Ты хочешь остаться на эту часть, Уильям? – спросила Марион.

Они сидели рядом на диване в кабинете Гила. Хелен устроилась в крутящемся кресле, а Гил примостился на подоконнике. За окном шел ливень, безжалостно хлеща по розам, превращая поблекшие лепестки на клумбах в размокшую кашицу.

Уильям взглянул на часы и покачал головой:

– Через семь минут обед. А потом мне надо в библиотеку.

Каждый его день был тщательно расписан: занятия, приемы пищи, запланированный отдых. И свой распорядок он соблюдал так же добросовестно, как послушник – монастырские правила. Эта встреча наложилась на время чтения, к которому ему не терпелось вернуться.

Первые полчаса Уильям и Марион общались наедине, затем к ним присоединился мистер Эккерти, чтобы узнать, способен ли Уильям распоряжаться своими финансами и готов ли назначить Марион своим доверенным лицом. Уильям не проявил ни малейшего интереса к деньгам, собственности, их происхождению и дальнейшей судьбе. Всем этим, по его словам, всегда занимались тетушки, а ему самому хватало мелочи на шоколад, мыло и зубную пасту.

Документы были подписаны в присутствии свидетелей – Хелен и Гила – после чего мистер Эккерти удалился, пообещав выслать подробные сведения о том, на что может претендовать Уильям в качестве бенефициара траста и, согласно завещанию Луизы Таппинг, наследника.

Как только Уильям вышел, Хелен бросила на Марион вопросительный взгляд. Казалось, она была хранительницей всех секретов и тайн, уполномоченной говорить как от лица Фрэнсиса, так и от лица Уильяма.

– Вы, думаю, уже знаете, что Фрэнсиса в школе домогался один из учителей, – начала Марион.

Хелен кивнула.

– Все началось на втором году обучения, осенью, после летних каникул, которые Уильям провел с нами в Брок-коттедже. Но вот чего вы не знаете и что его тетушки скрывали много лет, движимые… – давайте вежливо назовем это заблуждениями, – так это то, что Уильям, вступившись за Фрэнсиса, толкнул учителя. И тот погиб.

Гил, каким бы шокирующим ни был рассказ, не выдал ни единой эмоции – не существовало слов, способных лишить его самообладания. А вот Хелен не умела скрывать чувства – и все они были написаны у нее на лице.

– Мы узнали о насилии со стороны учителя и его смерти одновременно. Мальчики сбежали из школы и позвонили моему мужу. Их хватились после полдника, когда они не пришли в класс для выполнения домашних заданий. Разумеется, в тот момент дети были на первом месте, но как только мы привезли их к себе и немного успокоили, пришлось сделать трудный звонок в школу. А затем еще более трудный – тетям Уильяма. Думаю, вы можете себе представить их реакцию.

– Это, должно быть, было ужасно, – сказала Хелен. – Бедные мальчики.

– Мой муж, Бэзил, повел себя тогда образцово. Мы договорились, что я поговорю с тетушками Уильяма, а он – с директором школы. Мы оба были абсолютно уверены, что полицию привлекать не стоит. Человеку, виновному во всем, ничего уже не предъявишь, а его семье, если таковая имелась, вряд ли пришлись бы по душе разоблачения подобного рода. Мы твердо решили, что не дадим допрашивать Фрэнсиса и Уильяма, и постараемся оградить их от происходящего.

– Школа, надо полагать, была только рада замести все под ковер, – сказал Гил.

– Безусловно, – подтвердила Марион. – Но я хочу подчеркнуть: если бы учитель выжил, мы обязательно сообщили бы о нем в полицию. Ради безопасности других детей. Но в нашем случае нужно было действовать в интересах Фрэнсиса и Уильяма.

– А как отреагировали тетушки? – спросил Гил, протягивая Марион сигарету. Она отказалась, и он закурил сам.

– Сначала я поговорила с Луизой Таппинг – она сняла трубку. Но очень быстро впала в панику, так что разговор со мной продолжила ее сестра Элси. Я помню, как старалась изложить все прямо, по возможности просто, но они отказывались воспринимать действительность. И не верили, что я действую в интересах Уильяма. Думаю, слово “паранойя” тут не будет преувеличением.

