Гил сидел в своей привычной расслабленной позе: вытянул скрещенные в щиколотках ноги и перекинул руку через спинку кресла. Уильям писал его портрет, а Хелен мыла в раковине кисти и палитры. Гил вызвался понаблюдать за Уильямом в мастерской, рассудив, что, раз уж он однажды нарушил молчание в этих стенах, возможно, сделает это снова. Например, занятый делом, требующим предельной сосредоточенности, он и сам не заметит, как заговорит. Хелен не стала напоминать, что Гил пообещал пару недель держаться от нее подальше, но присутствие Уильяма, по крайней мере, гарантировало, что их общение ограничится сугубо профессиональными рамками.

Как и всегда, Гил был образцом терпения. Без возражений принял на себя роль натурщика и едва ли изменился в лице, когда Уильям пробормотал:

– Не шевелитесь.

Хелен пришлось отвернуться и прикусить щеки, чтобы не расхохотаться.

Время от времени Уильям поднимал голову, прищурившись, несколько секунд разглядывал Гила, а потом снова склонялся над бумагой и яростно черкал по ней карандашом. Он никогда не пользовался мольбертом – отказался и в этот раз – предпочитая рисовать за столом, как дома.

Наконец Гил улучил момент и начал разговор:

– Говорят, в понедельник к тебе приходили гости. Расскажи, как прошла встреча.

Ответа не последовало. Хелен даже немного обрадовалась, что Уильям не сдался так просто и не купился на дешевую манипуляцию. Она вовсе не хотела, чтобы он снова замкнулся в себе – очевидно, общение необходимо для восстановления. И все же ей было приятно сознавать, что Гил не смог повторить ее триумф.

– Если честно, мне просто любопытно, почему ты решил заговорить именно тогда.

Уильям вздохнул и, не отрывая взгляда от бумаги, сказал:

– Потому что Фрэнсис – мой друг. Я хотел с ним поговорить.

Если бы Хелен закрыла глаза, могло бы показаться, что говорит мальчик, а не взрослый мужчина средних лет.

Гил тоже обратил на это внимание и бросил на Хелен быстрый взгляд, чтобы понять, подумала ли она то же самое.

– Как ты себя чувствовал, когда снова его увидел?

– Так я и знал, – прошептал Уильям с ноткой разочарования в голосе.

– Что знал?

– Если я заговорю, вы начнете задавать все больше вопросов.

– То есть тебе неприятны не разговоры как таковые, а именно вопросы?

– Это тоже вопрос.

Стоявшая у раковины Хелен не смогла сдержать улыбку. А Уильям не дурак – она с интересом наблюдала за тем, у кого из них хватит силы воли для победы в этом своеобразном поединке.

– Хорошо. Я больше не буду задавать вопросов. Сделаем наоборот – теперь ты спрашивай меня. Давай, о чем хочешь.

Гил тоже был не промах и, похоже, заранее предвидел подобное развитие событий. Он развалился в кресле, практически лег, как бы подчеркивая свое смирение. Но тут, видимо, перегнул: осторожно ища положение поудобнее, он вдруг скривился. Хелен поняла: прихватило спину.

– Я сумасшедший? – спросил Уильям.

Он продолжал склоняться над рисунком, ни разу не посмотрев Гилу в глаза.

– Нет, я так не считаю.

– Но некоторые люди здесь точно сумасшедшие.

– Безусловно, тут есть нездоровые люди, – ответил Гил, – но я не стал бы называть их “сумасшедшими”.

– Матильда точно чокнутая, – сказал Уильям.

Однажды кто-то забыл закрыть дверь в комнату для персонала и оставил у раковины поднос с чашками из-под кофе. Прежде чем туда ворвалась медсестра, Матильда успела устроить настоящий погром.

– Вот что я думаю, – начал Гил. – Люди воспринимают определенный спектр действий и реакций, считая их “нормальными”. Чуть шире, за пределами этих рамок, – эксцентричное, но безобидное поведение. Например, можно отрастить бороду до пояса. А еще дальше – опасное поведение, которое мешает человеку находиться в обществе, причиняя страдания себе и окружающим. Ну, скажем, битье посуды. Наша задача – облегчать страдания и помогать пациентам вернуться к нормальной жизни. Однако в разных обществах границы этих норм различаются. Так что, пока не достигнуто общечеловеческое понимание того, что считать “нормальным”, вряд ли возможно достичь согласия и в том, кого считать “ненормальным” или “сумасшедшим”.

Хелен слышала эту речь в разных вариациях уже не раз. И, как всегда, считала доводы Гила убедительными и верными – и все же ей казалось, что он не видит одной простой истины. “Общество” – с четкими правилами и навязчивой привычкой навешивать ярлыки – это не единая всемогущая сущность. Оно состоит из множества людей. Чудаков, страдальцев, врачей и пациентов. Все разные, они не могут соглашаться друг с другом во всем.

– Но ведь, – настаивал Уильям, – раздеться при всех и перебить всю посуду – это безумие.

