Хелен надеялась поговорить с Клайвом, но в это субботнее утро после долгих гудков ответила Джун.

– Извини, я тут торт пеку – руки в муке, – предупредила она и с грохотом уронила трубку.

Хелен нервно сглотнула слюну. Ей не суждено попробовать этот торт.

– Привет, Джун, – начала Хелен, стараясь добавить голосу болезненной хрипоты, хотя нотка сожаления звучала совершенно искренне. – Мне очень жаль, но я не смогу сегодня приехать. Кажется, у меня ротавирусная инфекция, чувствую себя паршиво.

– Ох, как обидно, Лорейн сильно расстроится.

Хелен и не ждала сочувствия.

– Знаю, я и сама с нетерпением ждала этого дня.

– Может, к вечеру полегчает? – спросила Джун.

– Нет, – отрезала Хелен. – Знаешь, в любом случае я бы не хотела, чтобы об этом узнали остальные.

– Хелен, ну как же ты так умудрилась? Ладно, заезжай вечерком на неделе, хоть чаю попьем. Мы тебе отложим кусочек торта.

– Давай так и сделаем, когда встану на ноги. Передай привет Лорейн. И Клайву.

Хелен положила трубку и почувствовала одновременно облегчение и отвращение к самой себе, надеясь, что разговор никто не подслушал. Телефон, общий для всех трех квартир, стоял на тумбе у входной двери. Жильцы записывали номер и продолжительность звонка в блокнот, а домовладелец вычислял долю каждого в счете и ежеквартально принимал оплату наличными.

Спектакль вышел настолько убедительным, что Хелен потребовалось пару минут, прежде чем она вспомнила, что на самом деле вовсе не больна, и смогла, не покачиваясь, пройти два лестничных пролета, чтобы подготовиться к приходу Гила.

Накануне вечером она приготовила говядину по-бургундски по рецепту из поваренной книги Элизабет Дэвид. Теперь мясо в стеклянном противне марки “Пирекс” настаивалось в холодильнике. В качестве гарнира планировался картофельный гратен с тушеным сельдереем. Гил, как выяснилось, не был большим поклонником сладкого, поэтому заморачиваться с десертом не имело смысла. Тем не менее повод располагал проявить некоторое старание, и Хелен решила сделать шоколадный мусс – та еще заморочка, особенно когда для взбивания яичных белков у тебя только венчик.

К обеду она сменила постельное белье, отнесла простыни в прачечную на Брайтон-Роуд, дважды приготовила мусс (в первый раз шоколад загустел, пришлось снова ехать за ингредиентами), прибралась в квартире, приняла ванну, сделала маникюр и педикюр. В крошечной морозилке в верхней части холодильника стоял полный лоток льда, в вазе для фруктов лежали лимоны для джин-тоника. Гил принесет приличное вино, а от говядины по-бургундски осталось полбутылки красного.

После обеда они неизбежно до вечера проваляются в постели, а там можно и выбраться на прогулку по Ширли-Хиллз или Ллойд-парку. После ужина Гил мог бы почитать вслух. У него был глубокий завораживающий голос, как у Ричарда Бертона, который делал любой текст, даже Шелли, многозначительным, но вместе с тем простым для восприятия.

Накануне он попытался заразить ее любовью к современной поэзии и, похоже, добился своего: Хелен понравился сборник Филипа Ларкина “Свадьбы на Троицын день”. Ему удалось поменять ее мнение относительно Ларкина, но в глубине души ее фаворитом оставался Джон Бетчеман, которого Гил считал “высокомерным болваном”. Были у него и другие, не менее твердые, убеждения: Энди Уорхол – аферист, Вирджиния Вулф – “за некоторыми исключениями нечитабельна”, Дэвид Герберт Лоуренс – гений, Грэм Грин – “графоман, а не писатель”, телевидение – дрянь, опиум для народа. Он в целом был не против кино, но никогда туда не ходил. Как-то раз, в 1957-м, Кэтлин потащила его на “Тэмми и холостяка”, и ему хватило.

Оперу они предпочитали поп-музыке, и Гил купил Хелен несколько грампластинок, в том числе арии Нормы в исполнении Марии Каллас и “Кавалера розы” с Элизабет Шварцкопф, которые с легкостью могли довести их до слез. Если плакать не хотелось, можно было скрепя сердце еще разок дать шанс современному джазу, ведь в нем что-то есть.

Они старались идти в ногу со временем, избегали ностальгии и тех, кто сопротивляется переменам, поэтому искренне попытались понять шумиху вокруг “Битлз”. Гил считал, что без этого он, как психиатр, не сможет найти подход к молодежи. Их мнения по поводу этой веселой и непритязательной четверки полностью совпадали. Гил восхищался остроумием и бунтарским духом Джона Леннона, а Хелен считала Пола Маккартни харизматичным. Тем не менее, внимательно прослушав все песни альбома “Please Please Me”, как антропологи, изучающие обряды доселе неизвестного племени, оба пришли к выводу, что эта музыка банальна и топорна.

