Ноябрь 1938 года

Фрэнсис снова пропал – ушел готовиться к конкурсу ораторского мастерства, организованному Библейским обществом. За первое место вручали одну гинею, а за второе – десять шиллингов. Мистер Суэйлз прослушал всех кандидатов и среди них выбрал представителя от класса – Фрэнсиса. Все свободное время – после окончания занятий до полдника и после выполнения домашних заданий до отбоя – его не было видно, а когда он все же появлялся, то объяснял свое отсутствие подготовкой к конкурсу. Казалось, высокая ответственность не приносит ему никакого удовольствия, и он сильно раздражался, когда его спрашивали, как проходят репетиции.

– Да просто читаю псалом очень, о-о-очень медленно и дурацким голосом, как у капеллана, – отрезал Фрэнсис, и Уильям понял, что не стоит доставать его расспросами.

Ему было немного завидно, что на конкурс выдвинули его друга. Он бы и сам не отказался от возможности получить больше внимания от мистера Суэйлза, как и от шанса выиграть гинею, и никак не мог понять, почему голос Фрэнсиса заслужил такое признание, хотя в нем не было ничего особенного. Его зависть имела двойственную природу: с одной стороны, Уильям обижался на Фрэнсиса, а с другой – на самого мистера Суэйлза, из-за которого ему приходилось проводить свободное время в одиночестве. Ему было любопытно узнать, что они часами обсуждают на репетициях. Не только ведь псалмы читают.

Все говорили, что с переходом в следующий класс Уильяму в школе понравится больше. “Все” в данном случае – это мистер и миссис Кенли и тетушки; другими источниками информации он не располагал.

– Селвину тоже сначала приходилось нелегко, – уверяла его тетушка Луиза. Она всегда называла брата только по имени и никогда не говорила “твой отец”. – Под конец каникул он даже пытался наесться мыла, чтобы ему стало плохо, лишь бы не возвращаться в школу. А потом освоился, и все у него пошло как по маслу: стал старостой и капитаном команды по регби. И с тобой будет так же. – Она протянула руку, чтобы потрепать его по волосам, но передумала.

Уильям стоял в ванной, держа у носа кусок лавандового мыла тетушки Роуз, и думал, сколько нужно съесть, чтобы стало плохо, но не умереть. От запаха уже слезились глаза. Он высунул язык и осторожно коснулся гладкой поверхности, но тут же его отдернул. Химический привкус разошелся по всему рту, а живот в предостережение отчаянно заурчал. Уильям прополоскал рот, подставил язык под струю воды, но вкус мыла никак не исчезал, и запах весь вечер стоял у него в носу.

Он молился, чтобы после каникул в Брок-коттедже в школе стало лучше. Проведя лето вместе, они с Фрэнсисом теперь станут союзниками. Уильям мог бесконечно прокручивать в голове купание в тайном пруду, ночные прогулки, ночевки под открытым небом, строительство песчаного замка на пляже в Уэст-Уиттеринге, Босвелла, трофейного окуня в шкафу – воспоминаний хватит на весь учебный год. Миссис Кенли говорила, что на Пасху они снова смогут туда поехать. Символом этого ценного, хоть и туманного, обещания стало серебряное кольцо для салфеток. Иногда он доставал его из тайника, вертел в руках, проводил пальцами по выгравированному барсуку, лелея надежды на скорое возвращение.

Фрэнсис, впрочем, ничего не говорил по поводу пасхальных каникул и явно не ждал их с таким же предвкушением, как его друг. Брок-коттедж не был для него чем-то особенным – а даже если и был, он воспринимал факт возвращения туда с беспечной уверенностью, поскольку им владела его семья. А вот поездка Уильяма зависела от множества переменчивых обстоятельств, к тому же официально ему никто ничего не обещал, и высказанное приглашение могло быть забыто или отозвано в любой момент.

Каждый раз, когда Уильям видел, как Фрэнсис дружелюбно общается с другими мальчиками, его охватывал страх. Уроки французского и латыни, которые Фрэнсис посещал в отдельной группе для продвинутых, тянулись бесконечно. Уильям никак не мог сосредоточиться на занятиях, представляя, как за его спиной формируются новые союзы.

