1947 год

Белая кошка стала появляться у двери кухни за несколько дней до того, как Уильям все-таки решил оставить ей блюдце с разбавленным молоком. Он знал, что тетушка Элси придет в ярость, если узнает, что он разбазаривает еду на бездомное животное – или, и того хуже, на чьего-то любимца, которого и так где-то кормят. Он заранее подготовил доводы: готов пить чай без молока и есть кашу на воде. Тетушке не придется ничем жертвовать.

Кошка казалась недостаточно упитанной для домашней, хотя Уильям сам с 1940 года редко ел досыта. Если она беспризорная – он ее приютит; если нет – поделится, чем сможет.

Конфликта избежать не удалось. Утром, выйдя на улицу с корзиной мокрых простыней, чтобы пропустить их через гладильный валик, тетушка Элси наступила в блюдце и вылила молоко себе на тапку. Ее ругань долетела до Луизы, которая спешно выскочила из гостиной, где только что вычистила решетку камина и сложила немного поленьев на вечер – по прогнозу ожидалось похолодание до четырех градусов.

– Ты ведь знала обо всем, так? – спросила Элси, с отвращением выжимая войлочную тапочку над раковиной. – Этот мальчишка скоро воробьев начнет кормить нашим хлебом!

Уильям, услышав тетушку с лестницы, решил показаться ей на глаза, чтобы отвлечь гнев от ни в чем не повинной Луизы.

– Она ни при чем. Я отдал кошке только свое молоко с завтрака. Мне и без него хорошо.

– Ага, а потом, чего доброго, и свою рыбную котлету ей отдашь!

Уильям не стал отрицать. Он терпеть не мог эту их рыбу – больше кожи да костей, чем мяса, прямо как тетушка Элси.

– Кошки умеют сами добывать себе пищу, – продолжала она, не дожидаясь возражений. – Птиц и мышей ловит, если голодна.

– Я не стану отдавать ей нашу еду. Только молоко – и только мое, – пообещал он.

– В дом не пущу, – добавила тетушка Элси. – Запачкает ковры. А если хозяин ее появится? Начнет искать, в двери стучать, скандал поднимет?

– Не ругай его, – робко сказала Луиза. – Он ведь и в сад-то выйти не может. А так хоть компания будет.

Тетушка Элси, вовсе не деспот по натуре, тяжело вздохнула, но сдалась:

– Ладно, пусть ходит на кухню. Но чтоб ночевала на улице!

Она положила тапку сушиться на бойлер, натянула покрытые засохшей грязью ботинки, в которых работала в саду, и отправилась к гладильному валику. Такой компромисс вполне устраивал Уильяма. Он и раньше, даже зимой, если ночью было ясно, прокрадывался в сад, чтобы понаблюдать за лисами и барсуками, вдохнуть запахи увядающей природы и полюбоваться звездами. Ему казалось, что тетушки об этом знают. Теперь еще и за кошкой можно приглядывать.

– Я назову ее Босвелла, – признался он тетушке Луизе.

– Какое-то чудное имя, – сказала она, отмывая в раковине покрытые копотью руки. – Откуда ты его взял?

– Пса Фрэнсиса звали Босвелл.

– Ах вот как… По-моему, Снежинка – более подходящая кличка для кошки.

На мгновение Луиза пожалела, что спросила. О семействе Кенли никогда не упоминали – даже вскользь. А теперь выходит, что навязчивые воспоминания о несчастной шавке будут всплывать каждый раз, когда кошка запросится в дом.

– Или Пушинка, наконец, – отчаянно выпалила тетушка.

– Она же короткошерстная, – объяснил Уильям, качая головой. – Ни капли не пушистая.

Луиза не сдавалась и продолжала называть кошку Снежинкой, надеясь, что со временем кличка приживется. Но у Босвеллы неожиданно появилась союзница – тетушка Элси, большая поклонница великого биографа Джеймса Босвелла. Она не сомневалась в истинном происхождении этой клички и не видела связи с запретной фамилией Кенли.

