Хелен не ожидала, что Алистер Дагган снова выйдет на связь, но в конце мая, спустя три недели после встречи в Фэрфилд-холле, получила конверт формата А4 с экземпляром школьного журнала, датированного 1938 годом. На обложке – подборка черно-белых фотографий: часовня; группа мальчишек, измазанных в грязи, играют в регби; в Большом зале некий почетный гость вручает награды; мальчик в белой крикетной форме стоит на кризе, готовясь отбить подачу. Сопроводительная записка гласила:

Дорогая Хелен (если позволите)!

Моя мать нашла то, что нужно. У нее сохранились все выпуски с 1932 по 1938 годы. Просмотрев этот номер, я не нашел упоминаний о Уильяме Таппинге, – впрочем, как и о себе, – но я никогда не блистал в спорте, так что это неудивительно. Зато на обложке, на кризе, – тот самый Гарри Кеннерс. Подозреваю, найти его будет непросто, учитывая, сколько лет прошло. Журнал возвращать не нужно.

С наилучшими пожеланиями вам – и Гарри Тапперсу, если он меня помнит.

Алистер Дагган

Хелен раскрыла журнал и прочла подписи к снимкам. “Фотографии на обложке – Дж. Суэйлз”. По часовой стрелке сверху слева: “Торжественная служба в Старой часовне ко Дню основателей”; “Лучшие регбисты борются за кубок со школой Святого Спасителя”; “Судья Найджел Уолтон поздравляет победителей на церемонии вручения наград”; “Фрэнсис Кенли набирает полсотни очков в матче против «Саттон Вэленс»”.

Она снова посмотрела на фотографию мальчика в крикетной форме. Даже если и удастся его найти, вряд ли он вспомнит что-нибудь полезное о раннем детстве Уильяма. Однако Алистер настаивает, что они были друзьями. Вполне возможно, Уильяму будет приятно снова увидеть кого-то из детства, особенно теперь, когда у него не осталось родных.

– Как бы ты стал искать человека, зная только имя и примерный возраст? – спросила Хелен у Гила, когда они встретились в его кабинете, выкроив четверть часа между приемами. Она показала ему журнал и напомнила подробности ее встречи с Алистером Дагганом. – К тому же имя достаточно распространенное.

Гил пролистал школьный журнал, с усмешкой зачитывая высокопарные формулировки.

– “Эмброуз Уистен-Петтигрю сумел убедительнейшим образом выразить мучительные чувства Отелло в исполнении Эдмунда Гарнетта по отношению к очаровательной Дездемоне”, – продекламировал он. Его взгляд зацепился за фотографию команды лучших регбистов школы: игроки в белых фланелевых костюмах позировали с кубком графства. – Тридцать восьмой год. Понятия не имели, что грядет. Интересно, где они теперь?

– Вот и мне хотелось бы знать, – откликнулась Хелен. – Как мне его найти?

– Можно позвонить в школу, хотя сомневаюсь, что там знают, где теперь выпускники довоенных лет. Обзвонить всех Кенли в лондонском справочнике в надежде, что кто-то из них окажется родственником. Или дать объявление в “Таймс”. Правда, все равно его прочтут не все.

– Скорее всего, все это бесполезно, – расстроенно проговорила Хелен, оценив шансы на успех. – Глупая затея.

– Я так не думаю, – сказал Гил. – Вдруг Фрэнсис, если удастся его найти, поможет Уильяму вернуться к обычной жизни.

– Какой ужас: ни семьи, ни друзей, ни хоть каких-то знакомых.

– Пока что он не проявлял желания наладить новые связи, – заметил Гил. – Уильям, похоже, предпочитает животных людям. Как дети. Я иногда вижу, как он возится со Смоки и выглядит счастливым.

– И рисует чаще всего животных. Я думала потому, что только их и видел из окна: лис, птиц…

– Но он все же испытывает привязанность к вещам – как ребенок к любимой игрушке. Например, то серебряное кольцо.

– Это для салфетки, – сказала Хелен. – С гравировкой в виде барсука. Странно – цепляться за такую вещь.

– Может, это его талисман. Или оберег… Вот только от чего?

– От чужой салфетки? – предложила Хелен, и они оба рассмеялись. – Мы говорим о нем как о ребенке, а ведь ему тридцать семь.

Гил призадумался:

– Трудно делать выводы, когда коммуникация настолько ограничена. Но мне кажется, он с подросткового возраста почти не общался с людьми, не считая тетушек. В нем действительно есть что-то от ребенка, какая-то непосредственность.

– Да, я тоже это заметила, – сказала Хелен.

– Он ведет себя со взрослыми так же, как мой Колин, когда ему было лет восемь. Пугливо. Уважительно. Ни намека на чувство собственной значимости. Вот почему было бы интересно увидеть, как он поведет себя с другом детства. Увидит ли в нем взрослого – или такого же ребенка?

