Лорейн не просто оправилась от случившегося в школе нервного срыва – по мнению Хелен, она чувствовала себя лучше, чем когда-либо. Была ли тому причиной терапия доктора Франта, неофициальные беседы с Гилом, целительная сила искусства или просто временное избавление от семейного гнета – сказать было трудно. Однако хрупкое равновесие могло нарушиться в любой момент, ведь скоро ее признают здоровой и выпишут.

– Нет! – отрезала Лорейн, яростно качая головой в ответ на безобидный вопрос Хелен. – Я еще не готова!

– Мне просто показалось, что ты идешь на поправку, – удивленно сказала Хелен, застигнутая врасплох ее бурной реакцией.

– Потому что я здесь, – настаивала Лорейн. – Если меня отсюда заберут, мне опять станет хуже.

Привязанность пациентов к Уэстбери-Парку, особенно тех, кто нашел здесь какое-никакое убежище, наблюдалась не так уж редко. Но чтобы молодая девушка, и не слишком тяжело больная, так рьяно цеплялась за пребывание в лечебнице – такого еще не случалось.

– Разве тебе не хочется снова увидеть друзей?

Лорейн равнодушно пожала плечами.

– А вернуться в свою комнату дома?

– Нет, – твердо заявила она.

Лорейн успела запретить родителям ее навещать, тем самым сильно их огорчив.

– Это так жестоко, – жаловалась Джун по телефону. Она частенько звонила Хелен в надежде выведать хоть что-нибудь. – В обычной больнице навещать можно хоть каждый день. Почему здесь должно быть иначе? Я не верю, что это по наущению доктора Франта. Он показался мне очень хорошим человеком.

– Я правда не знаю, – отвечала Хелен. – Он ничего не говорил мне о ходе лечения, и не стал бы. “По целому ряду причин”, – добавила она про себя. – Думаю, стоит довериться ее словам и отпустить ситуацию.

– Я просто хочу, чтобы моя дочка стала такой же, как раньше.

– Что ж, – сдержанно ответила Хелен, не желая потакать пустым мечтам, – насколько я могу судить, ей действительно лучше.

– Как хорошо, что ты можешь за ней присматривать. В такие моменты семья – это главное.

Для этого Хелен не приходилось прилагать особых усилий: Лорейн стала завсегдатаем в художественной мастерской. Когда там скапливалось много народу, она уходила в одну из боковых комнат, но чаще сидела в углу в основном помещении и упражнялась, по несколько раз рисуя в разных техниках один и тот же предмет.

Не заметить ее присутствия было невозможно: она каждый раз умоляла переключить с третьей программы Би-би-си на “Радио Кэролайн”. Хелен, привыкшая к другому музыкальному фону – спокойной классической музыке и верившая в ее умиротворяющее воздействие, – колебалась, стоит ли оглашать кабинет арт-терапии резкими звуками нового времени. В конце концов она уступила, чтобы не показаться сухарем и противницей прогресса, но предупредила, что, если другие пациенты начнут жаловаться, она вернет все как было. К ее удивлению, никто не возражал против замены Вивальди и Ральфа Воан-Уильямса на “Пятерку Дэйва Кларка” или “Роллинг Стоунз”. И даже если ее саму раздражали постоянные выкрики и призывы “станцевать твист” или “не бросать свою любовь”, виду Хелен не подавала.

Но одним из самых неожиданных последствий посещения Лорейн художественной мастерской стала ее дружба с Уильямом. Хелен и в голову не могло прийти, что ее племянница сможет, а главное, захочет найти общий язык с мужчиной вдвое старше, к тому же со странными привычками и тяжелым прошлым. Та самая робкая девочка, которая боится после наступления темноты ездить на автобусе и, по словам Джун, не способна выйти из комнаты ради встречи с подругами. Возможно, именно из-за его странности, детскости и неразвитой мужественности Лорейн, находящаяся на пороге взросления, не видела в нем угрозы.

Ее первое появление в мастерской как раз совпало с временем занятий Уильяма. Он уже сидел на своем обычном месте и в своей любимой гравюрной технике рисовал ручкой и чернилами плетеное кресло с перекинутыми через спинку рабочими брюками, точно отображая каждую мелкую деталь. Лорейн, немного смущенная его талантом, но не напуганная, с расстояния молча наблюдала за его работой. Уильям чувствовал, что на него смотрят, и от этого из-под застегнутого на верхнюю пуговицу воротника рубашки прямо на щеки пополз жаркий румянец. Он приник к листу бумаги и стиснул зубы, чтобы не отвлекаться.

Хелен, которая в тот момент следила за работой над фреской, параллельно улаживая очередной спор между Матильдой и Синтией о том, кто куда сядет, не спускала с племянницы глаз. Казалось, эта молчаливая сцена продлится вечно. Но вот Лорейн села за стол напротив Уильяма, разложила бумагу и карандаши.

– Хотела бы я уметь рисовать, как ты, – тихо сказала она. – Научишь меня?

Уильям поднял голову и, поняв, что слова адресованы ему, вспыхнул еще более ярким румянцем.

– Я не учитель, – пробормотал он.

– Но мог бы им стать, – сказала Лорейн.

– Я просто рисую то, что вижу. Только и всего. Смотрю – и рисую.

– Я тоже стараюсь так делать. Но почему-то не получается.

Он опять склонился над своей работой, и некоторое время оба молчали. Лорейн сделала несколько неуверенных штрихов, недовольно цокнула языком и стерла их. Потом снова и снова: рисовала и стирала.

– Выброси эту штуку, – посоветовал Уильям, не поднимая глаз. – Она тебе не нужна.

– Не могу. Я слишком часто ошибаюсь, – сказала Лорейн.

– Это не ошибки, а тоже часть рисунка. У меня раньше был ластик, но он стерся, а другого у меня не было. И тогда я начал рисовать как следует.

– Может, ты просто аккуратнее меня.

Он покачал головой:

– Не нужно рисовать аккуратно.

Хелен слушала их разговор и чувствовала, как от радостного волнения у нее учащается пульс.

В глазах Лорейн вспыхнула живая, озорная искорка. Она вскочила и швырнула ластик в распахнутое окно – прямо в клумбу.

– Вот и все! – воскликнула девочка.

Матильда уставилась на нее, разинув рот, и бросилась к окну, будто увидела, как человек выпал за борт.

– Ну что ж, Уильям, – сказала Хелен. – Вот ты и провел свой первый урок.

На следующем занятии Лорейн попыталась отплатить Уильяму тем же – научить его танцевать. На радио включили Чабби Чекера, она выбежала из-за стола, схватила Уильяма за руки и стала показывать, как танцуют твист. Лорейн поочередно дергала его за руки, извиваясь в такт, а он стоял столбом – скорее от растерянности, чем от нежелания.

Потом к ним присоединилась и Матильда, а под конец песни танцевало уже полгруппы. В какой-то момент Хелен показалось, что ситуация может выйти из-под контроля, начнется вакханалия, которую невозможно будет остановить. Но все прошло гладко, и позже она признала, что это было одно из лучших ее занятий.