– Может, на концертах они звучат лучше? – предположила Хелен.

– Мы просто слишком старые, – заключил Гил.

Хелен нравилось несколько популярных песен, которые крутили по радио, вроде тех, что исполняли Джим Ривз и Китти Каллен, пока Гил не сказал, что это какая-то сентиментальная чушь. Теперь его слова каждый раз всплывали в голове и портили ей все впечатление. Лучше бы он оставил ее в покое и не мешал наслаждаться безобидными радостями жизни.

Покончив с делами, Хелен надела желтое платье-футляр, которое, как ей было известно, нравилось Гилу, и замшевые туфли кремового цвета, купленные им в самом начале отношений. Он незаметно узнал размер – она по-настоящему удивилась подарку, по ее мнению гораздо более интимному и романтичному, чем драгоценности.

Наступило время обеда, а вместе с ним и назначенный час прихода Гила. Хелен была не голодна: готовка всегда отбивала у нее аппетит, к тому же ее подташнивало от привычного предвкушения того момента, когда они останутся наедине. Услышав лязг металлической калитки, она вскочила с места и подбежала к мансардному окну, но это оказался всего лишь мистер Рафферти с первого этажа, который вышел на прогулку со своей собакой породы уиппет.

Хелен взяла библиотечную книгу – роман Линн Рид Бэнкс “Угловая комната” – однако трудное положение главной героини, одинокой и всеми покинутой, совершенно не помогало отвлечься. Она решила включить альбом Майлза Дэвиса “A Kind of Blue”, рассудив, что если будет слушать внимательно и с должным почтением, ей это воздастся скорым появлением Гила.

Закрыв глаза, Хелен отдалась глубоким, пронзительным звукам трубы и фортепиано, которые обрушивались на нее ритмичными, но непостоянными волнами, пока вдруг не поняла, что что-то не так. На фоне волн музыки слышался шум гальки – то ли барабан, то ли треск и шипение на записи – и еще один звук, тихий и доносящийся как будто издалека, и она не сразу поняла, что это звонок телефона.

– Дорогая, мне очень жаль.

Его слова, как удары молота, разбили вдребезги все надежды на выходные.

– Почему? Что случилось? – спросила Хелен, не в силах сдержать дрожь в голосе от нахлынувшей тревоги.

– Кэт разбила машину, надо поехать их забрать. Никто не пострадал, отделались легким испугом, но без помощи не обойтись.

– Боже, какой ужас.

Даже когда в ней просыпалась ревность и чувство соперничества, она никогда не желала Кэтлин зла, и все же ее охватила яростная обида, задушившая сочувствие.

– Слушай, я понимаю, чертовски не вовремя.

– Ничего не поделаешь, – ответила Хелен, стараясь быть альтруистичной и понимающей женщиной, какой он ее считал. – Дети в порядке?

– Да, в норме. Только машине хорошенько досталось. Мне правда очень жаль, что наши планы сорвались. Я безумно скучаю по тебе.

– Я тоже. Как ты доберешься до них без машины?

– Сосед подбросит до Севенокса, к счастью, они недалеко уехали.

Хелен задумалась, но не стала спрашивать, была ли Кэтлин пьяна. Наверняка даже она переступила черту, несмотря на детей в машине. Ни для Хелен, ни для Гила не было секретом, что Кэт перебарщивает с алкоголем, порой до состояния беспамятства, однако первым эту тему мог поднять только Гил.

– Тогда, наверное, до понедельника? – спросила она. Остаток выходных простирался перед ней, словно длинная безлюдная дорога.

– Да, до понедельника. Люблю тебя.

Раздался щелчок, и повисла тишина. Сперва Хелен просто сидела, охваченная горечью. Все ее старания и планы насмарку, а оправдание с болезнью, придуманное для Джун, звучало слишком убедительно и окончательно – не отвертишься. Затем, медленно и тяжело переставляя ноги, она вернулась к себе в комнату, сняла через голову желтое платье, натянула растянутые домашние штаны и свитер, на котором спереди была проеденная молью дырка размером с шиллинг. Наряжаться теперь незачем.

Хелен задумалась о том, что воспринимает их отношения как череду взлетов и падений, причем одно следует за другим – трепет от предвкушения встречи неизбежно сменяется разочарованием. Все должно находиться в балансе: судьба всегда стремится сравнять счет.

