1941 год

Семейство Таппингов отказалось оборудовать на заднем дворе небольшое бомбоубежище, потому что в доме некому было выкопать, а потом засыпать землей котлован. Уильям, конечно, с радостью взялся бы за такую работу, но тогда его увидят любопытные соседи, а это немыслимо, даже – и особенно! – в военное время. Впрочем, у них был подвал, вполне подходящий в качестве укрытия – туда можно было спуститься как из кухни, так и с улицы через люк для засыпки угля.

Они с тетушкой Луизой повесили на рейку простыню, чтобы спрятать от глаз неприглядную угольную кучу, вычистили и вымыли половину подвала, в которой собирались отсиживаться. Принесли один матрас – для Роуз и Луизы, металлическую раскладушку, выстланную жестким зеленым брезентом, – для Уильяма, и стул с кухни – для тетушки Элси, которая утверждала, что не собирается спать во время налетов. С раскладушкой нужно было обращаться крайне осторожно: одно неловкое движение, и она опрокидывалась или складывалась пополам. Также в подвале сложили одеяла и подушки, поставили ведро с водой и ночной горшок за занавеской. Тетушки дали строгое указание пользоваться им только в случае крайней необходимости, потому что это эгоистично и вообще – непатриотично.

В кирпичной нише стояла жестяная банка из-под печенья с “неприкосновенным запасом”, надежно защищенная от сырости, мышей и посягательств со стороны тетушки Роуз. Остальные просто не осмелились бы к ней прикоснуться. Банка так и оставалась нетронутой – на случай новой, еще более страшной беды. Свечи и спички хранились в двух керамических цветочных горшках, но зажигали их, даже несмотря на отсутствие окон, с величайшей осторожностью – боялись не столько привлечь вражеский самолет, сколько нарушить предписания властей и навлечь на себя гнев.

Уильяму, очевидно, больше нравилось сидеть в одиночестве в мансарде, чем в сыром подвале в компании тетушек, но он никогда не отказывался туда спускаться и уж точно не думал, как некоторые наивные глупцы, что трагедия коснется кого угодно, но не их семьи. Опыт как раз подсказывал ему, что бывает в точности наоборот, поэтому стоически принимал привычную по многим другим сторонам жизни истину: лучше переоценить, чем недооценить угрозу.

Тетушка Роуз больше всех тяготилась правилами и была склонна пренебрегать инструкциями. Однажды она вслух предположила, что при прямом попадании бомбы они будут погребены заживо. За это Элси обрушилась на нее с такой отповедью (“Пугаешь мальчика!”) – что Роуз расплакалась. Уильям и сам обдумывал возможность такого исхода, но предпочитал оставлять подобные мысли при себе.

Когда стало очевидно, что опасность реальна, – бомбили и Лондон, и Кройдон, и далеко не только заводы и аэродром, – когда снаряды разрывались в парке напротив их дома, на соседних улицах, тетушка Роуз взяла за правило спать в своих лучших платьях, накрываясь маминым меховым пальто.

– Если уж помирать, так красивой, – говорила она. – А если дом сгорит дотла, но я выживу, останется хотя бы один приличный наряд.

Уильям каждый день с нетерпением ждал возвращения тетушки Роуз с работы, откуда она приносила так называемые “вести с полей”. Ее любимая рубрика “На волосок от гибели” представляла собой пересказ услышанных от коллег историй о друзьях друзей или дальних родственниках соседей: людях, несомненно, существующих, но абсолютно недосягаемых, чтобы расспросить их напрямую. И все они спасались чудом, порой очень комично.

– Мистер Белпер рассказывал, что свекровь его сестры сидела в ванне, как вдруг бомба снесла всю стену! Выйти она не могла – пол обвалился, остался только прямоугольник под самой ванной!

– А Морин говорила, что брат хозяйки квартиры, которую она снимает, попал под обстрел прямо в госпитале на западе Кройдона. Взрывной волной вырвало канализационный люк, тот прилетел прямо в окно, и брату оторвало ногу! Да не корчись ты, Луиза, это был протез! А свою ногу он еще в той войне потерял!

