Откладывать визит к родителям было дальше нельзя, поэтому в следующую субботу Хелен отправилась в дом своего детства в Луишеме. Как всегда, возвращаясь сюда взрослой, она не могла избавиться от ощущения, будто все вокруг сжалось: комнаты стали меньше, потолки ниже, коридор уже. Сад, казавшийся когда-то необъятным миром, полным загадок, теперь был всего лишь прямоугольником газона между двумя узкими клумбами. В самом его конце, у стены, за которой тянулся тесный переулок, стоял сарай, служивший отцу то мастерской, то убежищем – в зависимости от настроения. Весь участок едва ли был шире самого дома и не превышал тридцати ярдов в длину.

Дверь открыла мать; ее лицо раскраснелось от жара кухни – она поливала жаркое жиром. Хансфорды привыкли обедать ровно в полдень и никогда не изменяли своим привычкам.

– Ну, привет, незнакомка. – В этом приветствии сквозила легкая укоризна, как и в том, как мать держала Хелен за плечи и разглядывала ее, будто выискивала изменения, появившиеся с прошлого визита дочери.

– Привет. Как ты? Как папа? – ответила Хелен, уловив нотки недовольства, но решив пока не обращать на них внимания.

– Ох, сама знаешь. Иди, посмотри. Он там, – сказала мать и кивнула в сторону гостиной.

Отец мог быть только в двух местах: в сарае или в кресле перед телевизором. Хотя телевизор был выключен, он сидел перед ним будто в ожидании чего-то, – не развалившись, а сгорбившись вперед, опираясь ладонями о колени. Между пальцами он держал сигарету, от которой поднималась струйка дыма, образуя плотную завесу под потолком.

Заметив Хелен, отец с трудом поднялся и заковылял к ней на изувеченных артритом ногах. Раньше он возвышался над ней, а теперь стал ниже. Он никогда не был особенно ласков, и их объятия скорее походили на неуклюжее столкновение – мешали и сигарета, и бутылка виски, которую она принесла в подарок на годовщину свадьбы. Впрочем, не похоже, что родители вообще ее отмечали, но Хелен все равно считала нужным обозначить повод.

Главной причиной отчуждения дочери и отца стала война, хотя его дурной нрав тоже повлиял. Он ушел, когда Хелен было девять, и вернулся к четырнадцатилетней, совершенно незнакомой девочке. Он не был жестоким в общепринятом смысле – никогда не поднимал руку ни на нее, ни на мать. Но в этом и не было нужды. Его внезапные вспышки ярости по пустякам – из-за потерянной зажигалки, прокисшего молока – заставляли домочадцев в страхе исполнять любой его каприз. Предугадывать и предотвращать все, что могло его разозлить, требовало такой сосредоточенности, что о спокойной жизни не шло и речи. И несмотря на то, что гнев отца был направлен не на них, а на нечто неодушевленное – стул, газету, чайник, – легче от этого не становилось. Люди тихие воспринимают любое повышение голоса как признак агрессии. Оставалось только сбежать, что они с Клайвом и сделали, оставив мать разбираться с мужем в одиночестве.

Услышав с кухни звяканье крышек кастрюль и звон столовых приборов, Хелен отправилась помогать матери, а отец так и продолжал сидеть с сигаретой перед выключенным телевизором. Мать стояла у плиты, разбивая деревянной ложкой комки муки в подливке. Она обернулась, не улыбаясь. Годы горьких разочарований вырезали у нее на лице глубокие морщины, опустили уголки губ и согнули спину.

– Чем помочь? – спросила Хелен веселым тоном, который обычно берегла для пациентов.

– Ничем, все готово. Попроси отца нарезать мясо.

На блюде лежал небольшой, с кулак, кусок говядины. На гарнир жареный картофель, капуста и – только ради Хелен – морковь. Они расселись за тесным кухонным столом, столовой в доме не было. Хелен с матерью по одну сторону, отец напротив. Ноги еле помещались и при малейшем движении ударялись друг об друга.