Она безуспешно пыталась представить себе сценарий отдаленного будущего, в котором при звуке его имени не дернулась бы ни одна струна ее души. Как-то раз, примерно через полгода с начала их отношений, ей на мгновение удалось увидеть его незамутненным взглядом. Это было в субботу, она пришла на рынок на Суррей-стрит купить фруктов и овощей на неделю. Чуть дальше, через пару-тройку прилавков, стоял Гил, держа за руку Сьюзен, дочку. Он был в твидовом пальто и вельветовых брюках, в темной шевелюре проглядывали седые волоски. Хелен не сразу его узнала. За пределами больницы он казался таким заурядным – обыкновенный уставший мужчина средних лет пришел за картошкой. Никто не оборачивался ему вслед, и Хелен вдруг почудилось, что вот, должно быть, каким он видится окружающим и, пожалуй, каков он на самом деле. Она спряталась за прилавком, заваленным лотками с белыми яйцами; сердце колотилось, протестуя против этого непрошеного откровения.

Чувство отчужденности преследовало ее до конца дня, а наутро, проснувшись, Хелен к величайшему облегчению обнаружила, что от него не осталось ни следа; в следующий раз, когда они встретились в кладовке возле кабинета арт-терапии, она вновь поддалась его чарам.

Обычно в выходные, если они не договаривались о встрече, Хелен всегда знала, чем себя занять. Но теперь, лишенная воли к действию, она не понимала, за что хвататься. Можно было написать парочку писем – старый друг из колледжа и Пэм давно ждали ответа. Надо бы вернуть или продлить библиотечные книги, к тому же всегда приятно покопаться на полке с новинками или перекинуться, непременно шепотом, парочкой фраз с библиотекаршей. Кроме того, стоило прочитать позаимствованные у Гила книги и научные журналы по психиатрии. Достать запрятанные по шкафам, с глаз долой, колготки и нижнее белье, постирать их и повесить на деревянную сушку над ванной, раз уж никто, кроме нее, туда не зайдет. Или послушать по радио аудиоспектакль, в конце концов, прогуляться в саду у дома. И ничего из этого делать не хотелось.

Пожалуй, ей стало бы легче, поплачься она подруге, которая и поддержит, и не осудит. Но после переезда в Кройдон и встречи с Гилом Хелен отдалилась от старых друзей из Хартфордшира, предпочитая не строить планов на выходные, на случай если любовник неожиданно освободится. Необходимость держать их отношения в тайне также не способствовала построению доверительных отношений с новыми коллегами. Возможности были, но она сама их упустила. Как-то раз, вскоре после того, как она устроилась в Уэстбери-Парк, одна из специалисток по трудотерапии, которую все звали Бабс, пригласила ее на ужин. Хелен сразу понравилась этой энергичной и жизнерадостной девушке. Одинокая, чуть моложе тридцати, Бабс активно занималась поисками мужа. Хелен показалась ей подходящей напарницей в этом предприятии; кто-то же должен составить компанию в теннисном матче на четверых или в бридже; мало того, без союзницы трудно почувствовать себя уверенно в барах, клубах и прочих заведениях, где, как говорят, скрываются холостые мужчины. Они бы сблизились, сложись обстоятельства иначе, но Хелен не могла доверить ей свою тайну, а врать не хотелось. Недостаток искренности, как она думала, лишает отношения кислорода. Она отказывалась гоняться за потенциальными женихами даже ради спортивного интереса, а на откровенные признания Бабс ей было неловко отвечать уклончиво, так что их едва начавшаяся дружба быстро зачахла. Там, где есть секреты, не может быть настоящей близости, да и польза от нее была ничтожна по сравнению с рисками, если сплетни дойдут до родни, коллег и, наконец, до Кэтлин. Ей было прекрасно известно, как яростно ее родители поносили тех женщин, что крутили шашни с женатыми. Хелен не могла себе представить, чтобы они одобрили такие отношения, и все же ее задел за живое яд, вылитый родителями на Кристин Килер, называя ее “обыкновенной проституткой”, и Стивена Уорда – “гнусного мерзавца и сутенера”. В отношении самого прелюбодея, “бедняги Профьюмо”, они лишь сочувственно качали головами, сетуя на его испорченную репутацию. Все это казалось Хелен жутко несправедливым.

Она и пытаться не стала исправить безнадежно испорченный день, просто смирилась, легла на диване и проснулась ближе к вечеру с затекшей шеей и с отпечатком вышивки на щеке, оставшимся от подушки.

Съела половину картофельного гратена, четверть говядины и весь шоколадный мусс, грустно посмеиваясь над бестолковой роскошью своего ужина. Бросила взгляд на стоящую у раковины полбутылки красного вина, вспомнила Кэтлин и не притронулась к ней. В гостях у Клайва и Джун они бы уже поужинали, съели торт и сели играть в карты, а Лорейн валялась бы у себя в комнате, слушая радио. По телевизору не показывали ничего путного; поскольку документальный фильм про изобретения Бакминстера Фуллера Хелен не прельщал, в девять часов она приняла таблетку из блистера противозачаточных, добытых Гилом нелегально, легла в постель и погрузилась в чтение “Угловой комнаты”.

Пожалуй, самое страшное в этом опыте – уверенность в том, что из него ничего нельзя извлечь. И, повторись ситуация через неделю или месяц, Хелен все равно поступит точно так же.