– Это ведь было… В тридцать восьмом? Они, наверное, жили довольно уединенно, – сказала Хелен.

– Все верно, – подтвердила Марион. – Все незамужние. Чуть старше меня – лет на десять, не больше. Одно поколение, но они были абсолютно не способны даже подумать о “неприятностях”, не говоря уж о том, чтобы признать их существование.

– А как вы сами справились с этой… “неприятностью”, когда дело коснулось Фрэнсиса, если позволите спросить?

– Я ведь не была профессионалом, как вы, доктор Радден, – сказала миссис Кенли. – До этого я никогда не сталкивалась с педофилами. И вряд ли поверила бы, что такие люди вообще существуют, если бы не редкие упоминания в газетах. Но в одном я была совершенно уверена: Фрэнсис не должен был чувствовать ни стыда, ни отвращения по отношению к себе. И моей прямой обязанностью было это до него донести, как и то, что с нами он может поговорить о чем угодно – простыми, обычными словами.

– Вы очень мудро поступили.

– Тут дело не в мудрости, уверяю вас. Это было какое-то первобытное, всепоглощающее чувство – что мы должны иметь возможность говорить об этом без всякой брезгливости. Так же прямо, как если бы в дом вломился грабитель и ударил его по голове. Я не имею в виду, будто это одно и то же.

– Разумеется, – сказал Гил.

– Просто в обоих случаях ребенок – жертва. И ему не должно быть стыдно.

– А как в этому отнесся Фрэнсис? – спросил Гил и затянулся так сильно, что зажженный кончик сигареты зашипел и на ковер, прежде чем он успел стряхнуть остатки в пепельницу, упал целый дюйм пепла.

– Я, наверное, слишком упростила свой рассказ, – вздохнула Марион и, достав из рукава белый носовой платок, стала теребить его в руках, так и не поднеся к влажным от подступающих слез глазам. – На самом деле все было гораздо сложнее. Не знаю, считает ли Фрэнсис теперь, когда он примерно в том же возрасте, как мы с Бэзилом тогда, что мы поступили правильно. Надо будет у него спросить. Мы просто хотели, чтобы он принял этот факт – да, ему пришлось пережить ужасные события, но они больше не повторятся, и он обязательно оправится. Думаю, ему это удалось.

– А Уильям? – спросила Хелен. – В каком он был состоянии?

Она не могла представить себе ничего, кроме непреодолимого ужаса, охватившего одиннадцатилетнего мальчика, который убил человека. Пусть и случайно. Даже негодяя, не заслуживающего ни капли сочувствия. И что еще страшнее – вечное ожидание неминуемого наказания, которое вот-вот его настигнет.

– Замерзший, голодный и до смерти напуганный. Все время плакал и держался за меня. Мы укутали их в пледы, посадили у камина, дали чаю с тостами и сказали, что все уладим. Хотя сами тогда не до конца понимали, что нам делать.

– Он тогда сказал что-нибудь или молчал?

– Говорил по большей части Фрэнсис. Он все нам подробно рассказал. Это явно был несчастный случай. Сам толчок был, конечно, преднамеренным, но падение – просто трагическая случайность. Этот человек жил в мансардной комнате, куда под вымышленными предлогами зазывал Фрэнсиса. Там в полу был люк с лестницей, ведущей в кладовку. Если снаружи раздавались шаги, Фрэнсис должен был спускаться туда и прятаться. Можно сказать, негодяй получил по заслугам – упал туда и сломал себе шею. Но они его не ненавидели – напротив, из всех учителей этого ученики любили больше всего. Не знаю, хуже от этого или нет. Хотя тут уже, наверное, не до градаций.

– Мне интересно, как отреагировала школа. Трудно даже представить себе.

– Бэзил позвонил директору, мистеру Грею, сообщил и о насилии, и о смерти учителя – исчезновения которого, кстати, до того момента никто даже не заметил. Мистер Грей не был образцом мудрости: его испугало не само происшествие, а перспектива громкого скандала. Может быть, я сужу слишком строго. Во всяком случае, он сразу согласился, что лучше подать смерть учителя как несчастный случай, в котором никто не замешан. В этом интересы школы и наши совпали.