Фрэнсис и не подозревал о тревогах Уильяма и не осознавал своей власти над ним. С его стороны не было никаких попыток переключить внимание на кого-нибудь другого. Напротив, отдаляясь ото всех одноклассников разом, он все чаще прятался в библиотеке, часовне или изоляторе, жалуясь на разные недомогания: то голова болит, то живот, то ухо. Достоверность этих симптомов проверить было невозможно.

Уильям не был по-настоящему уверен в дружбе Фрэнсиса, как и в том, что тот привязан к нему в равной мере. Однажды произошел ужасный случай: он потерял бдительность и при всех обратился к другу по имени, а не по фамилии. Нужно было постоянно оставаться начеку, чтобы не нарушить тысячи негласных правил, по которым текла жизнь в школе. Одноклассники не упустили шанс поиздеваться над его досадной ошибкой и над обладателем “девчачьего” имени. Невольно оказавшийся в центре внимания Фрэнсис терпел насмешки с холодным гневом.

– Никогда не зови меня так здесь, – прошипел он, когда они остались вдвоем.

– Я случайно, – выдавил Уильям, сгорая от стыда.

Прошел уже год, а он так и не смог привыкнуть к тому, что лишился имени. Его отобрали в первый же день в школе.

– Мальчик, как тебя зовут? – радушно поинтересовался один из учителей, когда Уильям стоял посреди пустеющего двора, пока остальные ученики уверенно направлялись по своим делам.

Он таращился на последнюю страницу дневника, где было отмечено расписание, пытаясь разобраться в неведомых письменах.

– Уильям, сэр.

– Что же ты, Уильямс, стоишь тут ворон считаешь, а не идешь на урок?

– Не Уильямс, а Уильям, сэр. Уильям Таппинг.

Учитель нахмурился, будто услышал оскорбление:

– Вот что, Таппинг. Имя свое можешь забыть, пока находишься в этих стенах. Пусть тебя мамочка так дома зовет, ты меня понял?

Уильям совсем запутался. Казалось, от него требовали невозможного.

– У меня нет мамы, сэр. Она умерла, – растерянно ответил он.

Выражение смущения на лице учителя тут же сменилось раздражением: ученик не имеет права ставить взрослого в неудобное положение.

– Сочувствую тебе, Таппинг, – проговорил он. – Это просто такое выражение. А ты запомни – не смей дерзить.

Уильям кивнул, недоумевая, что именно из его слов учитель посчитал дерзостью.

Так он в одно мгновение стал Таппингом. Собственная фамилия для него потеряла смысл и казалась похожей на набор звуков: когда слепой простукивает дорогу перед собой тростью или заключенный пытается передать сообщение соседу через стену камеры. К счастью, вскоре старине Суэйлзу пришло в голову дать всем ученикам одно и то же прозвище Гарри, отчего мальчишки катались со смеху.

– Эй, Гарри, где Гарри?

– Гарри с Гарри.

Суэйлз был единственным учителем, у которого на уроках не умирали со скуки. Он много шутил и подавал исторические события в форме приключенческих рассказов, полных неожиданных смертей и драматических поворотов. Поскольку его любили, ему не нужно было прибегать к наказаниям, чтобы навести порядок в классе. Стоило лишь бросить неодобрительный взгляд, и мальчишки тут же усаживались на места и замолкали.

Вся школьная жизнь подчинялась звонкам. Без них не обходилось ни одно событие: от подъема, умывания и завтрака до отбоя, и каждая минута была расписана. Наказания были разнообразными и изощренными, при этом зависели от прихоти конкретного учителя. Не существовало никакой системы, позволяющей их избежать или обжаловать. Были привычные унижения, например просто стоять в углу, уперев нос в стенку, и более неприятные – то же, но с разведенными в стороны руками. Учителя заставляли учеников исписывать бессчетные тетрадные листы одним и тем же предложением, лишали субботнего выходного и чем только их не колотили: линейкой, тростью, туфлей с отполированной за десятилетия подошвой.

