил рассмеялся.

– Слушай, ты сейчас занята? У меня любопытное предложение.

– Нет.

Появился проблеск надежды, что выходные испорчены не окончательно, и настроение сразу улучшилось.

– Меня вызвали в дом напротив Ллойд-парка в пяти минутах от тебя. Собственно, звоню оттуда, пока жду терапевта.

– А я тебе зачем?

– Потому что такое я вижу впервые за всю свою практику.

– Что? Давай без загадок, говори прямо.

– Сможешь подойти через пять минут? – Гил торопливо продиктовал адрес. – Если нет, встретимся через полчаса в клинике. Тут женщина лет десять света белого не видела.

По указанному адресу располагался трехэтажный эдвардианский особняк, отгороженный от главной улицы высокой стеной, с запущенным палисадником из высоких деревьев и колючих зарослей ежевики. Ольха росла так близко к фасаду здания, что ее ветви упирались в кирпичную кладку и полностью заслоняли одно из окон второго этажа. Повсюду – на деревьях и под ними, цепляясь за кусты и бурьян, – валялась одежда. Шелковый халат трепыхался на ветру, а корсет, плотно насаженный на ветку, напоминал трактирную вывеску.

Тяжелые железные ворота с копьеобразными наконечниками на прутьях могли бы казаться неприступными, если бы рядом с ними не зияла дыра на месте разрушенной части стены. За последние три года Хелен часто проезжала мимо этого дома, не обращая на него особого внимания. Это был далеко не единственный в округе заросший участок с обшарпанным зданием, но, стоя прямо перед ним, она явственно видела, какой невероятной степени запустение здесь царит.

Окна первого этажа почернели от копоти, шторы превратились в пожелтевшее тряпье. По каменной кладке от самой крыши и до земли во все стороны расползалась похожая на молнию трещина шириной в дюйм. Складывалось впечатление, что, стоит воткнуть в нее лом, и особняк расколется надвое.

Машина скорой помощи была припаркована у бордюра; возле нее на тротуаре курил трубку водитель. Он подмигнул Хелен, когда она проходила мимо.

Гил встретил ее на пороге и проводил в длинный темный коридор с пузырящимися обоями цвета сырой печени. И хотя снаружи во всю сиял яркий дневной свет, мрак внутри рассеивала лишь единственная тусклая лампочка. В просторной гостиной, заставленной старинной мебелью, посреди нагромождения кресел, хилых столиков, подставок под ноги и пианино, сидела растрепанная пожилая женщина, которую осматривал терапевт. Над каминной полкой висел написанный маслом портрет грузного импозантного джентльмена начала XX века, который взирал на убогую обстановку вокруг.

– Еще гости пожаловали! – сиплым голосом воскликнула женщина при виде Гила и Хелен. – Мне такую ораву и в жизнь не прокормить!

Терапевт выпрямился, вынимая из ушей дужки стетоскопа.

– Небольшие хрипы в груди, – сообщил он. – В остальном здорова. Я имею в виду физически. Но, конечно, нужно забирать. – Эти слова были адресованы Гилу и сказаны в полный голос. Психиатр нахмурился и жестом предложил коллеге отойти, но тот не сдвинулся с места и ответил:

– Не переживайте, она почти глухая.

– Тем не менее, – холодно сказал Гил и вышел из комнаты, так что доктору ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Кто глухая? – всполошилась старуха.

– Я работаю с доктором Радденом, – подойдя к ней, мягко произнесла Хелен. – Вам помочь?

Женщина наклонялась то вправо, то влево и явно что-то искала. Копна полностью седых волос была закручена и свернута в неряшливый, сбитый на одно ухо пучок.

– Где моя сумка? Кто взял мою сумку?

Хелен нашла ее под одним из столиков и вернула владелице. Старуха дважды намотала потрескавшийся кожаный ремешок на кулак, словно это был поводок собаки, которая вот-вот вырвется.

– А где Уильям? – вдруг очнувшись, спросила она. – С ним все в порядке? Надеюсь, он не попал в заварушку. Уверяю вас, он хороший мальчик.

– Уильям – это ваш… сын?

– Ох, нет-нет, племянник. Мы немного повздорили, но это пустяки. Живем душа в душу.

Водитель скорой с помощником внесли в гостиную кресло-носилки.

– Все в порядке, бабуля, – весело сказал водитель. – Сейчас в больницу поедем. Садитесь-ка в креслице.