– Почему ты называешь Босвеллу Снежинкой, в самом-то деле? Ты что, с ума сошла? – однажды утром высказала она сестре, и безыскусная кличка была немедленно забыта. Несколько месяцев Босвелла жила у них на правах гостьи: ее впускали сразу после завтрака и выставляли на улицу перед сном. Элси не обращала на нее особого внимания, но Луиза вскоре, как и Уильям, втайне начала ее подкармливать. Однажды он заметил, как она спрятала в карман фартука рыбью голову, предназначенную для супа, дождалась, пока Элси выйдет из комнаты, и бросила за дверь, где ждала Босвелла. Однако оба делали вид, что никаких подачек не было.

Уильям проводил с кошкой несколько часов в день: играл с ней, дразня кисточкой на поясе халата или катая клубок. Ему нравилось наблюдать, как она сосредоточенно следит за игрушкой, а затем одним точным прыжком достигает цели. Иногда, если кошка лениво разваливалась посреди пятна солнечного света на кухонном полу, он брал ручку с заточенным пером и делал наброски легкими штрихами. Но лучше всего было, когда она сама приходила к нему, прыгала на колени и, свернувшись клубочком, лежала там часами, позволяя гладить себя, ласкать – и тогда он знал, что его любят.

Единственным, чего Уильям не мог простить Босвелле, была ее привычка ловить птиц и оставлять их, искалеченных, но еще живых, на пороге задней двери.

Однажды там оказался даже обезглавленный бельчонок, с торчавшей из шеи обнаженной плотью и пышным хвостом, который все еще трепетал на ветру. Он понимал, что охота – часть кошачьей природы, и не так возмущался бы, если бы она хотя бы ела свою добычу. Но это было просто убийство ради забавы, напоминавшее ему о жестокости мира.

В конце января начались снежные бури. Сестры Таппинг, привыкшие постоянно жить как в осаде, с мрачным удовольствием воспринимали тяготы, к которым теперь были приобщены и другие. Точно так же они переживали войну – по крайней мере, до 1944 года, когда даже осознание всеобщих страданий перестало утешать.

За исключением тревоги за Босвеллу, метель почти не отразилась на привычной жизни Уильяма. Сад казался совершенно незнакомым местом, где тачка, поилка для птиц, оставленная в земле лопата превратились в пухлые сугробы или сверкающие ледяные скульптуры. Огород в парке напротив стал похож на гладкое поле, изрезанное извилистыми тропами. На склоне дети катались на санках или украденных с кухни подносах, бросались снежками в работяг с лопатами, которые расчищали дорожки.

Курьер из потребительского кооператива больше не развозил продукты на велосипеде, поэтому тетушка Элси отправилась в магазин сама, взяв две авоськи и надев длинную шубу, принадлежавшую еще их матери во времена былого благополучия. Теперь это была лысеющая, мятая шкура, пропахшая нафталином. Элси с покрасневшими от мороза щеками вернулась с недельным запасом провизии. В “Кройдон таймс” написали, что возле паба под толстым слоем снега нашли коляску с младенцем. Тетушка Луиза возмущенно прочитала новость вслух, поражаясь людской жестокости. Страдания детей всегда доводили ее до слез.

– Он замерз насмерть? – спросил Уильям, беспокоясь за Босвеллу, которая не пришла утром, как обычно.

– Нет, слава богу. Двое мужчин успели привезти коляску в полицейский участок.

– Будет родителям урок, когда из паба выйдут, – с удовлетворением заметила тетушка Элси.