В первую же неделю Уильяму попало от учителя физкультуры за то, что он, задумавшись, вырывал травинки, пока все сидели и слушали правила игры в регби. Его заставили бегать вокруг поля до конца урока на глазах у всей школы. Не самое страшное наказание, но оно ясно дало Уильяму понять, что правила придумываются на ходу. Он не знал, что траву трогать нельзя, и гадал, сколько еще существует таких негласных запретов.

Жестокость проявляли не только учителя – сами мальчишки по любому поводу отыгрывались друг на друге. Уильям был потрясен до глубины души, когда в абсолютно пустом коридоре незнакомый старшеклассник толкнул его так, что он упал. Не было ничего такого, что могло бы его спровоцировать, да и сам старшеклассник не выказал никакого удовольствия, а выглядел так, будто для него это было привычное дело. Выросший среди женщин Уильям никогда с подобным не сталкивался.

Расписание никогда не менялось: каждый понедельник был точь-в-точь как предыдущий. Одну неделю от другой отличали лишь непредсказуемые вспышки агрессии, еще более отчетливые на фоне монотонных будней. Даже тот счастливый день, когда Уильям и Фрэнсис стали друзьями, был омрачен отвратительным событием, о котором они не хотели вспоминать.

Это случилось летом. Уильям шел после тренировки по крикету от огороженного сеткой участка поля, как вдруг увидел на углу школьного двора группу мальчишек, которые тыкали пальцами что-то на земле. Обычно с таких сборищ начиналась драка, поэтому стоило держаться подальше, но на этот раз никто не кричал, так что Уильяму стало интересно, в чем дело, и он подошел ближе.

Крошечная, не больше его большого пальца, мышка с тоненьким розовым хвостиком жалась и металась вдоль стены. Она была такой маленькой и шустрой, что Уильям понял: то, что он раньше принимал за мышей, – в компостной куче в саду или на лопате у тетушки Элси, – на самом деле были крысы. Один из мальчиков в переднем ряду вдруг шагнул вперед, и мышь замерла, а потом юркнула в угол. Все, кроме Уильяма, засмеялись. Обычное любопытство принимало зловещую форму. Другой мальчик топнул ногой, и мышь снова бросилась вдоль стены в другую сторону.

Началась игра: те, что были в первом ряду, пугали зверька, заставляя метаться в разные стороны, под задорное улюлюканье тех, кто стоял сзади. Уильям, вынужденный наблюдать эту картину, знал, что вмешиваться нельзя, но надеялся, что само его присутствие каким-то образом защитит мышку. Он думал, что она слишком быстрая и они не смогут причинить ей вреда.

– Что вы тут делаете? – спросил второклассник по имени Таннер, проталкиваясь вперед.

Он тоже пришел с тренировки, поигрывая крикетной битой с такой нахальной уверенностью, что у Уильяма все внутри сжалось.

– Шмякни по ней! – крикнул кто-то. По толпе прошелся глухой шелест неодобрения.

– Не смей! – воскликнул только что подоспевший Фрэнсис.

Младшие не имели права говорить старшим, что им делать, и Таннер, бросив на Фрэнсиса презрительный взгляд, шагнул вперед и наступил мыши на хвост. Зверек замельтешил на месте от ужаса, но он уже занес биту и резко опустил ее – раз, другой, третий – пока мышка не превратилась в розовую кашицу. Все на мгновение замерли в оцепенении. Потом кто-то захихикал, и вот вся толпа разразилась одобрительными возгласами. Уильяму стало тошно от необузданной жестокости одноклассников. Он отшатнулся, врезался в белого как полотно Фрэнсиса, поспешно отпрянул, извиняясь, – и только тогда заметил в его глазах отвращение и ярость.

– Как же я их ненавижу, – выдавил он.

– Лучше бы мышка осталась жива, а этот помер, – ответил Уильям.

Все подавленные чувства – отчаяние, одиночество, жалость к себе – разом выплеснулись наружу. По щекам потекли горячие слезы – стыдные, девчачьи. Он знал, что плачет не только по мыши, но и по себе самому, и от этого ему делалось еще хуже.