Три фунта в неделю, что она зарабатывала в газовой компании, в основном уходили на обслуживание дома – уголь, керосин, оплату счетов за электричество, – но сестры понимали, что без маленьких радостей Роуз окончательно впадет в уныние, а потому не спрашивали, откуда взялись новенькие перчатки из лайки, парфюмированное мыло или свежий номер “Домохозяйки”. Иногда она приносила дефицит: конфеты, шоколад, любимые сигареты “Ротманс”. Вначале Элси с Луизой воспринимали все эти “гостинцы” от ее коллеги, мистера Харрисона, как удачу и повод для радости, но потом вдруг перестали – и тетушка Роуз больше о нем не упоминала, хотя подарки продолжала приносить. Странно, но Уильяму так было даже лучше: сладости больше не делили на четверых, и они с Роуз по-тихому съедали их в спальне.

Пока она была на работе, тетушка Луиза занималась домом: готовила, стирала, убирала. Тетушка Элси ухаживала за садом, особенно тщательно – за большим огородом, устроенным за деревьями. Она постоянно пыталась его расширить: земля ближе к дому была вся в корнях и непригодна для посадок, но деревья служили защитой от чужих глаз.

Какое-то время тетушка Элси присматривалась к небольшой, зато прекрасно освещенной солнцем клумбе у стены, на которой тетушка Роуз выращивала мальвы, лаванду, дельфиниумы, декоративный лук и розовый куст. Долгие годы ушли на то, чтобы этот уголок достиг совершенства: растения были подобраны по высоте, по форме, по срокам цветения, и с начала лета до самых заморозков клумба радовала обитателей дома розовыми и сиреневыми красками. Уильям знал, что в нескончаемых спорах из-за этого клочка земли он был, по сути, разменной монетой.

– Я знаю, ты любишь свои цветы. Мы все их любим. Но нам нужна каждая полоска земли, чтобы вырастить побольше овощей, – шептала тетушка Элси, думая, что племянник спит.

Он не притворялся – просто лежал очень тихо, чтобы не свалиться с раскладушки.

– Трудно, знаешь ли, прокормить четверых на три пайка, – продолжала она.

– Ну, об этом стоило подумать еще в день переписи, – прошипела в ответ Роуз.

Рядом с ней на матрасе ровно посапывала Луиза.

– Я хотела его уберечь! И ты это прекрасно знаешь, – ответила Элси.

Уильям так и не узнал, чем закончился этот разговор, – вой сирены ознаменовал конец воздушной тревоги – и тетушка Луиза вдруг резко села и сказала:

– Селвин, это ты?

Повисло неловкое молчание, потому что трагедию, случившуюся с его родителями, Селвином и Альмой, упоминали редко, и никто не знал, как реагировать, когда эта тема все же всплывала в разговоре.

– А почему три пайка делятся на четверых? – спросил Уильям у тетушки Роуз, когда они остались одни. – На детей разве не дают карточек?

– Ох, Билли, да не слушай ты все подряд. Просто мы с Элси решили поворчать.

– Я не виноват, что подслушал. Вы прямо надо мной переговаривались.

– Прости. Возьми конфетку. Мне их мистер Харрисон подарил.

Они взяли по конфете и на мгновение замолчали, рассасывая шоколад, чтобы растянуть удовольствие.

Она пододвинула коробку поближе.

– Держи их у себя наверху. У тебя больше силы воли, чем у меня.

– А что это за перепись, про которую ты говорила? – продолжал расспросы Уильям.

– Ах, ну… Слушай. – Тетушке Роуз и вправду не хватало силы воли. – В самом начале войны нужно было заполнить анкету и указать всех, кто проживает в доме. Тетя Элси решила, что тебя лучше не вписывать, чтобы никто не знал, что ты здесь.

– Но если меня здесь нет, то где я?