Погода как будто издевалась над ними. То метель, то оттепель, потом температура снова падала и тротуар покрывался бугристой ледяной коркой, потом снова буран, заметавший входную дверь сугробами. В голубоватом лунном свете Уильям вышел на улицу, чтобы расчистить дорожку к погребу с углем, но обнаружил, что там почти ничего не осталось. Крупнейшие поставщики отказывались от доставки – новые партии топлива не могли пробиться с севера Англии, где все было еще хуже, а местным фабрикам грозило закрытие. Тетушка Элси снова вышла за керосином, но опоздала – достать его было уже невозможно. Она купила свечей на случай отключения электричества, хотя их и так было достаточно, к тому же в их пламени не согреешься. Тетушки поддерживали слабый огонь в кухонном бойлере, чтобы не дать замерзнуть трубам, подкидывая уголь по чуть-чуть, чтобы остатки расходовались медленнее. Другие комнаты быстро остывали и становились почти непригодными для жизни. Вся семья собиралась на кухне в верхней одежде. Уильям, у которого не было пальто со школьных времен, надел поверх самых теплых свитеров халат, на ноги – две пары носков, на голову – балаклаву. Вылазки в замороженные области дома требовали безрассудного самопожертвования.

Иногда Босвелла появлялась у задней двери к завтраку, раздражая тетушку Элси. Она нехотя впускала кошку внутрь, а вместе с ней – поток ледяного воздуха. Ей казалось, что животное отнимет у них часть скудного тепла от бойлера, но понимала, что никто ее не поддержит. Однако на ночь неизменно выставляла кошку на улицу, и та жалобно мяукала под дверью. Одним февральским вечером снова началась метель. Босвелла не приходила домой уже два дня, и Уильям никак не мог заставить себя подняться в спальню, пока тетушки наполняли кипятком грелки и укладывались в холодные постели. Здраво расценив, что они не помешают – в такой холод никто добровольно не вылезет из-под одеяла, – он решился на отчаянный акт неповиновения. Босвеллу нужно было найти и впустить на ночь в дом или даже в свою кровать. Он приоткрыл дверь на самую малость, чтобы кошка пролезла в щель, однако она так и не появилась. Уильям выглянул на улицу, где, сверкая в лунном свете, падали мутные снежинки. Босвеллы нигде не было видно, но ему показалось, будто вдалеке за деревьями кто-то жалобно воет. Тепло кухни растворялось в снежной ночи. Уильям закрыл дверь, снял одну пару носков, втиснул ноги в тесные ботинки, оставшиеся еще с тех времен, когда он изредка выходил в сад. Потом затянул пояс халата и тихонько вышел на улицу.

Привыкшее к теплу тело тут же сковало холодом, и Уильям решил, что простоит на заднем дворе не дольше минуты. Обычно Босвеллу не требовалось долго звать. Он стоял на короткой изогнутой дорожке, ведущей к погребу с углем, которую сам же недавно и расчистил. Ее уже начало заметать – поверх льда лежал тонкий слой снега. Деревья казались короче из-за лежавших под ними сугробов, наверху еловые ветки гнулись под тяжестью снежных шапок. Уильям сошел с тропинки в сторону теплицы, шагая по следам на снегу. Мороз щипал его за щиколотки. Сухие снежинки цеплялись за халат, летели в лицо, налипали на ресницы и не таяли.

– Босвелла, – прошептал Уильям в темноту.

Щеки онемели и на ощупь напоминали затвердевшую резину. Если через пять минут кошка не найдется, придется вернуться и утеплиться – надеть перчатки, шарф и дедушкины ботинки. Ему вдруг захотелось, чтобы подозрения тетушки Элси оправдались и Босвелла действительно оказалась не бездомной. Он представил себе, как она дремлет в сушильном шкафу на груде полотенец в тепле и уюте. Снова раздался заунывный вой, теперь со стороны соседнего двора – определенно выла лиса.

Уильям подошел к теплице, похожей на сказочную избушку с заснеженной крышей, и заглянул в покрытое морозными узорами стекло. Сухое, покрытое паутиной нутро защитило бы Босвеллу от метели, но он безуспешно цеплялся замерзшими пальцами за скользкую ручку – дверца была плотно закрыта. В лицо ударил порыв ветра, за спиной с сосны шлепнулся пласт снега. Уильям задумался о том, где в такую погоду прячутся птицы.