– Ты прав. Он всегда занимает подчиненную позицию. Даже с женщинами младше себя – никогда не пытается командовать на правах мужчины или старшего по возрасту.

– А может, это просто способ выживания. Обычная защита, как у всех, кто живет в заведениях. – Гил постучал пальцем по обложке журнала. – Он же учился в школе-пансионе, вот и привык. Надел форму, смирился с отсутствием уединения и личной воли, научился быть тише воды ниже травы.

В конце дня Гил оставил Хелен ключ от своего кабинета, чтобы она могла воспользоваться его телефоном и обзвонить всех Кенли из лондонского телефонного справочника. Она одолжила у Олив из регистратуры том “Е – К” и приуныла, осознав масштаб задачи. Хелен в принципе не любила телефон – по ее опыту, он чаще всего становился источником плохих новостей или настоятельных просьб сделать что-то, чего она предпочла бы не делать. Приятные вещи – подарки, открытки, любовные письма, приглашения – обычно приходят по почте.

Хотя платить за звонки предстояло не ей, она прилежно дождалась шести вечера, чтобы действовал более дешевый тариф. Многочисленные “Ф. Кенли”, не носившие имя Фрэнсис, быстро отпали, но несколько перспективных Фрэнсисов по итогам расспросов оказывались то отставными полковниками, то пожилыми мировыми судьями, на которых уходило куда больше времени. К семи вечера ей уже надоело извиняющимся тоном задавать один и тот же вопрос, хотелось поужинать и лечь в горячую ванну. Позже она будет уверять Гила, что твердо решила: звонок М. Кенли из Транмор-Мэншнс в Чизике, станет последним. “Прекрасный пример того, как ты впадаешь в суеверие, когда устаешь”, – парировал он.

– Марион Кенли, я вас слушаю, – ответил приятный уверенный женский голос.

– А Фрэнсис дома? – спросила Хелен, выбрав формулировку, которая, как показала практика, наиболее эффективно вела к нужному результату при минимуме слов.

– Фрэнсис? Нет, он здесь давно не живет, – прозвучал озадаченный ответ. – Он вам дал этот номер?

– Нет. Я просто смотрю по справочнику. Пытаюсь найти Фрэнсиса Кенли, школьного друга Уильяма Таппинга из 1930-х.

На том конце провода повисла тишина – собеседница задержала дыхание. Хелен почувствовала, как учащается пульс: она знала, что нашла его, с той самой секунды, как услышала женский голос.

– Боже, это же как давно было. Фрэнсис – мой сын, – объяснила она. – С Уильямом все в порядке?

– Да-а, – протянула Хелен. – В физическом смысле – уж точно. Сейчас он находится в психиатрической клинике. Я одна из наблюдающих его… Врачей. Мы пытаемся восстановить картину ранних лет жизни Уильяма.

– Он потерял память и не может рассказать сам?

– Мы не знаем. Он не разговаривает.

– Господи. Бедный Уильям, – потрясенно воскликнула миссис Кенли. Затем добавила более строго: – А откуда вы вообще узнали имя Фрэнсиса?

Пересказ истории знакомства Хелен с Алистером Дагганом, кажется, ее успокоил.

– Я могу дать вам номер Фрэнсиса, но не уверена, что он чем-то поможет. Да, они действительно дружили. Уильям как-то приезжал к нам в Сассекс на каникулы, но это было давным-давно, до войны.

– Значит, вы с ним довольно близко познакомились?

– Разве что только в те две недели. Фрэнсис единственный ребенок, поэтому мы разрешали ему летом звать в гости друга. Они ловили рыбу, строили шалаши в роще, разводили костры. Обычные мальчишеские забавы. Мы их почти не видели. Но он был замечательным ребенком. Я его очень полюбила. Мне так жаль, что теперь… – Голос миссис Кенли задрожал.

– Вы встречались с его семьей? Уильям до недавнего времени жил с пожилой тетей.

– Помню, родителей у него не было, он жил с тетками, но я лично мельком видела только одну. Может, мой муж, Бэзил, и общался с другими, но я уже не могу узнать – его больше нет.

– Сожалею, – сказала Хелен, ощущая, насколько неуместны соболезнования от совершенно чужого человека.

– Ну что вы, – мягко отозвалась миссис Кенли. – Это случилось много лет назад. Сейчас, я продиктую номер Фрэнсиса.

