1953 год

В парке напротив происходило нечто любопытное. Все началось с того, что за ночь появилось несколько больших фургонов с прицепами, которые оставили в широком заросшем травой поле глубокие грязевые борозды. В следующие дни к ним прибавились новые, а вместе с ними прибыли грузовики, груженные чудовищными конструкциями из окрашенного металла, свернутыми тюками брезента, деревянными настилами и длинными мотками кабеля.

– Наверняка готовятся к коронации, – заключила тетушка Луиза, хотя до нее оставалось еще больше месяца.

– Думаю, это Митчемская ярмарка, – заявила тетушка Элси, и от отвращения ее губы сжались в тонкую полоску. – Их передовой отряд. По пути остановились. Только их здесь и не хватало.

– Вряд ли все это стоит таких усилий, если им придется скоро сворачиваться и уезжать.

– Так это передвижная ярмарка, – с обычным нетерпением отрезала тетушка Элси. – Они всегда на ходу.

Уильям, подслушав этот разговор, задумался, чем может помешать ярмарка человеку, который никогда не ходит в парк. После обеда он устроился у окна в комнате тетушки Роуз, где вид немного закрывали кружевные занавески и ветви ольхи. Отсюда он наблюдал, как жилистые юноши с обнаженными по пояс телами, блестящими от пота, собирали деревянные платформы, лестничные пролеты, палатки из парусины на каркасе из металлических трубок и огромную карусель, с которой свисали гирлянды звенящих цепей. Уильяму нравилось слушать стук молотков, звон железа, глухие удары киянки по доске и видеть, как на том самом поле, где он когда-то запускал своего змея, из ничего вырастает целая деревня из шатров и аттракционов. Проворные и сильные рабочие несли по шесть досок на одном плече, перебрасывали друг другу толстые бухты каната, будто те весили не больше клубка шерсти.

Один из них особенно привлек его внимание – Уильям и сам не знал почему. Возможно, из-за такой же неаккуратной стрижки и грязных волос, как у него самого. Тетушка Луиза, у которой в сумке со всем необходимым для шитья хранились портновские ножницы, старалась как могла, но не владела парикмахерским искусством, а потому не решалась подстричь его коротко, как полагалось “нормальным” мужчинам. Он не жаловался – иначе бы за дело взялась тетушка Элси, а та и ухо могла бы зацепить, не считая это поводом для беспокойства. У рабочего были широкие мощные плечи, бицепсы размером с грейпфруты и выточенный торс с рельефными мышцами – как у “Дискобола” скульптора Мирона, одной из любимых иллюстраций Уильяма в разделе “Античность” в Британской энциклопедии. Несмотря на то что Уильям не умел определять возраст людей и всех считал старше себя, он решил, что этому мужчине, как и ему, двадцать шесть лет.

На мгновение забывшись, он отдернул занавеску, чтобы рассмотреть его получше. Мужчина с легкостью спустился с вершины А-образной рамы лодочных качелей, повис на перекладине, несколько раз подтянулся, а затем спрыгнул на землю. Выпрямившись и вытерев руки о брюки сзади, он вдруг остановился и посмотрел прямо на Уильяма.

С такого расстояния невозможно было определить, на что направлен его взгляд, но, если не считать безликих фасадов эдвардианских домов, глазу не за что было зацепиться. А потом – Уильям целый день вспоминал этот миг, и сердце бешено колотилось то от паники, то от порочного удовольствия – рабочий поднял руку и помахал ему. Уильям отскочил от окна, будто его грудь прострелили насквозь, и прижался к стене. Ему послышалось, что мужчина засмеялся, хотя это было немыслимо – на таком расстоянии, при грохоте механизмов и стуке молотков; смех звучал у него в голове.

Просидев в своем убежище минут пять, Уильям собрался с духом и снова заглянул сквозь рваный край занавески. Мужчина исчез, растворившись в толпе рабочих.

“Он увидел меня, – подумал Уильям, – и помахал мне. Может, он хочет со мной подружиться?”

– Сегодня на ночь надо будет все запереть, – сказала Элси, хотя они и так каждый вечер тщательно проверяли все замки. В ожидании ужина она прочищала отверстия в солонке штопальной иглой.

– Разумеется, – согласилась Луиза, выкладывая на три тарелки разваренную до состояния пюре репу, тушеную печень и весеннюю зелень.

