П

омещение юридической конторы “Эккерти и Лэмб” (завещания, трасты, наследство) располагалось над обувной мастерской в старой части Кройдона, неподалеку от дешевых гостиниц и уличного рынка. Возгласы торговцев и навязчивые запахи клея и крема для обуви преследовали Хелен, пока она поднималась по узкой лестнице на верхний этаж. Зная фамилию, найти нужное место не составило труда.

– Нас действительно почти не осталось, – согласился мистер Эккерти, когда Хелен заметила, что разыскала его благодаря редкости фамилии. Похоже, он испытывал некоторую гордость из-за того, что его роду в скором времени грозит вымирание.

На вид ему было около сорока – моложе, чем Хелен ожидала: она вообразила кого-то, кто знал Луизу Таппинг в ее лучшие годы. Оказалось, таким человеком был его отец, а сам он вступил в управление трастом после его ухода на пенсию. Они сидели в отделанном деревянными панелями кабинете, разговаривая через стол, заваленный папками, бухгалтерскими книгами, договорами и письмами. Подоконник, картотека и кресло также утопали в бумагах.

Через пару минут после ее прибытия секретарша в коричневом твидовом костюме принесла поднос с чаем, но, не обнаружив свободного места, разочарованно удалилась. Хелен невольно сравнила эту обстановку с суровым минимализмом, царившем в кабинете Гила, но не стала делать поспешных выводов об усердии или продуктивности каждого из мужчин. Если психиатр имеет дело с бесплотным человеческим сознанием, то закон, очевидно, зиждется на бумаге.

Мистер Эккерти пояснил, что отправил несколько писем Луизе Таппинг, но ответа не получил. Телефонные звонки также не увенчались успехом. В конце концов он удосужился съездить к ней домой, но обнаружил, что там никого нет.

– На ветках висели предметы женского гардероба, – неодобрительно отметил мистер Эккерти. Его отец в основном вел дела с Элси Таппинг – хоть она и не была старшей из сестер, но явно справлялась с административными вопросами успешнее других. – Она была гораздо более бережливой, чем того требовала ситуация, – добавил он. – В трасте было достаточно средств, но она крайне редко обращалась за выплатами. Были взносы за обучение племянника – до тридцать восьмого года.

– Это и есть мой пациент, Уильям, – сказала Хелен. – Значит, он перестал ходить в школу в возрасте одиннадцати или двенадцати лет?

– Могу лишь отметить, что запросов на оплату больше не поступало, однако это не обязательно означает, что его обучение прекратилось.

– Вы абсолютно правы. Но, похоже, след пребывания Уильяма в обществе прервался именно тогда.

– И он не в состоянии рассказать, что происходило с ним в эти годы?

– Он мало говорит и не отвечает на вопросы. Когда его только привезли, – вообще молчал. По крайней мере, сейчас он идет на контакт, хоть и не всегда охотно.

– Прискорбно, – согласился мистер Эккерти. – Я пару раз встречал мисс Луизу Таппинг и счел ее довольно эксцентричной, но не предполагал ничего предосудительного.

– У каждой семьи свои тайны. Похоже, в этой их гораздо больше, чем у других.

– Мой отец много лет встречался с Элси Таппинг и отмечал в ней странности. Однажды она принесла прямо сюда ведро лошадиного навоза – в подарок, для удобрения розовых кустов. Собрала с дороги возле дома и привезла на автобусе. Сами они цветов и овощей больше не выращивали, а выбрасывать ей было жалко. Только вот сад у отца был далеко, в Хэйуордс-Хите, и на работу он ездил на поезде, и как она представляла себе транспортировку ее подарка, можно только гадать. Пришлось ему нести ведро в сад у ратуши и тайком вывалить его содержимое под куст, – рассказал мистер Эккерти, неодобрительно покачав головой.

– Я правильно понимаю, что если Уильям – последний оставшийся в живых член семьи, то теперь траст переходит к нему?

– Все зависит от условий, на которых он был создан. Поймите меня правильно, я не имею права их разглашать.

– Разумеется, – ответила Хелен и смиренно кивнула.

– Я обязательно все проверю. Если Уильям недееспособен, суд должен будет назначить опекуна.