Хелен подумала: “Они с сыном близки, часто созваниваются”. Судя по голосу – мягкому, мудрому, сочувствующему – она представила себе, как высокая стройная женщина с седыми волосами в плиссированной юбке и твидовом жакете стоит у окна своей квартиры и смотрит на платаны на тихой улице. Такие сильные женщины, что работали на Би-би-си, в войну водили санитарные машины, а теперь ухаживают за престарелыми соседями, заседают в комитетах, сдают комнаты студентам-иностранцам, пишут письма заключенным, – они всегда заняты, но никогда не устают. “Наверное, она совсем не такая, – решила Хелен. – Просто я нарисовала себе образ, полностью противоположный образу моей собственной матери, которой ни до кого нет дела, она вечно жалуется на усталость, хотя ничего не делает”. Как всегда, мысли о матери вызвали волну чувства вины и тут же за ней – раздражения. Они давно не виделись. Со дня рождения Лорейн, на который Хелен не пришла, минуло несколько недель, и еще больше – с последнего приезда в гости к родителям. Хелен понимала: надо извиниться и договориться о встрече, но знала, что не сделает этого. После целого вечера звонков ей меньше всего хотелось снова брать в руки трубку.

Номер Фрэнсиса Кенли оказался занят. Хелен была уверена – мать решила его предупредить. Но зачем? Новость о болезни Уильяма вряд ли поразит его как гром среди ясного неба, если они не общались больше двадцати лет. Хотя некоторым людям просто нравится делиться известиями об общих знакомых, особенно мрачными.

Когда ей наконец удалось дозвониться, Фрэнсис ответил мгновенно и не стал скрывать, что знает причину звонка.

– Полагаю, вы хотите поговорить о Уильяме Таппинге, – сказал он тихо, с отточенным произношением, характерным для образованного класса. – Боюсь, я не смогу вам помочь. С тех пор прошло много лет.

– Вы дружили в школе?

– Да, но недолго. Родители забрали меня оттуда, когда мне исполнилось двенадцать. Я пробыл там всего около года.

– О! У вас тоже был туберкулез?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Я говорила с другим вашим одноклассником – вернее, бывшим учеником, – Алистером Дагганом. Его забрали через год, потому что он заболел туберкулезом.

– Дагган, – удивленно повторил Фрэнсис. – Совсем забыл о нем. Рад, что он выздоровел. Нет, у меня была другая причина.

– Понятно. А с Уильямом вы после школы не поддерживали связь?

– Нет. Тогда это было непросто. Я пару раз написал ему, он не ответил – и на этом все.

– А в то время, когда вы общались, он жил в обычной семье?

– Понятия не имею, – ответил Фрэнсис. – Я тогда вообще не понимал, что семьи бывают разные. Мне казалось, у всех все одинаково. Главное – быть хорошим парнем, играть по-честному. А Таппинг был как раз из таких.

– Как вы думаете, вы не смогли бы его навестить? Если он, конечно, будет не против. Уильям уже десять лет, если не больше, почти не контактирует с внешним миром. Трудно понять, что с ним, – он ничего нам не говорит.

Последовала длинная пауза. Когда Фрэнсис заговорил, голос его звучал натянуто.

– Я… Не уверен, что это принесет пользу. Вряд ли он думал обо мне последние двадцать пять лет, если вообще меня помнит.

– Когда мы нашли его дома, в Кройдоне, он был в ужасном состоянии. Жил затворником с тетей, но она недавно скончалась. Насколько нам известно, у него нет ни друзей, ни родственников.

– Кошмар. Бедняга, – сказал Фрэнсис. – Дело скверное, но…

Хелен вздохнула. Она поняла, что скрывается за этим едва слышным “но”: нежелание связываться с проблемами едва знакомого человека. За такое нельзя осуждать. Недолговечная детская дружба не накладывает обязательств – Хелен требовала слишком многого.

– Простите, что поставила вас в неловкое положение. Я подумала: может, если Уильям увидит кого-то из прошлого, кто знал его в добром здравии, то снова заговорит. Но теперь понимаю, что не имею права просить вас о такой помощи.

– Все в порядке, – ответил Фрэнсис с ноткой раскаяния. – Не нужно извиняться. Просто мне кажется, нам не о чем говорить. Я и себя-то с трудом помню в одиннадцать лет, не говоря уже о других. – Он смущенно усмехнулся.

“Ему неловко”, – подумала Хелен, узнавая в нем родственную душу – того, кто, сказав “нет”, чувствует вину, а не облегчение.

– Спасибо, что уделили мне время.

– Не стоит благодарности. И вам спасибо за все, что вы делаете для Уильяма. Восхищаюсь такими, как вы.

– О, поверьте, во мне нет ничего достойного восхищения, – рассмеялась Хелен. Но комплимент ее тронул. Он продолжал звучать у нее в голове – еще одна песчинка на чаше весов ко дню последнего суда.

Они попрощались, и Хелен повесила трубку. Голова болела от усталости и осознания того, что вечер потрачен впустую. На часах почти восемь, и все, что остается, – это яичный салат (если хватит сил его приготовить), ванна и мрачная новелла Юкио Мисимы, которую всучил ей Гил, тогда как сама она с куда большим удовольствием перечитала бы Дороти Ли Сэйерс.