Хелен заговорила о дне рождения Лорейн, расценив, что тема безопасная и вызовет добрые воспоминания.

– Ну, конечно, пришлось ехать к ним. Они-то сюда не приезжают.

Визиты к Клайву и Джун были чуть ли не единственной радостью матери, ее редким выходом в свет, но даже тут она не могла удержаться от едких замечаний.

– А вы их приглашали?

– Да я ж не говорю, что нужно устраивать праздник. Но могли бы и заехать хоть иногда.

– Наверное, работа…

– Джун работает на полставки. Клайв ей такую хорошую машину купил, а она, кажется, даже не садится за руль.

– Она боится водить. Да и правых поворотов по пути в Ширли много.

Хелен отложила нож и вилку, чтобы не опустошить тарелку раньше родителей. Она сильно проголодалась, а порции были скромные. Мать медленно, почти нарочито, добавляла соль, перец и хрен.

– Я слышала, Клайв купил кинокамеру?

– О да, все тыкал ей в лицо. Денег куры не клюют. Но вечер был приятный, – признала она. – Джун хорошо печет.

– Она девчонку свою совсем затюкала, – вдруг вступил отец. Хелен показалось странным, что он заступается за внучку, но, возможно, получится этим воспользоваться.

– Похоже, Джун никак не примет, что Лорейн взрослеет.

Мать едва притронулась к еде. Она нарезала морковь и мясо кусочками, наколола на вилку, подняла ко рту и снова опустила, так и не донеся до рта.

– Не поверишь, кто тут нагрянул к нам на днях. Ни с того ни с сего. – Она смотрела на Хелен с ожиданием, словно та должна была угадать.

Хелен моргнула.

– И кто же?

– Наша Кэтлин. Дочка кузины Мэри. Просто появилась на пороге, без всяких предупреждений.

– Как мило, – сказала Хелен, и сердце у нее сжалось.

Вести разговор о Кэт Радден, притворяясь, что ничего о ней не знаешь, – то еще испытание на лицемерие, которое не приносило ни капли удовольствия.

– Шла к подруге в больницу и решила заглянуть на чай. Хорошо, хоть печенье в доме было.

Подливка покрылась корочкой. Хелен подбирала безобидный вопрос, который могла бы задать обычная дальняя родственница. Но в голове вертелись лишь фальшивые фразы.

– Долго она у вас пробыла? – наконец выдавила она.

– Да, мы отлично поболтали. Вылитая мать. Говорила, что хотела навестить тебя еще три года назад, когда я у нее ужинала. Интересно, почему так долго тянула.

– Люди часто так говорят, – сказала Хелен, пожав плечами.

– Узнала какие-нибудь новости про ту часть семьи?

Отец доел и отодвинулся от стола, чтобы выкурить сигарету между блюдами. Он уже слышал эту историю, и взгляд его затуманился, как обычно бывает, когда человек думает о чем-то своем.

– У Мэри диабет, – с еле уловимым злорадством сообщила мать. Соперничество между ветвями семьи все еще тлело, и здоровье было единственной ареной, где она чувствовала себя победительницей. Унося тарелки к мойке, она начала перечислять болезни прочих родственников. Имен Хелен не знала, но этот перечень – артрит, водянка, желчные камни, подагра, опоясывающий лишай – вызывал гнетущее впечатление. Казалось, вся родня лежит прикованной к постелям.

– Ох ты господи! – наконец сказала Хелен, пока мать вынимала из формы пудинг. У нее никак не получалось освободить форму от бечевки, а еще требовалось перелить заварной крем из кастрюли в кувшин. – А что, хороших новостей нет? – Наконец узелки были развязаны, и пудинг с мягким чавкающим звуком плюхнулся на блюдо. По бокам потекло клубничное варенье, собравшись внизу в лужицу.

– Ах да! Не знаю, правда, хорошая ли это новость в ее возрасте. Кэтлин снова в положении.

