1944 год

Пианино не настраивали уже пять лет – что нисколько не беспокоило тетушек Элси и Луизу, поскольку играть они не умели, к тому же у них не было слуха, чтобы расслышать в его звучании фальшь. Зато тетушка Роуз играть обожала и гордилась своим мастерством, хотя остальные члены семьи, ее единственная публика, хранили полное равнодушие. Фортепианная музыка возрождала воспоминания о том, как они собирались по вечерам, о давно минувших счастливых деньках, но теперь даже веселые мелодии наводили грусть.

Инструмент принадлежал их матери и был средоточием памяти о ней. Весь дом был полон таких реликвий – предметов, за которыми ухаживали, как за надгробиями, напоминавшими о тех, кого больше нет. Именно из почтения к матери, а не ради любви к музыке тетушка Элси вызвала настройщика и договорилась, что он придет между Рождеством и Новым годом.

Мистер Мортимер прибыл в назначенный день, 29 декабря, на машине марки “моррис” десятой модели, с кожаным чемоданчиком инструментов и банкой меда со своей пасеки в Сассексе. Тощий, как все порядочные люди после четырех лет питания по талонам, страдающий дальнозоркостью – из-за толстых линз в очках его глаза казались карикатурно большими и выпученными.

Сидя в мансарде, Уильям слышал, как внизу перекликались голоса, раздавались щелчки и скрипы – снимали крышку пианино. Он всегда прятался при появлении в доме чужих. К тому же в семнадцать лет племянник переживал, как выражалась тетушка Роуз, “фазу мечтательности” и охотно проводил большую часть времени наверху, в одиночестве. Все три тетушки решили собраться в гостиной: Элси – чтобы настройщик не прикарманил чего-нибудь; Луиза – ради развлечения; Роуз – потому что именно она играла на пианино, да и визит мужчины, пускай пожилого и совершенно непривлекательного, все же был редким событием.

Спустя какое-то время голоса смолкли и раздались звуки одиночных нот, которые повторялись раз за разом. Уильям расставлял оловянных солдатиков – с детства у него их накопилась целая армия. Но не в боевые позиции, поскольку военная история его не занимала, а в замысловатые фигуры, которые можно было разглядеть только сверху: в виде совы, морды тигра, черепа.

На лестнице послышались легкие быстрые шаги Роуз. Ее без труда можно было узнать по походке, а еще по голосу и духам. Вскоре последовал стук в дверь.

– Билли?

Две другие тетушки его так не называли и не утруждали себя стуком. Она вошла и рухнула на его кровать в позе утонувшей Офелии, разве что на груди у нее вместо цветов покоились пачка “Ротманса” и зажигалка. На ней было одно из самых нарядных платьев – бутылочно-зеленое, с розовой отделкой. В отличие от Луизы и Элси, предпочитавших практичные шерстяные юбки и вязаные кофты пыльного цвета, чтобы на них не была видна грязь, тетушка Роуз упорно отказывалась подчиняться унылой целесообразности.

– Какой смысл беречь лучшие вещи на потом, если лучшие деньки уже позади? – вздыхала она. Во время ночных бомбардировок она надевала парадные платья – из принципа, наперекор всему.

Теперь все спали в своих постелях. Подвал, где они спасались от операции “Блиц”, больше не внушал уверенности: новейшие ракеты падали без предупреждения и обращали дома в пыль. Против этого ужаса не было защиты. Оставалось уповать на судьбу. В качестве оберега тетушка Роуз носила кроличью лапку. Она предлагала ее и Уильяму, но тот отказался – ему было противно носить на шее останки мертвого животного.

Растянувшись на его кровати, Роуз тяжело вздохнула. Ради настройщика она даже подкрасила глаза, и все зря – мало того, что старый, так еще и не способен к флирту: вслушивается в каждый звук. Он буквально выставил ее из гостиной – дескать, мешаете.

– Зато, – добавила она, – хотя бы пришел не с пустыми руками. На ужин будем есть хлеб с медом.

– Жалко, у нас нет пчел, – сказал Уильям.

– А еще пруда с рыбой, туфель для танцев, собаки, теннисного корта, дорогущих галстуков и с кем потанцевать. – Тетушка засмеялась.

Когда Уильям был маленьким, они по очереди, пока фантазия не иссякнет, придумывали, что бы им хотелось иметь. Теперь игра не доставляла столько удовольствия: получить не только это, но даже самые простые вещи, стало практически невозможно. Роуз закурила, глядя в потолок.