– Без Уильяма не поеду, – запротестовала женщина. – Он без меня пропадет.

– Так он с вами, – ответил водитель. – Сейчас врач его посмотрит, и тронем.

Хелен решила не мешать сборам старушки, и без того несколько затрудненным тем, что она намертво вцепилась в сумку и не хотела ни на секунду ослабить хватку, пока водитель с помощником грузили ее на кресло-носилки. Вместо этого девушка пошла по лестнице наверх, откуда доносились звуки голосов, аккуратно ступая по ковровой дорожке, кое-где протертой до основы и едва держащейся на раздолбанных креплениях. С каждым шагом ковер норовил выскользнуть из-под ног или зацепиться за каблуки. На верхней площадке – из голых половиц выглядывали шляпки гвоздей, обмотанные клочками войлока, – Гил беседовал с констеблем и терапевтом.

– На данном этапе в спецсредствах нет необходимости, – объяснял Гил. – Я хочу просто поговорить с ним и убедить его поехать с нами добровольно. Возможно, это займет некоторое время, но…

– Мы с сержантом не смогли вытянуть из него ни слова, – сказал полицейский. – Старушка говорит, это ее племянник Уильям Таппинг.

– Кто вас вызвал? – поинтересовался Гил.

– Соседи пожаловались на бурную ссору. Крики, вещи летят из окон. Мы приехали, а тут старуха в истерике и голый мужик с длиннющей бородой и волосами до самой задницы. Залез на чердак и там забаррикадировался.

– А до этого жалобы поступали?

– Сказали, живут здесь десять лет и понятия не имели, что в доме есть мужчина.

– Вы не возражаете, если я попробую поговорить с ним наедине? – спросил Гил у собравшихся.

– Да ради бога, – ответил терапевт. – Все бумажки я, если что, уже заполнил.

– Но обследование не проводили? – с нарастающим нетерпением уточнил психиатр.

– Зачем? Он точно ваш клиент.

Гил постучал в дверь.

– Мистер Таппинг, – спокойным и уверенным голосом профессионала произнес он. – Я доктор Радден. Можно войти? Не волнуйтесь, вас не собираются арестовывать.

Через пару секунд раздался скрежет дерева об дерево: по полу протащили тяжелый предмет мебели.

– Отойдите подальше, – шепнул Гил констеблю, и тот скрылся в дальнем углу лестничной площадки.

Дверная ручка заскрипела и медленно повернулась. За приоткрытой дверью Хелен разглядела мужчину с бледным лицом, копной спутанных тускло-каштановых волос и свисавшей до пояса бородой, похожей на растрепанный толстый канат. Он кутался в клетчатый плед, придерживая его края на груди рукой с длинными ребристыми ногтями. Из-за обилия растительности и общего диковатого неухоженного вида его возраст не поддавался определению – от двадцати до восьмидесяти.

– Можно? – спросил Гил, не двигаясь с места.

Мужчина молча удалился в темноту комнаты, и Гил последовал за ним, оставив дверь приоткрытой.

Время на лестнице текло мучительно медленно; молодой констебль метался, поглядывая на часы. Хелен сочувственно ему улыбнулась; она знала, что Гил не из тех, кто торопится, когда дело касается пациента, и не признает никаких авторитетов, кроме своего собственного.

– Надеюсь, он понимает, что делает, – пробормотал полицейский. – Готов поспорить, настоящий профессионал, – добавил он, подмигнув Хелен.

Она ответила ему холодным взглядом. У подножия лестницы показался водитель скорой.

– Как успехи? – спросил он.

Терапевт спустился к нему, и они негромко заговорили между собой. Через десять минут дверь открылась, и на пороге появился Гил. За ним – Уильям Таппинг в странном наряде, состоявшем из фланелевых брюк, пижамной куртки и сандалий. Возможно, по настоянию Гила куртка была застегнута поверх бороды, выглядывавшей из-под нее на несколько дюймов. В когтистой руке он сжимал какой-то металлический шарик – настолько сильно, что костяшки пальцев побелели.

Хелен с констеблем посторонились пропустить их. Мать точно с негодованием отвернулась бы при виде этого зрелища, подумала Хелен, посмотрела мужчине прямо в глаза и улыбнулась. Тот скользнул по ней взглядом, едва заметно выражавшим признательность, и проследовал за Гилом – гордо выпрямив спину, без следа неуверенности или неохоты. “Как свергнутый король, отправляющийся в изгнание”, – как позже выразился Гил.