– Когда не остается ни одной целой чашки, чтобы налить себе кофе, – согласен, полное безумие. Уильям хоть и не сразу, но понял шутку. Его обычно настороженное лицо просветлело, и он неожиданно для себя прыснул. Хелен подняла голову – первое проявление чувства юмора. Даже если больше не произойдет ничего неожиданного – это уже большой прогресс.

В комнате ненадолго стало тихо. Уильям продолжал рисовать, пока наконец не задал вопрос, не дожидаясь наводки:

– Я останусь здесь навсегда?

– Зависит от обстоятельств. Если будешь чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой и жить самостоятельно, – не вижу причин, по которым ты не смог бы покинуть это место. Тут же не тюрьма – ворота всегда открыты.

– А кто будет за мной присматривать?

– Перед тем как уходить, стоит об этом подумать.

– Мне здесь нравится, – поспешно добавил Уильям.

– Рад это слышать, – сказал Гил тоном администратора загородного пансионата.

Уильям замолчал на мгновение, сосредоточившись на заточке карандаша. Затем спросил:

– Когда я снова увижу Фрэнсиса?

Позабыв о роли натурщика, Гил обернулся к Хелен.

– Это зависит от самого Фрэнсиса. Ох, извини, – сказал он и мгновенно принял прежнюю позу, заметив недовольное бурчание художника.

– Не люблю рисовать людей, – вздохнул тот.

– Я могу связаться с семейством Кенли и попытаться устроить еще одну встречу, – осторожно предложила Хелен. Она подозревала, что Фрэнсис считает, что уже исполнил свой долг и будет искать отговорки. Именно ей придется подбирать слова так, чтобы его отказ не ранил Уильяма.

– Вот видишь. Мисс Хансфорд все устроит, – сказал Гил, проигнорировав ее предостерегающий взгляд. Она ведь ничего не обещала. – Ну что ж, задай еще какой-нибудь вопрос. Любой.

– Какой самый плохой поступок вы совершили в своей жизни?

Гил задумался.

– Женился на женщине, которую не любил, – наконец произнес он.

Хелен заметила, что все это время не дышала. Она не сомневалась, что он не станет обманывать Уильяма без острой необходимости. Возможно, весь запас лжи ушел на жену и любовницу.

Уильям никак не отреагировал.

– Я рассказал тебе свой секрет, – сказал Гил с прежней легкостью. – Теперь твоя очередь. Расскажи что-нибудь о себе. Что первое придет в голову.

Уильям все еще не отрывал взгляда от бумаги, нанося карандашом едва различимые штрихи. Он долго молчал и наконец сказал:

– Мои родители погибли в автокатастрофе. Это не моя вина. Я был совсем маленьким.

– А потом?

– Я больше не хочу говорить. Горло болит, – признался Уильям, издав сиплый звук, похожий на кашель. – Я закончил. Можно мне уйти? – Он почти дошел до двери, и тогда Гил поднялся, чтобы взглянуть на получившийся портрет. Этот рисунок сильно отличался от реалистичных изображений животных: легкие, плавные линии передавали лишь общий силуэт – расслабленная поза, взъерошенные волосы. Зато кресло, в котором тот сидел, было прорисовано вплоть до мельчайших деталей – крошечными, пунктирными точками.

– Красиво! Можно забрать себе? – крикнул Гил ему вслед. Уильям в ответ лишь кивнул и вышел.

Взглянув на рисунок, Хелен подумала, что Уильям, возможно, сам не зная об этом, смог запечатлеть одну характерную черту Гила – его непостоянство.

– Как думаешь, мне должно быть обидно? – спросил Гил. – Кажется, кресло показалось ему интереснее, чем я.

Хелен рассмеялась. Теперь, когда Уильям ушел, Гил мог попытаться перевести разговор на более личные темы. Предвидя это, она поспешила перехватить инициативу:

– По-моему, все прошло неплохо. Согласен?

– Вполне.

– Как думаешь, логопед может помочь с голосом?

– Чтобы он звучал “нормальнее”, – сказал Гил, одарив ее насмешливым взглядом.

– Да! – возмутилась Хелен. – А что в этом плохого?

– Думаю, с помощью упражнений можно опустить его голос на полтона-тон, но я не уверен, что он вообще считает это проблемой, требующей решения. Когда ты впервые об этом заговорила, мне показалось, что именно в этом причина его нежелания говорить. Но теперь ясно, что дело либо не только в этом, либо вообще в чем-то другом.

– Но это создает трудности с пониманием! Это единственное, на что обращаешь внимание, когда он говорит.

– Возможно, кому-то трудно, неприятно. Но разве это его проблема?

– Гил, ты перегибаешь! – возмутилась Хелен. – Не всякое стремление к норме – это плохо.

Он улыбнулся ей, не желая уступать ни на йоту.

– Кстати, я поговорил с Лорейн, – вспомнил он, уперев руки в поясницу и поморщившись от боли.

– О, спасибо, – сказала Хелен, удивленная тем, как быстро он отозвался на ее просьбу. – И как она тебе?

– Чудесная девочка, что тут скажешь? – произнес он с нарочитой любезностью.

– Я имела в виду с клинической точки зрения, – парировала она, не принимая комплимента.

– Пока рано говорить, – ответил Гил. – Завтра загляну к ней еще раз.