Ступни болели – пальцы от холода задеревенели, отчего казалось, что его ботинки набиты мелкими камнями. Впереди виднелись развалины курятника, заброшенного три года назад, после того как лиса утащила Кроху и перебила кур. Сетка обвалилась, кусок от нее тетушка Элси потом приспособила под ограждение для малины, чтобы защитить ягоды от птиц. Раздолбанная деревянная клетка для кур на кривых ножках напоминала плывущий среди сугробов ковчег. Помятая дверца висела на одной петле. Уильям подумал, не устроилась ли Босвелла на ночлег там, соорудив себе подстилку из опилок и соломы.

Он просунул руку в дыру и тут же резко отдернул, коснувшись чего-то твердого и холодного. Внутренне готовясь к самому худшему, наклонился и заглянул внутрь. Босвелла лежала, свернувшись клубком, как будто спала, глаза были закрыты, мех затвердел от льда.

У него из груди вырвался сдавленный всхлип. Уильям хотел унести тело любимой кошки в дом, чтобы не оставлять ее здесь одну, но с ужасом обнаружил, что она примерзла к земле. Только теперь он осознал – почти слишком поздно – что и сам онемел от холода, и если задержится еще хоть немного, то просто ляжет и умрет тут, в саду.

Уильям поплелся обратно к дому; вьюга застилала глаза. Еще совсем немного – и под одеяло, с грелкой между колен. Пальцы обожглись от прикосновения к дверной ручке. И вдруг его охватила паника – дверь не поддалась. Иногда дерево разбухало от дождя и цеплялось за каменный порог, но в этот раз дверь не двигалась совсем, ни сверху, ни снизу.

Он прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть внутри хоть слабый отблеск света. Наверняка тетушка Луиза спустилась вниз, увидела, что дверь не заперта, и задвинула засовы. Из двух сестер именно она с маниакальным рвением следила за безопасностью. Тетушка Элси, более проницательная и подозрительная, разгадала бы его намерения и застигла бы его на месте преступления.

Уильям, расстроенный и растерянный, никак не мог сообразить, что теперь делать. Если разбудить тетушку Луизу, может, она согласится сохранить тайну, и тогда удастся избежать выговора. Но окно ее комнаты выходило на улицу, а боковые ворота были заперты на висячий замок, ключ – на крючке в прихожей.

Он ощутил гнев – на обеих, за то, что по глупости заперли его снаружи, и за то, что выгнали Босвеллу, его единственного друга. Так холодно, хочется спать, волосы намокли и покрылись ледяной коркой, мочевой пузырь вот-вот лопнет. Может, он и впрямь умрет тут, прямо под дверью, а наутро тетушки найдут его и взвоют.

Вдруг он почувствовал облегчение – полилась теплая струя, но блаженство мгновенно сменилось холодом, зловонием и отвращением.

– Тетушка Элси, – прошептал Уильям, глядя вверх на занавешенное окно. – Помоги мне.

Окоченевшими пальцами он слепил снежок и бросил в стекло. Тот ударился о кирпичную стену и рассыпался.

– Тетушка Элси! – позвал он громче.

Второй снежок с глухим стуком попал в стекло. В соседнем доме вспыхнул свет, и Уильям вжался в стену. Самый страшный грех, хуже всех остальных, который навлечет беду на всех троих. Лучше уж лечь в сугроб и заснуть, как отважный Лоуренс Отс. Справа был вход в угольный погреб. Задубевшими пальцами он безуспешно теребил деревянный засов, еще и еще – и вот дверь поддалась. Ступени вели вниз, в кромешную тьму. Пахло грязью и антрацитовой пылью, но хотя бы было сухо – достаточно, чтобы укрыться от ледяного бурана. Дверной проем оказался таким низким, что Уильяму пришлось согнуться почти вдвое, чтобы протиснуться под притолокой. Выпрямившись, он оступился на скользкой ступеньке, ударился головой о грубый кирпичный потолок и полетел вперед – в пустоту.