– Официально – нигде. И это хорошо. Потому что тогда никто не спросит, почему ты не ходишь в школу. Но вот продуктовую карточку на тебя не выдают – и это действительно досадно.

– То есть нам не хватит еды? – дрожащим голосом спросил он. Перспектива постоянного голода пугала его, пожалуй, даже сильнее бомб. Уильям всегда был голоден, если не считать кратковременного ощущения сытости сразу после еды. Тетушки и так давали ему вдвое больше, чем брали себе, – жаловаться не на что. Ему вспомнилось, что в детстве еда казалась досадной помехой, которая отвлекала от по-настоящему важных дел, например от игр в парке, и он злился, когда тетушки зазывали его обедать. Вот бы сейчас получить все те несъеденные булки и куски торта и добавку, от которой он тогда отказывался.

– Билли, ну что ты! Конечно хватит, – пообещала тетушка Роуз, глядя на него влажными глазами.

Несколько дней спустя клумбы не стало: кустарники и луковицы выкопали, землю разровняли, провели аккуратные борозды. Остался лишь розовый куст в углу. И как бы в ответ на это он всего за одну ночь буквально взорвался цветением – огромные пушистые бутоны заявляли о своем праве на жизнь. Тетушка Роуз срезала несколько полураспустившихся бутонов и поставила в вазу в гостиной, чтобы они отдали дому свой аромат. Опавшие лепестки она собрала в миску и отнесла к себе в спальню. Вблизи они источали сладковато-мыльный запах чистоты. Уильям и сам был бы не прочь получить такой букет – в его комнате стоял затхлый душок старых книг и еще более древней мебели. Но он знал, что мужчинам цветы не положены, и просить не стал.

– Чем это пахнет? – спросила Элси в своей обычной прямолинейной манере, заглянув на кухню в поисках клубка шпагата, как раз когда Роуз меняла воду в вазе.

– Это “Комт де Шамбор”, – ответила та. Название показалось Уильяму фамилией какого-то злодея из Дюма, а не названием розы из кройдонского сада. – Та самая, которую ты пощадила.

– А, точно, – сказала тетушка Элси, подумав, что нашла идеальный компромисс. – Очень приятный аромат.

На следующий день роз стало еще больше – на этот раз дюжина белых, с длинными стеблями, завернутыми в папиросную бумагу. Тетушка Роуз припрятала их под летним пальто. Уильям сидел на лестнице, от скуки наблюдая за тем, как между перилами паук плетет паутину. Роуз тихонько вошла и хотела было юркнуть на второй этаж, но ее перехватила тетушка Луиза.

– О, а это что? – спросила она, тронув обертку. И добавила вполголоса: – Очередной подарок от мистера Харрисона?

– Да.

Заливистый смех тетушки Роуз зазвенел не хуже люстры в коридоре – тетушка Элси отобрала у нее букет и завернула в марлю, чтобы уберечь от бомбежки. Затем наклонилась и что-то прошептала Луизе на ухо – та только сдавленно ахнула.

Ужин в тот вечер запаздывал. Такого еще никогда не было. Уильям лежал на кровати с книгой, но никто его никуда не звал. Пришлось отвлечься от злоключений Эдмона Дантеса в замке Иф и пойти выяснить, в чем дело.

Готовкой не пахло – значит, в лучшем случае будет холодная закуска. Хотя, насколько он помнил, с прошлых приемов пищи ничего подходящего не осталось. Зато с кухни доносились голоса: тетушки не громко, но, кажется, ругались друг с другом. Уильям остановился на нижней ступеньке лестницы, не пытаясь прятаться – это было бы нечестно, – и прислушался.

– Хорошая возможность, говоришь? – говорила тетушка Элси. – Разве что для тебя!

– Уильяму тоже понравится в Каршалтоне. Нас там никто не знает. Мы снова сможем жить как нормальные люди!