Когда сигарета догорела почти до фильтра, она потушила ее и сказала:

– Давай сыграем в карты.

Роуз охотнее других тетушек откладывала штопку, шитье или ведение дневника ради партии в нарды, китайские шашки или рамми. Уильяму казалось кощунством любить одну тетушку больше других – от одной мысли об этом бросало в дрожь, – и все же в глубине души он знал: так и есть. Она была младшей из сестер – всего тридцать четыре года – и старшие продолжали относиться к ней как к ребенку: многое прощали, но старались держать в узде. Уильям стал видеть ее реже с тех пор, как у нее появилась работа. Никто из сестер Таппинг прежде не работал, но слухи о том, что правительство намеревается мобилизовать незамужних женщин на фабрики, фермы и в другие “мужские” сферы, дошли даже до уединенных обитательниц углового дома. Мистер Эккерти, управляющий трастом, намекнул, что Роуз может подпасть под новое постановление, и предложил воспользоваться своими связями и устроить ее в контору – пока не отправили куда похуже. Все единодушно решили, что в медсестры она не годится: слишком уж брезглива, рассеянна и непрактична. Зато – спасибо приятному голосу и миловидной внешности – ее приняли на работу в газовую компанию, в приемную. Каждое утро она чуть ли не вприпрыжку отправлялась туда в аккуратном шерстяном костюме и войлочной шляпе, с болтающимся на бедре противогазом – такая была радость вырваться из унылого дома. Большинство ее коллег были мужчины – пожилые или больные, чтобы их могли призвать. За обедом то и дело всплывали имена: мистер Хейверс, мистер Белпер, мистер Коттон. Мистера Харрисона больше не упоминали. Была еще секретарша по имени Морин. Тетушка Роуз называла ее подругой и виртуозно пародировала ее шотландский акцент. Разумеется, никто из этих безликих героев ее рассказов не появлялся у них дома. Помимо обрывков разговоров, Роуз приносила с работы слухи и сплетни, о которых было не узнать из газет. Когда разбомбили парфюмерную фабрику, в “Кройдонском вестнике” написали, что обошлось без жертв. А тетушка Роуз сказала: сорок шесть погибших. Слишком точное число для выдумки, но тетушка Элси утверждала, что печатному слову она доверяет больше, чем офисным россказням.

– В газетах ведь не станут писать реальные цифры, – уверенно заявила Роуз, пересказывая мнение начальства. – Если напишут про массу жертв, то немцы будут в восторге.

– Тогда не надо каждому встречному трепать про сорок шесть погибших, – парировала тетушка Элси. – Ты этим как раз и делаешь немцам подарок.

– Я только вам рассказываю, – возразила Роуз. – К тому же лучше знать правду, чем слушать чепуху.

Элси метнула взгляд на сестру.

– Обман, к сожалению, порой бывает необходим, – решительно, почти резко заявила она.

– Особенно если хочешь уберечь людей, – поддержала ее Луиза.

“Правда или безопасность, – подумал Уильям. – Обязательно ли выбирать что-то одно?” Он ненавидел ложь, потому что ее не взять назад. Даже если признаешься, что соврал, разве лжецу поверят? К каждому будущему заявлению, каким бы невинным оно ни было, будешь относиться скептически и проверять, а не принимать на веру каждое слово. Лучше уж молчать.

Три года назад Уильям ненадолго впал в молчание – пугающее, парализующее и совершенно не поддающееся контролю. С тех пор он неоднократно использовал возможность промолчать, но уже по собственной воле. Тетушки тогда восприняли это как небольшое расстройство, еще одно проявление его странности.

Уильям выбрал из коробки синюю колоду и показал тетушке Роуз несколько трюков, отточенных за бессчетные часы безделья. Он умел перемешивать колоду одной рукой, перебрасывать ее дугой из ладони в ладонь, раскладывать веером и переворачивать плавной волной. У него были все навыки крупье, хотя он не видел ни одного и не знал, что такая профессия в принципе существует. Для тетушки Роуз это было сродни тому, как если бы он сам выучил древнегреческий. Все в нем вызывало у нее восторг.

Они сыграли партию в рамми. Уильям сидел на жестком деревянном стуле, тетушка Роуз расположилась на кровати, а между ними стоял маленький столик. Потом с яростным азартом раскладывали пасьянс на скорость, шлепая о стол случайно помятыми картами. Роуз настаивала на игре на деньги – только ее, чтобы Уильям не мог проиграть. Она постоянно находила предлог сунуть ему пару шиллингов, хотя ему не на что было их тратить. Уильяму нравилось собирать монеты в черную жестяную коробочку с прорезью в крышке и трясти ее, прислушиваясь, как растет его состояние.