– Пошли, – сказал Фрэнсис, и, не говоря больше ни слова, они побежали прочь – мимо теннисных кортов и раздевалок, в сторону старой библиотеки.

Завернув за угол, Фрэнсис, немного опережая Уильяма, налетел прямо на одного из учителей и чуть не сбил его с ног.

– Тише! – воскликнул мистер Суэйлз, ухватившись за плечо Фрэнсиса, чтобы не упасть. – Куда такая спешка?

Мальчики едва не повалились на землю от облегчения. Будь это кто-то другой – беды не миновать.

– Простите, сэр, – пробормотал Фрэнсис.

– Вот те раз, это же Гарри Кеннерс и Гарри Тапперс! – воскликнул Суэйлз, а затем осекся, заметив заплаканные глаза и гримасу скорби на лице Уильяма. – Что случилось?

Уильям утерся рукавом, оставив вязкую полоску на ткани пиджака.

– Ничего, сэр. Пустяки, просто мышь, – опомнившись, выпалил Фрэнсис, и затем добавил: – Чрезвычайно важные в мифологии животные, эти мыши.

Уильяму пришло в голову, что такое мог сказать мистер Кенли: у него всегда находился интересный факт обо всем на свете. Мистер Суэйлз развернулся, положил руки мальчикам на плечи, приобнял их и повел прочь со школьного двора – в тишину крытых галерей. Уильям вдыхал маслянистый запах вощеной шерстяной рубашки, а кожаная пуговица на манжете терлась о его ухо.

– Идемте, расскажете по дороге.

После этого случая Суэйлз всегда относился к ним с теплотой. Он не был подвержен приступам необъяснимой ярости, как некоторые учителя, которые казались Уильяму просто сумасшедшими. Когда они встречались в коридоре, он кивал им, улыбался, а однажды даже подмигнул. Уильям не до конца понимал, что это значит: он думал, так делают только простые работяги. Как-то раз тетушка Роуз сказала, что угольщик ей подмигнул, а тетушка Луиза в ответ фыркнула: “Фу ты, нахал!” – и захихикала. Этот образ не вязался с мистером Суэйлзом, но такого больше не повторялось, так что вскоре Уильям об этом забыл.

С того лета Уильям и Фрэнсис стали друзьями. Хоть они и не сидели вместе в классе – место каждого ученика определили еще в начале года – зато неизменно находили друг друга на переменах и в столовой. Быстро выяснилось, что у них гораздо больше общего, помимо того, что оба любили животных.

Они росли без братьев и сестер, привыкли к обществу взрослых и к их разговорам. Иногда в речи Фрэнсиса проскальзывали взрослые словечки, явно перенятые у отца, да и мысли он часто высказывал совсем не детские. В стенах школы для мальчиков не было места присказкам и убеждениям тетушек, и бывало, Уильям начинал в них сомневаться. Однажды он сказал Фрэнсису, что не пойдет мыться, потому что сейчас “неподходящее время месяца” – подслушав как-то раз, как это говорила тетушка Роуз, и решив, что это универсальная отговорка на случай, если тебе не хочется делать что-нибудь неприятное. Фрэнсис тогда посмотрел на него с недоумением.

В том, чтобы иметь одного друга или не иметь их вовсе, – колоссальная разница, которая принципиально меняла все. Пускай школа не стала менее отвратительной, но переносить ее тяготы вдвоем оказалось намного легче. Существование другого человека, который чувствовал то же самое, что Уильям, и не презирал его, служило источником утешения и смелости. А еще бывали редкие мгновения абсолютной свободы – например, когда они с Фрэнсисом ненадолго выпадали из поля зрения хулиганов, учителей или рутины уроков и домашних заданий, – и тогда наступало чистое, ничем не омраченное счастье.

Однажды в субботу, вскоре после случая с мышью, Уильяма лишили выходного – за что именно, он так и не понял. Решение принял все тот же учитель физкультуры, что прежде пришел в ярость из-за того, что он рвал траву. Вместо привычной прогулки в ближайшую деревню за сладостями его обязали привести в порядок шкафы в чулане со спортивным инвентарем.