Произнесенные как бы между прочим слова отозвались в голове Хелен серией маленьких взрывов. Где-то вдалеке она услышала, как ее собственный голос безупречно спокойно произносит:

– У них ведь уже двое детей, да?

Щеки пылали от шока, который она изо всех сил старалась скрыть, но родители даже не смотрели на нее. Выпуклый пудинг с красными прожилками внезапно показался ей отвратительным, почти непристойным.

Мать положила ей порцию, и капля горячего варенья обожгла запястье. Хелен вскрикнула и побежала к раковине, чтобы спрятать страх и смятение. “Беременна! Ладно, сейчас не до этого, – говорила она себе. По руке стекала ледяная вода. – Надо притвориться, что все нормально. Еще один ребенок! Еще целых восемнадцать лет!”

– …Я сразу заметила, но не знала, стоит ли поздравлять. Понимаешь, ей же за сорок. Рискованно, очень рискованно… – продолжала мать.

Хелен вытерла руки и вернулась за стол. Замешательство теперь можно было списать на боль от ожога – на коже остался розовый след размером с монетку.

– В каком смысле – рискованно? – отозвалась другая, вежливо участливая Хелен.

– Ну, с возрастом возрастает риск родить ребенка с каким-нибудь уродством. Я вот помню, у нас по соседству жила женщина, родила в сорок девять, так у ее сына уши не выросли вовсе.

– Боже правый, – проворчал отец. – Обязательно обсуждать это за едой?

Мать сжала губы, и на время в комнате повисло молчание. Хелен перекатывала во рту кусочек пудинга, не в силах его проглотить. Она напрягла всю силу воли, чтобы сдержать рвотные позывы.

Сидевший напротив отец обронил на свитер каплю заварного крема. Еще недавно такая мелочь вывела бы его из себя и никто не осмелился бы сказать ему об этом, чтобы не оказаться крайним. Теперь же болезненно-желтое пятно сияло влажным блеском, и Хелен передернуло от отвращения.

В ее нынешнем состоянии прежняя привычка быть осторожной, даже угодливой, вдруг показалась ей смехотворной, и она неожиданно резко сказала:

– Папа! – И указала ему на грудь.

К ее удивлению, он молча взял салфетку и вытер пятно.

“Почему он ничего не сказал? – кричал в ней внутренний голос. – Он ведь давно знал!” Молчание Гила ударило больнее самой ситуации. Если она не его конфидентка, не хранительница тайн его сердца, то кто она вообще?

Мать бросила на нее холодный взгляд.

– Прости, – сказала Хелен, отложив ложку и положив руку на живот, намекая на сытость. – Я больше не могу.

– Ну что уж теперь, – сказала мать, пожав плечами вроде бы беспечно, но у нее плохо получалось скрыть обиду. – А раньше ела – аж за ушами трещало.

Хелен, уже извинившись, лишь слабо улыбнулась и начала убирать со стола. Пока они с матерью мыли посуду, отец ушел в сарай резать по дереву – новое хобби служило ему поводом избегать общения с женой.

Когда они остались вдвоем, мать сказала:

– Надеюсь, я тебя не обидела, говоря о детях. Я просто подумала, что тебе не до них. У тебя работа, карьера. Но потом подумала… – Она беспомощно махнула кухонным полотенцем. – Даже не знаю.

– Все в порядке, правда, – ответила Хелен, тронутая этой редкой вспышкой сочувствия. – Я об этом почти не думаю. Не в моей нынешней ситуации, так что…

– Жаль, что ты не встретила хорошего человека, – вдруг воскликнула мать. – Очень обидно. Из тебя получилась бы прекрасная мать. Но как ты вообще можешь кого-то встретить, с твоей-то работой? Сначала школа для девочек, теперь психиатрическая лечебница. Ну скажи мне!

У Хелен все внутри сжалось – она увидела себя ее глазами: вечно одинокой, нелюбимой. Ей нестерпимо захотелось возразить. Но как? И если те крупицы внимания, которые ей уделял Гил, – это все, что спорит с этим образом, тогда она действительно в жалком положении. Без уверенности в его любви к ней надеяться ей не на что.