Когда играть надоело, тетушка Роуз снова заскучала и забеспокоилась.

– Билли, – сказала она, расхаживая по комнате и рассматривая полки с книгами и безделушками, как будто, с тех пор как она заходила к нему в комнату в последний раз, там вдруг могло появиться что-то новое и неожиданное. – Может быть, уедем? Просто возьмем и сбежим отсюда.

Взгляд остановился на фоторамке со снимком, где еще совсем крохотный Уильям лежит на руках у родителей. Тетушка Роуз взяла ее и, прищурившись, поднесла поближе к глазам.

– А ведь это я фотографировала, ты знал? Еще пленку проявить не успели, как…

Она бережно поставила снимок на место.

– Куда уедем? – спросил он, предпочитая, чтобы она развила свою первую высказанную вслух мысль, а не вторую.

– Куда-нибудь. Подальше от Кройдона.

– В Шотландию?

Родина Дэвида Бэлфура, главного героя “Похищенного”, была самым отдаленным местом, куда можно было добраться в нынешних условиях и попасть куда Уильям был бы не прочь.

– Не знаю. Лучше туда, где теплее. Например, на Лазурный Берег. Когда война закончится.

– Мне кажется, она никогда не закончится, – безучастно ответил Уильям. Если честно, его мало тревожила война. Страх за собственную жизнь и свободу охватил всю страну – и от этого ему странным образом становилось легче.

Из гостиной доносились уже не одиночные ноты, а аккорды и арпеджио, переливающиеся вверх и вниз по гамме – значит, пианино почти настроено. Тетушка Роуз вскочила.

– Пойду проверю. Надо что-нибудь сыграть. И дать ему немного яиц за мед.

Она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата розовых лепестков, казалось напрочь забыв мечты о побеге.

Уильям убрал карты в коробку и расставил по местам мебель. Из высокого окна его комнаты, крест-накрест заклеенного полосками скотча, которые уже отслаивались по краям, он увидел, как она идет к курятнику – без пальто, обхватив себя руками от холода. Роуз взяла на себя обязанности по уходу за курами – Миртл, Филли, Адой, Голди и Крохой – и относилась к ним как к собственным детям. Уильям гадал, как она могла думать о побеге во Францию и бросить их здесь. Но в конце концов решил, что тетушка всего лишь высказала сожаление о несбывшихся мечтах, и воспринимать ее слова всерьез не стоит.

После обеда семья перекусила бутербродами с медом и тушенными в меду яблоками с кофе, и от щедрой сладости все четверо пребывали в приподнятом настроении. Тетушка Роуз, наслаждаясь приятным звучанием настроенного инструмента, сыграла несколько популярных жизнеутверждающих мелодий, а затем немного Дебюсси.

Охватившее всех чувство счастья, казалось, сохранится на весь вечер, и Уильям достал набор для китайского маджонга – рождественский подарок от тетушки Роуз, за который она заплатила немалые деньги. Он знал о нем лишь то, что для игры нужны четверо, а случай, когда все три сестры были настроены поиграть, выпадал нечасто.

Разложили карточный стол, торжественно открыли деревянную коробку и высыпали плитки на сукно. В буклете с правилами оказалось множество страниц, и Уильям, чувствуя на себе взгляды тетушек, занервничал и немного растерялся.

– Это очень похоже на рамми, – начал он, – но мастей не четыре, а три: иероглифы, палочки бамбука и кружочки. А нет, еще есть ветры и драконы.

Сестры склонились над плитками, восхищаясь замысловатыми рисунками, пока племянник продолжал листать правила. Выяснилось, что подсчет очков непостижимо сложен, и Уильям раздумывал, не отказаться ли от него вовсе, заменив какой-нибудь простой системой с выдачей монеток за выигрыш. Тетушка Луиза уже начинала суетиться. По радио вот-вот начнется драматическая радиопостановка, которую нельзя пропустить. Прослушаешь хоть одну серию – и дальше ничего не поймешь. Уильям снова открыл первую страницу и зачитал вслух:

– В руке у игрока всегда должно быть тринадцать фишек. В свой ход он тянет четырнадцатую, а затем одну сбрасывает, таким образом поддерживая нужное количество в руке. Цель игры – собрать полную комбинацию из четырнадцати фишек, которая, за несколькими исключениями, состоит из четырех наборов по три фишки – либо одинаковых, либо идущих подряд в одной масти, – и пары одинаковых.