– Думаю, с дееспособностью у него все в порядке, и я уверена, его лечащий врач это подтвердит. Но можно ли будет назначить представителя, если он не разбирается в деньгах и бумагах? У него есть подруга семьи, очень надежный человек.

– Пожалуй, мы могли бы устроить встречу со всеми заинтересованными сторонами. – Мистер Эккерти достал тоненький ежедневник, из которого вынул крошечный, размером с зубочистку, карандаш с белым наконечником.

– Уильям свободен практически в любое время, но у миссис Кенли, той самой подруги, могут быть дела, – говоря это, Хелен предположила, что Марион найдет возможность приехать, даже если ей будет не совсем удобно.

– Очень рад, что нам удалось восстановить контакт с Уильямом, – сказал мистер Эккерти, когда они предварительно договорились встретиться на следующей неделе. – У нас с тридцать седьмого года хранится письмо для него.

– Но почему вы его не доставили? – с недоумением проговорила Хелен.

– Согласно полученной инструкции, мы должны вручить письмо после кончины последней из сестер. Поскольку вы сообщили о выполнении этого условия, мне потребуется лишь копия свидетельства о смерти – и я передам письмо.

Выйдя из юридической конторы, Хелен решила зайти в “Алдерс”, купить нейлоновые чулки и короткую нижнюю юбку, чтобы не выглядывала из-под платья. Она поискала в отделе парфюмерии Джун, надеясь воспользоваться ее скидкой для сотрудников, но оказалось, что именно сегодня та работала неполный день, и Хелен пришлось заплатить за покупки полную цену.

Проходя по галерее торгового центра, она остановилась у витрины кондитерской с чрезвычайно аппетитными шоколадными пирожными, и вдруг ощутила, что кто-то стоит у нее за спиной – и притом слишком близко. Она резко обернулась и увидела прямо перед собой счастливое розовощекое лицо Алистера Даггана.

– Так и знал, что это вы! – воскликнул Алистер. – Подумать только, узнал вас даже без сиреневого пальто!

– Здравствуйте, – поприветствовала его Хелен, перестав хмуриться. И тут же вспомнила, что он не местный. – Вы приехали навестить маму?

– Да, все верно. – Он продемонстрировал коробку с пирожными, перевязанную голубой ленточкой. – Заехал за угощением к чаю.

– Я тоже, – сказала она, осознавая, что между покупкой одного десерта для себя и целой коробкой для чаепития – огромная разница. Угощаться такими лакомствами в одиночку довольно уныло.

– Я все собирался с вами связаться, – продолжил Алистер, – хотел узнать, как поживает старина Таппинг.

– Уже гораздо лучше, спасибо. Он довольно неплохо адаптируется к жизни на воле. Хотя больница, пожалуй, просто другой вид заключения, – признала она. – Кстати, благодаря вашей помощи мне удалось найти Фрэнсиса Кенли.

Выйдя из торгового центра, они не сговариваясь направились в сторону Джордж-стрит.

– После нашей встречи я поговорил с братом, хотел узнать, помнит ли он что-нибудь, – уже на улице сказал Алистер. Он понизил голос, пробираясь вместе с Хелен сквозь толпу пешеходов, перегородивших узкий тротуар. – Должен признаться, я наткнулся на целое осиное гнездо.

– Боже, извините, мне так жаль, – взволнованно проговорила Хелен, но тут же осознала, что ее извинения совсем не к месту. Ведь вся ее работа, так же как и всех остальных в Уэстбери-Парке, заключалась в том, чтобы вскрывать такие гнезда, а не оставлять их нетронутыми. – Что вам удалось узнать?

– Что вы, не вздумайте извиняться! – Он взял ее под руку, когда они ступили на пешеходный переход. – Я знал, что Уильяму пришлось нелегко в школе – и не ему одному. Тут я вам Америку не открою, к тому же меня самого оттуда рано забрали из-за туберкулеза. Между собой мы школу никогда не обсуждали – в каникулы меньше всего хотелось о ней вспоминать. В общем, я упомянул Таппинга и заметку в “Вестнике”, потом стал вспоминать наше детство. Сказал, что у матери до сих пор где-то лежат журналы за тридцатые годы с фотографиями спортивных команд, и все такое. И тут вскрылись ужасные подробности.