Уильям даже не расстроился. На лесной тропинке всегда таилась опасность: старшеклассники сидели в засаде и отбирали у младших карманные деньги, конфеты, а если те пытались оказать сопротивление – стягивали с них штаны. По сравнению с этим кладовка была не просто убежищем, но и, как выяснилось, кладезем диковинок, которых никто никогда не видел на уроках физкультуры. Услышав о “наказании”, Фрэнсис немедленно вызвался остаться и помочь другу. После утренних занятий они, едва сдерживая волнение, поспешили в чулан, заперлись изнутри и принялись осматривать свое королевство.

– Смотри, сколько всего! – восхитился Фрэнсис. – И почему нам не разрешают этим пользоваться?

Помимо привычных вещей – щитков для крикета и теннисных ракеток в деревянных чехлах – здесь были маски, шпаги и рапиры для фехтования, набивные мячи, гантели и крокетные молотки. Фрэнсис взял рапиру и попробовал сделать выпад.

– Ан гард! – воскликнул он, принимая позу, которую подсмотрел в кино с Эрролом Флинном.

Уильям тем временем забрался на козла и, оседлав его, начал раскачиваться, представляя, будто скачет на лошади по прерии. Потом спрыгнул на стопку резиновых матов и остался лежать, стараясь не крикнуть от боли – они оказались далеко не такими мягкими, как он думал.

Фрэнсис нашел гимнастический мостик и пробовал на нем попрыгать. Они вытащили на середину комнаты деревянный ящик и стали по очереди через него прыгать. Их веселью не было бы конца, если бы не шум, который мог привлечь лишнее внимание. Словно посетители, которые остались в музее после закрытия, мальчики бродили между шкафами, хватая с полок удивительные экспонаты и чувствуя себя незаконными владельцами несметных богатств.

– Может, начнем уже убираться? – неуверенно предложил Уильям. На его взгляд, беспорядок был не такой уж ужасный, особенно по сравнению с тем, что царил у него дома, но он боялся нового наказания, на сей раз не такого легкого.

– Сейчас, – отозвался Фрэнсис. Он нашел коробку с кольцами и принялся накидывать их на столбцы крикетной калитки.

Затем мальчики придумали игру, которую назвали “пиратский корабль”: нужно было пробраться через всю кладовку, не касаясь пола. Они карабкались по снарядам, прыгали с ящиков на маты, с мата на козла, но вдруг Уильям оступился и с оглушительным грохотом обрушил шаткую башню из скамеек. Пришлось, наконец, срочно приступить к уборке: разложить по местам мячи, перчатки и молотки, расправить маты, аккуратно сложить биты, ракетки и стойки.

Когда с уборкой было покончено, Фрэнсис, лег отдыхать на козла, перекидывая из руки в руку крикетный мяч, и вдруг сказал:

– У моих родителей есть коттедж в Сассексе. Мы ездим туда каждое лето. Если хочешь, поехали с нами.

Приглашение, высказанное как бы между прочим, произвело на Уильяма неописуемое впечатление: вселенная будто разверзлась и из расщелины на него хлынул свет иных миров.

Фрэнсис снова куда-то запропастился. Конкурс ораторского мастерства был уже позади, гинея от Библейского общества досталась какому-то четверокласснику по имени Акланд, который дрожащим от обуревавших его чувств голосом выговаривал каждый слог с таким нажимом, что его одноклассники от стыда сползали со стульев. Но Фрэнсис все равно где-то пропадал. На последнем уроке – на математике – он был, но теперь приближалось время полдника, а его и след простыл, хотя обычно они с Уильямом встречались в комнате отдыха, чтобы поиграть в шашки или шахматы. Свободное время почти истекло, и Уильям решил поискать друга в разных местах. Изолятор он сразу исключил: никому никогда не становилось плохо после уроков и перед полдником. Он заглянул в спальни – никого. Между двух рядов одинаковых, идеально заправленных с утра кроватей спрятаться негде. Выйдя в длинный коридор, он заметил промелькнувшую в его конце тень. Это точно Фрэнсис прошмыгнул к лестнице. Но откуда он появился?