– Выходи за своего мистера Харрисона, если хочешь. Но Уильяма никуда не пущу. Совсем с ума сошла. Ты только представь себе, сколько будет вопросов!

Уильяма будто ударило током – сердце подпрыгнуло и заколотилось, как птица, заточенная в каминной трубе. Он уже слышал эту фамилию: до сегодняшнего дня так называли просто одного из коллег тетушки Роуз, щедрого дарителя шоколада и других вкусностей. Но теперь Уильям почувствовал угрозу. Этот незнакомец собирается жить с ними? Или, еще хуже, увезти тетушку Роуз? От одной мысли о таких грандиозных переменах земля ушла у него из-под ног.

– Но это, может быть, мой последний шанс!

– Что ты ему сказала про Уильяма?

– Ничего. Ни слова.

Раздался металлический щелчок зажигалки, потом – жадный вдох.

– Нельзя просто так взваливать ответственность за четырнадцатилетнего мальчика на другого человека. Он может не захотеть брать на себя такое бремя.

– Я думаю, он согласится. Он на все ради меня готов, – сказала тетушка Роуз.

– А как ты объяснишь, почему у него нет документов и он не ходит в школу? Ты и пикнуть не успеешь, как к нам заявятся власти. – Голос тетушки Элси был резким и острым, как лезвие ножа.

– Да вы меня просто сгноить тут хотите!

– Ишь чего выдумала! Как будто держит тебя кто! Ты всегда ходила куда и когда хотела!

– Мы просто защищаем Уильяма, – впервые осторожно высказалась тетушка Луиза.

– Чтобы мы тут с ним до конца своих дней сидели взаперти!

– Зачем ты так говоришь, Роуз? Ты же знаешь, что это неправда, – запричитала Луиза.

– Не слушай ее, – сказала тетушка Элси. – Опять какие-то глупости болтает и думает только о себе, как с той клумбой.

– Дорогая, мы ни в коем случае не против твоего замужества, но Уильям должен остаться здесь.

– Но как я буду его навещать, если даже не могу сказать Джеймсу, что он существует?

– Значит, придется выбирать, – отрезала тетушка Элси.

От долгой задержки дыхания распирало грудь. Уильям выдохнул и, пошатываясь, сел на лестницу. Ступенька предательски скрипнула, и тетушки тут же замолчали.

– Тише, идет, – прошептала Луиза, и все трое тут же с напускным воодушевлением хором защебетали.

Никто не потрудился объяснить, почему ужин поздний и такой скудный – консервированный суп из сельдерея с несколькими ломтиками молодого картофеля с огорода и хлеб с маргарином. Как и о том, почему тетушка Роуз не стала есть с ними, а ушла в спальню, сославшись на головную боль.

Позже Уильям достал коробку конфет из тайника в своей комнате и постучался к Роуз. Ему отчаянно хотелось сладкого, но он не стал бы есть один, без нее.

– Это я, Уильям.

Ответа не последовало. Он открыл дверь. В комнате никого не было, на атласном покрывале на кровати – ни единой вмятинки. Уильям озадаченно осмотрелся, потом спустился вниз, но Роуз не оказалось ни в гостиной, где тетушка Луиза штопала шелковые чулки на деревянном грибке под сериал про лорда Питера Уимзи, ни на кухне, где тетушка Элси растапливала огарки свечей, чтобы сделать из них новые.

– Где тетушка Роуз? – спросил он. – Ее нет в комнате.

– Наверное, к курам пошла, – не оборачиваясь, ответила Элси.

Уильям тихо выскользнул из кухни, пряча коробку за спиной. Лучше всего сад было видно из окна ванной на втором этаже. Тетушка Роуз действительно оказалась там: он разглядел ее силуэт – хлопковый комбинезон, кожаные перчатки. Она с силой вонзала совок в корни куста с именем французского аристократа, пока от него не осталась только ямка в земле. Обрезанные ветви лежали аккуратной кучкой, похожей на погребальный костер, а по дорожке рассыпались конфетти мятых лепестков.