Алистеру пришлось прерваться и сойти с бордюра, чтобы пропустить молодую женщину с большой коляской.

– Ну так что же? – спросила Хелен, когда они вновь пошли рядом.

– Брат рассказал, какой кошмар там творился на самом деле. Раньше ни слова не говорил, а тут признался, что один из учителей стал оказывать ему знаки внимания, приглашал к себе в комнату и позволял себе разного рода непотребства.

– Какая мерзость! – воскликнула Хелен, вспыхнув от возмущения. Она, конечно, знала о существовании подобных мужчин, но к описаниям их преступлений в газетах относилась с долей скептицизма. А здесь – школьный учитель! Образованный человек, которому доверили самое дорогое – детей… Просто отвратительно.

– Джеку сорок один, но он разрыдался. Я вообще никогда раньше не видел, чтобы он плакал, – даже на похоронах отца.

– До этого он никому не говорил?

– Ни слова. И даже теперь заставил пообещать, что я ничего не скажу матери. Хотя я и так, естественно, не стал бы.

– Полагаю, в то время у него просто не было слов, чтобы описать, что с ним происходит.

– Вот именно, – согласился Алистер. – Мы тогда вообще ни о чем таком не подозревали. Все, что касалось тела, считалось грязным и неприличным.

– Это продолжалось все время, пока он учился?

– Нет. Учитель каждый год выбирал нового, помладше. Искал себе любимчика. Кажется, ему нравились светловолосые, спортивные мальчики. Мне ничего не грозило – я не подходил по обоим критериям.

Они вышли с узкой торговой улочки на широкую, продуваемую ветром площадь перед новым подземным переходом. Со всех сторон возвышались офисные здания, повсюду сновали люди. Словом, для сокровенного, болезненного признания хуже обстановки не найти. “Надо предложить посидеть где-нибудь в тихом месте”, – подумала Хелен, но не хотела прерывать собеседника.

– Джек сказал, его до сих пор мучает чувство вины за то, что он ничего не сделал, не защитил других мальчиков. Просто попытался обо всем забыть, как только от него отстали.

– А что он мог сделать? Кто бы ему поверил?

– Да никто. Когда он признался, кто это был, я и сам сперва засомневался. Такой приличный с виду. Тот самый, что давал нам прозвища, вроде Гарри Даггерса, – мы души в нем не чаяли. Мистер Суэйлз. Я думал, кто-то из самых садистов, но уж точно не он.

– Вы не знаете, может, другие мальчики про него рассказывали? Жаловались?

– Там странно вышло. По словам Джека, он был-был, да вдруг в один день исчез. На следующий год после того, как меня туберкулез свалил, так что я ничего не знал. Говорили, он упал с лестницы, ударился головой и так и не оправился. На удивление, о нем тут же забыли, хотя многие ученики его любили. Провели поминальную службу в часовне – и все, как не было человека.

– Видимо, в этой школе привыкли все замалчивать.

– Не то слово. Им бы подошел девиз Noli dicere…[1] – или как там правильно? Никогда толком латынь не учил.

– Надеюсь, вашему брату не стало хуже оттого, что эта история вновь всплыла на поверхность. Но, пожалуй, травма все равно есть – осознаешь ее или нет. Мои коллеги говорят, что не стоит подавлять тяжелые воспоминания. Точнее, это один из главных принципов Уэстбери-Парка.

– Мне кажется, Джеку легче от того, что этот негодяй склеил ласты. Но сильно ли отразилась на нем эта история – трудно сказать. Он ведь так и не зажил по-человечески. После войны продолжил служить в колониях, сначала в Адене, потом мотаться по свету – то Малайская Федерация, то Восточная Африка, теперь вот Гонконг. Так и не женился, не осел нигде.

– Понимаю… Мы в каком-то смысле состоим из множества переживаний, правда?

– Даже не знаю, зачем я вам все это рассказал. – Алистер покачал головой. – Вряд ли эта история связана с Таппингом.

– Может, и так, – сказала Хелен, хотя сердцем чувствовала, что как-то связана. Только думала она сейчас не об Уильяме, а о светловолосом мальчике с крикетной битой в руках, который набрал полсотни очков в матче против “Саттон Вэленс” и вдруг через год покинул школу.