– Билли, дорогой, у нас ничего не получится, – наконец сказала тетушка Роуз, водя рукой над плитками, будто выбирая конфету из коробки. – Слишком уж мудреная игра для наших куриных мозгов. Вот так с наскока мы ее никогда не освоим.

Тетушки недовольно зашептали и заерзали. Царившая ранее атмосфера единения испарилась.

– Может, – осторожно предложила тетушка Луиза, бросив взгляд на часы на каминной полке, – пока соберешь игру, прочитаешь все правила, переваришь это все, а завтра научишь играть нас? Что скажешь? – Она опустила голову и взглянула на племянника поверх очков.

– Ладно, – пробурчал он, собирая фишки в кучу и сгребая их обратно в коробку. Еще одна игра, для которой придется придумать новые правила – для одного. – Все равно ведь не будете играть?

– Будем! – хором заверили его сестры, глядя на племянника виновато, но с облегчением.

Уильям отнес коробку наверх и положил на шкаф – к другим вещам, которым не удалось найти применение: геологическому молотку, теннисной ракетке, ведерку с лопаткой, которые купили ему Кенли летом тридцать восьмого, воздушному змею. Захотят поиграть в маджонг – скажут. Сам он больше о нем не напомнит.

Погасив свет, Уильям отдернул плотную штору. В окне виднелась сияющая, почти полная луна, заливающая сад голубоватым свечением. Потом можно будет тихонько выбраться наружу и посмотреть на звезды. Все-таки полное отключение света в городе, хоть и по удручающему поводу, оборачивалось для него радостью. В ясные ночи перед ним раскрывалась вся галактика – необъятная, дарящая чувство покоя. По сравнению с ее ледяной бесконечностью людские беды ничего не стоили.

Тетушка Луиза, почти дослушав свой радиоспектакль, раскаялась, открыла дверь и протянула ему наполненную горячей водой грелку.

– Мы ложимся, – сказала она. – Спокойной ночи, родной.

– Спасибо, – ответил племянник, принимая грелку в вязаном чехле – а вместе с ней и невысказанные извинения.

Как только тетушка ушла, он снял с грелки чехол, который как будто вытягивал из нее тепло. Нездоровая тяга Луизы к вязанию и шитью давно вышла за пределы разумного стремления к уюту. Она связала чехлы не только для чайников, яиц и ручек кастрюль, но и для табурета у пианино, хлебницы и дверного молотка.

Уильям снял с кровати запасное одеяло и завернулся в него. Из зимнего пальто он давным-давно вырос, но тетушки этого не заметили и не подумали купить новое. Попросил бы – пальто бы тут же появилось. Никто не скажет вслух правду о том, что ему некуда в нем выходить. Поэтому он и не просил, но продолжал об этом думать.

Он крадучись спускался по лестнице и слышал невнятные звуки – тетушка Роуз упражнялась на пианино с нажатой педалью модератора. Уильям затаился, пытаясь по странному, мертвенно-глухому перезвону угадать, что она играет. Не такая уж сложная задача, ведь ее репертуар ограничивался десятком любимых мелодий. “Девушка с волосами цвета льна” Дебюсси, решил он, но в кошмарно задушенном исполнении. Музыка замерла, но тетушка Роуз из гостиной не вышла. Просунув голову в дверной проем, он увидел, как она стоит на коврике у камина и зачарованно глядит на портрет деда Эрнеста. Он хотел окликнуть ее и спросить, нельзя ли побыть с ней. Но все-таки выбрал звезды. Женские разговоры иногда его утомляли. Он повернул прочь от гостиной, пересек кухню и вышел через заднюю дверь.

Луна успела подняться и как будто уменьшилась, но отраженный от нее свет по-прежнему бил в глаза. За деревьями, прямо перед курятником, лежало что-то странное, рассыпчатое, похожее на снег. Едва он подумал, что для снега еще недостаточно похолодало, как вдруг с ужасом осознал – это не снег, а перья.

Дверца курятника была распахнута. Внутри – бойня: повсюду кровь, пух, внутренности. Никто не уцелел. Миртл, Филли, Ада, Голди – все убиты в безумной мясорубке. Уильям застыл, скованный паническим страхом. Из груди как будто вышибло воздух. Со стороны насеста донесся шорох, и перед ним возникла лисица с гладкой шерстью и горящими глазами, а у нее в зубах – Кроха. Еще живая, с трепещущими крыльями. На мгновение замерев, лиса в тот же миг исчезла, стрелой пронеслась через сад, вскочила на перевернутую тачку, с нее – на крышу теплицы и перемахнула через стену.