В конце коридора находилась запертая дверь на верхний этаж, где располагались комнаты преподавателей, кладовые и еще невесть что, но ходить туда было строго-настрого запрещено. “ЗАКРЫТО. УЧЕНИКАМ НЕ ВХОДИТЬ!” – гласила выгравированная на табличке огромными буквами надпись. Треверс, конечно, пробовал дергать ручку, но безуспешно.

– Кенли! – крикнул Уильям, но ему никто не ответил, хотя эхо от шагов по каменной лестнице не затихало.

Он побежал к последней на этаже комнате – спальне первоклассников, куда тоже нельзя было заходить, но дверь туда не запирали. Уильям влетел в комнату и кинулся к окну. Внизу из дверей появился Фрэнсис и пошел через внутренний двор к очереди в столовую.

– Где ты был? – прошептал он, когда они сидели за длинным деревянным столом, уставленным тарелками с тушеным фаршем и пюре. Разговаривать можно было только шепотом. Стоило кому-то повысить голос – как один из дежурных учителей с грохотом хлопал по столешнице плоской деревяшкой, и до самого конца трапезы воцарялась полная тишина. Фрэнсис выковыривал вилкой комочки из пюре, не поднося ее ко рту. Уильям тем временем взял четыре ломтя хлеба, который был в свободном доступе, и принялся жевать, чтобы потом не мучиться от голода.

– Нигде, – ответил Фрэнсис, даже не пытаясь звучать убедительно.

– Но ведь где-то ты все-таки был, – пробубнил Уильям с набитым ртом. – Невозможно быть нигде.

Фрэнсис не ответил, лишь угрюмо уставился в тарелку.

– Ладно, не хочешь – не говори. Я видел, как ты спускался по старой лестнице. Как ты там оказался?

– Никак. Это был не я, – продолжал упрямиться Фрэнсис.

Он забросил пюре, разрыхленное бороздами от вилки, и теперь копался в серых комках мяса. Наконец, насадив на зубцы нечто трубчатое, поднес к глазам, чтобы рассмотреть получше. Завязался спор о том, что это – резинка или кишка, и поскольку ни то, ни другое не вызывало аппетита, Фрэнсис с отвращением поморщился и отодвинул тарелку.

– Я это есть не буду.

Редко кто отказывался от целой порции, какой бы невкусной ни была еда, и мальчишки по соседству тут же разбирали себе любые остатки.

– Но это точно был ты, – не сдавался Уильям.

Лучше бы Фрэнсис просто сказал: “Отстань, не скажу”. Это обидно, но все-таки лучше очевидной лжи.

В ответ Уильям удостоился только холодного, равнодушного взгляда. И тогда к нему пришло осознание: тот Фрэнсис из Брок-коттеджа изменился до неузнаваемости, в то время как сам он остался прежним. Его друг как будто перенесся на противоположный берег широкой и бурной реки: ее не переплыть и до него не докричаться.

На следующий день Фрэнсис вел себя как прежде – но только если его не перебивать и не спорить. Уильям не понимал, но догадывался, как теперь с ним разговаривать, чтобы ничего не испортить. Еще оставалась призрачная надежда вернуться на Пасху в Брок-коттедж. Одна неловкая ошибка, неаккуратное слово – и мечта разобьется в пух и прах, в будущем не останется ни единого светлого пятнышка.

Порой ему казалось, что Фрэнсис и правда болен. Он вспоминал его частые походы к медсестре, которые принимал за хитрости, чтобы пропустить уроки. Но всего пару недель назад Гарри Даггерс пошел в изолятор с кашлем, а вскоре за ним приехали родители. Мальчики говорили, что у него туберкулез и он может умереть. От одной мысли, что Фрэнсиса могут так же внезапно забрать, а он останется здесь один, Уильяма бросало в дрожь.