– Но ведь в полиции все равно должны были расследовать смерть учителя? – спросила Хелен.

– Ах, да. Много месяцев спустя следствие постановило, что действительно произошел несчастный случай, но нас, разумеется, на заседании суда не было. Через пару дней после звонка Бэзила директор пригласил нас и Элси Таппинг в свой кабинет. Я по наивности решила, что он хочет извиниться за то, что в его школе оказался растлитель малолетних. Это была самая странная встреча в моей жизни. По-моему, мы с Бэзилом оказались там единственными здравомыслящими людьми.

– Любопытное уточнение. Подскажите, на основании чего вы сочли, что тетя Уильяма была не вполне в своем уме?

Хелен вздрогнула: неужели он решил прочитать миссис Кенли свою любимую лекцию о вреде навешивания ярлыков.

– Ну, во-первых, потому, что она явно постаралась принарядиться, но вышло у нее так себе: она пришла в длинном платье и ужасном меховом пальто, от которого несло нафталином. Хотя, конечно, дело не в одежде, а в том, с каким благоговением мисс Таппинг слушала бубнеж этого старого дурака. А когда Бэзил начал описывать, через что пришлось пройти Фрэнсису, она просто зажала уши руками.

– Боже мой, – сказала Хелен. – Потому что ей было слишком больно об этом слышать?

– Возможно, – ответила Марион. – Но, скорее, потому что это было… неприлично.

Даже Гил, который считал ниже своего профессионального достоинства выражать эмоции, если дело касалось работы, не выдержал и покачал головой. Он соскочил с подоконника и встал, уперев руки в поясницу.

– Простите, – сказал он. – Продолжайте.

– Сначала мы все говорили наперебой. А когда мистер Грей сказал, что в этих стенах творились ужасные вещи – или выразился как-то так – мы, конечно, решили, что речь идет о насилии над Фрэнсисом. Но потом разговор свернул совсем не туда и выяснилось, что он имел в виду что-то другое. Бэзилу пришлось использовать все свои адвокатские приемы, чтобы наконец заставить его признаться в том, что школа покрывала преступника. К сожалению, мисс Таппинг нам почти не помогала. Она все твердила одно и то же – что ее брат когда-то учился в этой школе, будто это имело какое-то значение.

– Брат, который погиб в автокатастрофе, – отец Уильяма, – уточнил Гил.

– Возможно, так она пыталась напомнить ему, что Уильям – сирота, – согласилась Марион. – В любом случае Бэзилу удалось донести до директора: если Уильяма и Фрэнсиса втянут в расследование, мы опубликуем в местной газете статью с предупреждением для родителей, что их сыновья в этой школе в опасности. И только тогда он сдался. Я потребовала, чтобы нам дали гарантии: в школе больше не осталось извращенцев. Мистер Грей позвал медсестру и при нас спросил, жаловался ли ей хоть один мальчик, что к нему “непристойным образом прикасался” кто-то из учителей. Было видно, что ему эти слова давались с трудом. Она тут же залилась краской, но сказала: “Нет, ни разу”, – и он велел ей впредь спрашивать об этом у каждого ученика, который к ней обращается, вне зависимости от причины. Понятно, доказать, что таких случаев больше не было, он не мог, но мы хотели, чтобы директор знал – мы всегда начеку. А потом он переключился на мисс Таппинг с явным намерением самоутвердиться хотя бы за ее счет, раз уж с нами не вышло. Заявил, что Уильям, разумеется, не может вернуться в школу, потому что отнятая жизнь – это страшно, и всем будет лучше, если мы забудем о случившемся. Мы возмутились, а она принялась мямлить извинения, как будто во всем виноват Уильям. В его тоне чувствовалась угроза, которой в разговоре с Бэзилом не было и в помине. А потом, не дав нам опомниться, он вдруг встал, объявил, что собирается произнести благодарственную молитву, воздел руки прямо над нашими головами – и тут же вытолкал нас из кабинета.