Не раздумывая ни секунды, Уильям кинулся вдогонку, взобрался на стену, содрав кожу на ладонях и потеряв на бегу одеяло. Он спрыгнул на тротуар с другой стороны – впервые за шесть лет покинув пределы дома – и успел увидеть, как лисица петляет вверх по холму, унося с собой Кроху.

Она бежала совсем не быстро: похоже, ей было тяжело, тушка Крохи болталась между передними лапами. Уильяму не составило бы никакого труда ее догнать, но лиса могла в любой момент юркнуть в один из тянувшихся по обеим сторонам улицы палисадников, огороженных колючими живыми изгородями. Фонари не горели, только сияние луны выделяло валявшиеся на дороге белые перышки. Глаза Уильяма не выносили дневного света, зато даже в кромешной тьме он различил бледный, расплывчатый силуэт Крохи, когда лиса выскочила на середину дороги и побежала к вершине холма.

Он не бегал так долго со школы, когда был в школьной команде по регби, и теперь в ногах не хватало силы, чтобы ускориться. При каждом вздохе жгло в груди, но Уильям не останавливался – на безмолвной улице слышалось лишь его тяжелое сиплое пыхтение. Ни одного огонька, ни единого признака жизни в мертвых окнах.

Уильям остановился на углу и согнулся пополам, поражаясь собственной слабости. Дом, родной и безопасный, вдруг показался таким далеким, хотя он пробежал совсем немного. Лисица ждала в каких-то пятидесяти ярдах, прожигая его безжалостным взглядом. У него не получалось ее возненавидеть, ведь все хищники должны охотиться. Возможно, он простил бы ей похищение одной курицы, если бы остальные остались живы. Убийство ради забавы – вот что вызывало отвращение.

Лиса постояла еще немного и свернула в палисадник большого дома, стоявшего в глубине улицы. Шторы на втором этаже были задернуты не до конца, и из щелки треугольником струился свет лампы, казавшийся в окружающей темноте ослепительным.

Уильям мог бы подобраться к ней с заднего двора, но не хотел заходить на чужой участок. Да и поздно – птица мертва; ее голова безвольно болталась, свисая из пасти. Как будто в подтверждение, что все это лишь жестокая игра, лисица выронила – точнее, выплюнула – курицу на дорожку и исчезла в очертании кустарников сбоку от дома.

Уильям поднял истерзанное тело Крохи. Снежное оперение каким-то чудом почти не пострадало. Кому-то придется сказать тетушке Роуз, что все ее любимые куры мертвы. Никто не станет ее обвинять, она сама вспомнит, что в спешке не заперла дверцу, когда шла за яйцами для мистера Мортимера.

Он почти добрался до дома, как вдруг раздались взрывы: сначала один, затем свист и снова грохот. Его путь пролегал по периметру почти идеального прямоугольника, и трудно было с точностью определить, с какой стороны исходят оглушительные звуки. Ясно одно: это не похоже на обстрел, как во время операции “Блиц”, когда бомбы падали в парке напротив. И не просто шум. Что-то грандиозное, ужасающее сбило его с ног, и земля содрогнулась. Открыв глаза – через несколько минут или, может, часов, – он был уверен, что его разорвало пополам, а мир вокруг уничтожен: повсюду валяются вырванные с корнем деревья, дома сметены. Но вот парк, дорога – ничего не изменилось.

На пороге Уильям столкнулся с тетушкой Элси. Она втащила его в дом, неразборчиво что-то бормоча. Беззубый, без вставной челюсти рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы.

Он протянул ей тело Крохи и хотел рассказать про лисицу, но тетушка лишь таращилась на него невидящим взглядом. Протиснувшись между Уильямом и дверью, Элси выбежала на улицу, метнулась в одну сторону, потом в другую, будто в изощренном танце, не зная, куда бежать. В полумраке прихожей Уильям различил тетушку Луизу, неузнаваемую из-за растрепанных волос, заплетенных в длинную девичью косу. Она буквально рухнула на него, но ругать не стала, а вместо этого крепко обняла. Удостоверившись, что племянник дома, цел и невредим, она потеснила его и пошла искать младшую – ту, что отправилась за ним в темноту, чтобы привести домой, но сама так и не вернулась.