В тот день, когда голубь влетел в неф во время богослужения, Уильям наконец узнал, где пропадал Фрэнсис. Мальчишки стояли на коленях, хихикали и следили за птицей, которая низко кружила прямо над головами, упорно игнорируя любые попытки выгнать ее через открытую дверь. В конце концов, когда голубь изрядно запачкал алтарь и окончательно сорвал службу, всех вывели из часовни, а сторож прикончил птицу из ружья, и от нее на сводчатом потолке осталось лишь окровавленное перо.

После обеда был кросс, но из-за сгущающегося тумана маршрут ограничили кругами по игровым полям. Уильям знал, что не сможет угнаться за Фрэнсисом, и даже не пытался бежать рядом с ним. Но, добравшись до душевых, уставший, измазанный в грязи и окоченевший, он снова не застал там друга.

Войти в дверь с табличкой “ЗАКРЫТО. УЧЕНИКАМ НЕ ВХОДИТЬ!” для него было так же немыслимо, как убить мышь крикетной битой, но все же он каким-то образом очутился перед деревянной винтовой лестницей. Если сейчас его застанет здесь кто-то из учителей или работников школы, Уильям ничего не сможет сказать в свое оправдание: у него не было ни одной заготовленной отговорки, никакого плана. Оставалось только идти дальше.

Деревянные ступени предостерегающе поскрипывали под ногами. Поднявшись, он увидел длинный узкий коридор с низким потолком и вытертой красной ковровой дорожкой на полу. По обе стороны тянулись закрытые двери – спальни, кабинеты или кладовки, Уильям не знал. В самом конце виднелась еще одна маленькая лесенка, ведущая в мансарду. Подойдя к ней, он услышал приглушенный голос – Фрэнсис. Слов было не разобрать, но интонации, высота, ритм – знакомы до боли.

Не успев опомниться, Уильям оказался в полумраке комнаты: свет с трудом пробивался сквозь туманную дымку из двух окон, да прутья электрического обогревателя струили оранжевое сияние. Это была необходимая роскошь, поскольку люди перед ним были без одежды.

Фрэнсис, заметив друга, замер. Мистер Суэйлз резко обернулся – на лице застыло выражение страха и растерянности. Уильям ни с чем подобным не сталкивался и даже не мог себе такое представить. Увиденное было настолько непостижимо, что его мозг отказывался это воспринимать. В школе больше не осталось ни одного адекватного взрослого, с которым безопасно находиться рядом. В памяти всплыли мышь, Таннер, удары биты и чавкающие звуки. Уильям скривился от отвращения.

Мистер Суэйлз потянулся к рубашке, висевшей на спинке стула, и повязал ее вокруг пояса. Фрэнсис дрожал. Он смотрел на Уильяма с отчаянием и безмолвно молил о помощи, но вслух произнес:

– Уходи!

– Нет-нет, Таппинг, иди сюда, – как обычно ласково поманил его Суэйлз.

Уильям не двинулся с места.

– Я просто искал Кенли, – пробормотал он. – Скоро полдник.

Учитель улыбнулся.

– Прекрасно. Иди пить чай, Кенли, а мы тут с тобой немного потолкуем, – сказал он, жестом подзывая Уильяма к себе.

Фрэнсис принялся спешно собирать свои вещи.

Уильям отступил на шаг назад. Он не видел Суэйлза – с ног до макушки расползалась черная сверкающая пелена и застилала ему глаза, – но чувствовал его приближение. В ушах стояли хлопанье крыльев, оглушающий грохот выстрела, отраженный от стен часовни, и глухой стук крикетной биты.

– Не бойся. – Учитель споткнулся обо что-то, выругался и потянулся к Уильяму, чтобы не упасть.

Касание обожгло ему руку и вырвало из оцепенения. Он высвободился и изо всех сил оттолкнул Суэлза, навалившись на него всем телом, как тот старшеклассник в коридоре. Когда пелена перед глазами рассеялась, учитель исчез. Фрэнсис уставился на друга, широко раскрыв глаза. Раздался грохот. В ушах звенело, плечо ныло от боли.

Рядом с тем местом, где стоял Фрэнсис, в полу зиял открытый люк – темная пропасть, откуда не доносилось ни звука.

– Что ты наделал? – прошептал он.