– И с тех пор вы больше не общались с Уильямом и его тетями? – спросил Гил.

– Нет. Вернее, не совсем так. Мы уговорили Фрэнсиса написать Уильяму и пригласить его к нам в коттедж на пасхальные каникулы – просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке. – Марион откашлялась. Измятый платок она успела обмотать вокруг одного пальца на манер тугой повязки. – Ответа мы так и не получили, но теперь я знаю, что письма до него не дошли. Через пару месяцев я заставила Бэзила отвезти меня к ним домой, надеялась увидеть Уильяма, но дверь открыла Элси. Сказала, что он в школе. Не поинтересовалась, как дела у Фрэнсиса, не пригласила войти. Я ей не поверила, но решила не настаивать. Теперь мне ужасно стыдно за это. Если бы я знала, как он тогда жил и что будет потом… – Миссис Кенли замолчала; в горле у нее стоял ком.

– Невозможно было предположить, чем все это обернется, – проговорила Хелен.

– Вы правы. – Миссис Кенли сделала несколько глубоких вдохов, стараясь вернуть себе самообладание. – Но все же… Я не стала добиваться встречи, потому что – как и тети Уильяма – мы тоже не хотели снова поднимать эту тему. Если бы Фрэнсис настоял, мы бы нашли способ связаться с ним. Но он не настаивал. Хотел забыть все. А значит – и Уильяма тоже.

– Это совершенно естественная реакция, – пояснил Гил.

– Любой родитель поступил бы так же, – добавила Хелен. – Но когда семья замыкается на самой себе, страдают те, кто ни в чем не виноват.

При этих словах Марион покачала головой.

– Следует помнить, что Уильям не знает другой жизни, – только ту, что у него была, – сказал Гил. – И он никогда не осуждал своих родных, не обвинял их в жестокости. Они по-своему любили друг друга. Я не оправдываю их поведение. Просто пытаюсь понять, как будет лучше для Уильяма. Станет ли ему легче, если мы ему объясним, что его тети обошлись с ним ужасно?

– Как вам кажется, какое будущее его ждет? Неужели он останется здесь навсегда? – спросила Марион.

Гил демонстративно пожал плечами:

– Для учреждений вроде Уэстбери-Парка понятия “навсегда” не существует. Мы с 1957 года и так на грани. Когда нас закроют – вопрос времени. К счастью, бюрократическая машина крайне медлительна и не всегда движется в одном направлении.

– Убеждать Уильяма изменить свое отношение к тетям – жестоко и бессмысленно, я с вами полностью согласна. Но ему надо помочь избавиться от тревоги. Он ведь до сих пор боится, что полиция возьмется расследовать несчастный случай, который произошел, когда он был ребенком. Наверняка кроме нас в живых не осталось никого, кто знал, как все было на самом деле.

– Этот процесс уже начался, – сказал Гил. – И вы принимаете в нем непосредственное участие. Он говорит с вами и гуляет по территории при свете дня – это говорит о том, что принятые в его доме правила больше над ним не властны.

– Значит, Уильям молчал вовсе не из-за стыда за необычный голос, а из страха, что эта история всплывет на поверхность? – спросила Хелен.

Ее разум отказывался принимать абсурдную правду: столько лет он провел в затворничестве только лишь из-за навязчивого страха тетушек перед возмездием. Если бы ему повезло иметь таких родителей, как у его друга, его жизнь сложилась бы совершенно иначе.

– С моей точки зрения, болтуном Уильям уже никогда не станет. Он не привык к разговорам, они его утомляют. Но он способен общаться, когда захочет, и это главное, – заключил Гил.

– Что ж, – сказала Марион, вставая и вешая на плечо сумку, – беседа с вами не только прояснила мой разум, но и успокоила сердце. Пожалуй, стоило попробовать психоанализ раньше. Мне всегда казалось, что это как-то не по-британски.

– Репутация у психоанализа действительно сомнительная, – согласился Гил. – Но можно возразить, что именно из-за этих типично британских черт – стыда, замалчивания, стремления избегать неприятных тем – имеет смысл к нему прибегать.