– На самом деле один мужчина недавно приглашал меня на ужин. Коллега из больницы, – призналась Хелен, чтобы хоть немного убедить мать в том, что все не так плохо. – Но я отказалась.

На лице матери промелькнула надежда, быстро сменившись разочарованием.

– Зачем же ты так?

– Потому что он мне не нравится. Да и я ему, – вдруг поняла она, – кажется, тоже не нравлюсь.

Ее логика вызвала у матери недоумение.

– У вашего поколения какие-то странные представления о жизни, – заключила она.

Хелен уехала, выждав после ужина достаточно времени, чтобы никто не обвинил ее в неуважении к родителям, и пообещав скоро снова заглянуть. Ей не терпелось вернуться в свою тихую квартиру, затаиться и караулить телефон в надежде, что Гил позвонит. Позвонить ему домой она не могла. Надеяться особо не приходилось, но ей так хотелось, чтобы он позвонил. Они общались у него в кабинете всего два дня назад – он просил ее взять выходной во вторник, чтобы съездить за город.

В прихожей она схватила блокнот с тумбочки возле телефона – посмотреть, не оставили ли ей сообщение. Из квартиры, держа на поводке уиппета, вышел мистер Рафферти. Его лицо просияло при виде Хелен, он был явно рад поговорить. Но у нее не было ни желания, ни сил поддерживать соседскую болтовню, поэтому она бросила: “Добрый день” – и, не сбавляя шага, отправилась наверх. Хелен не видела, но представила себе, как он разочарованно пожимает плечами, и, сгорая со стыда, побежала по ступенькам еще быстрее.

Квартира полностью соответствовала ее желаниям: там было тихо, чисто, аккуратно и спокойно. Она скинула сумку, разулась и легла на диван. Ей стало легко и приятно оттого, что можно наконец отдаться жалости к себе и не притворяться довольной жизнью. Челюсть болела от необходимости постоянно изображать улыбку. Но, даже оставшись в одиночестве, она не заплакала. Без зрителей лить слезы не имело смысла.

Хелен никогда не питала иллюзий, будто Гил не спит с женой. Он этого и не утверждал, а она решила не спрашивать и не думать об этом. Но теперь, когда пришлось столкнуться с неоспоримым фактом – Кэт ждет ребенка – ей вдруг стало больно. Ребенок менял все: отравлял ее чувства к Гилу, отдалял любую возможность совместного будущего, обнажал шаткий и гнилой фундамент их отношений. Ежедневно душить муки совести? Это будет невыносимо. Она будто слышала, как Гил возражает ей: “Какая разница? Обман есть обман – хоть один ребенок, хоть семеро”.

Минут пять Хелен представляла, как положит конец их связи: свою холодную решимость, мольбы Гила, ее твердость. И почти убедила себя, что переживет это. Но дальше первого горького разговора о расставании воображение не шло. А бесконечная череда дней без него – без любви – была еще страшнее.

Она набрала ванну – лучшее утешение в тяжелые времена – и высыпала туда пригоршню розовых солевых кристаллов с запахом розы, еще один подарок от Джун из “Алдерса”. Лежа в жесткой эмалированной ванне, она долго пыталась очистить разум, прислушиваясь к монотонному звуку падения капель из крана. Но облегчение так и не наступало. Вода быстро остывала. Она дважды подливала горячую, но понимала: скоро придется вылезти, и тогда станет еще холодней.

Лицо в зеркале – покрасневшее, в мелких пятнышках – казалось неожиданно постаревшим. Рядом с умывальником лежал круглый блистер с розовыми противозачаточными таблетками, которые она принимала три года, не пропустив ни дня. Она яростно проглотила одну, добавив к ней еще пару пилюль со снотворным. Но даже лекарства не могли остановить круговерть мучительных мыслей, которые не дали ей сомкнуть глаза до самого рассвета.