– Почему? – спросил Уильям, который всегда беспокоился о безопасности. Он уже сидел за столом, засунув пожелтевшую льняную салфетку за воротник и расправив ее на груди.

– Потому что эти, с ярмарки, – искусные воры, – объяснила тетушка Элси.

– Вид у них подозрительный, – добавила тетушка Луиза, которая тоже успела вдоволь насмотреться в окна.

– У мистера Эккерти на фестивале британских садов удовольствий в Баттерси кошелек вытащили, – вспомнила Элси. – В очереди на колесо обозрения.

– Их там целые шайки, – подтвердила тетушка Луиза. – Как у Феджина, – добавила она, чтобы Уильяму было понятнее. Примеры из литературы ему давались легче.

– Карманники и в дом могут вломиться? – спросил он. Его не прельщала перспектива привлечь к себе внимание преступников.

– Не уверена, – призналась тетушка Элси. – Но мы не дадим им ни малейшего шанса. Ярмарки всегда притягивают всякий сброд. Вот уедут – и слава богу.

– Аминь, – сказала тетя Луиза.

После этого благословения, пусть и по довольно необычному поводу, семья села за стол. При воспоминании о рабочем Уильяма бросало то в жар, то в холод. На преступника тот совсем не походил – скорее наоборот – и мысль о том, что кто-то, кого он воспринимал как друга, может оказаться вором или еще кем похуже, приводила его в смятение. А что, если тетушки ошиблись на его счет?

Если допустить, что они не правы, то, может, были и другие подобные случаи? От столкновения со страшной правдой у него закружилась голова, и он поспешил отмахнуться от нее, словно отступил подальше от обрыва.

Какое-то время слышалось только звяканье столовых приборов о фарфор и звуки пережевывания мягкой влажной пищи. Это был не самый удачный ужин: в каждом кусочке мяса и овощей присутствовал какой-то металлический привкус. Десерт – рисовый пудинг из жестяной банки с консервированными сливами – был, по крайней мере, сладким и сытным.

С наступлением вечера Уильям снова поднялся в комнату тетушки Роуз и, встав подальше от окна, наблюдал за людьми в парке: толпа все не расходилась, и огоньки сигарет сияли в сумерках, как светлячки. В окнах некоторых фургонов горели парафиновые лампы, а на бельевых веревках уже белели на ветру простыни. Откуда-то доносились звуки радио.

Собравшиеся на ночевку в обычно пустующем парке люди вызывали у Уильяма одновременно чувства одиночества и уюта. В восемь часов он спустился вниз, чтобы выпить горячего молока и сыграть с тетушкой Луизой в нарды.

На следующий день привезли новые аттракционы – у крутого поворота на подъезде к полю движение в обе стороны перекрыл целый караван гигантских трейлеров. Уильям снова стоял у окна: водители выпрыгивали из высоких кабин и регулировали движение.

Своего друга среди преступного сброда – как, по-видимому, теперь следовало воспринимать собравшихся – он не заметил, хотя как бы он его узнал, если сегодня тот, как и большинство, надел рубашку и кепку. Уильяму стало стыдно за столько потраченных в праздном созерцании часов, поэтому он решил оставить пост у окна и вернуться в свою комнату, чтобы продолжить собирать карточный домик, доросший уже до пятого этажа. Уильям строил его несколько недель, с каждым днем все осторожнее, ведь по мере роста конструкции вероятность разрушить все увеличивалась.

Дверь он открывал с предельной осторожностью, чтобы не создавать сквозняка; распахнутое окно представлялось источником огромного риска, на который он не мог пойти. По этой причине вход тетушкам был временно запрещен, что их не особенно огорчало – без проветривания комната уже начала приобретать характерный мужской запах.

Твердо решив покинуть наблюдательный пост и продолжить строительство домика, на деле Уильям так и не сдвинулся с места. Он дал себе слово взглянуть еще разок – последний. И, наклонившись к треугольной прорехе в шторе, вздрогнул и тут же отпрянул от окна. По дорожке, явно собираясь нанести визит, шагал молодой человек в кепке, рубашке с закатанными рукавами и серых брюках. Один из ярмарочных, без сомнения, – возможно, тот самый, – хотя с такого ракурса трудно было разглядеть. Уильям замер в ожидании сдавленного рева дверного звонка, размышляя, что будет, если первой к двери подойдет тетушка Элси, и какое наказание его ждет, если раскроется, что он обменивался сигналами с подозрительными личностями. К горлу подступил глубоко укоренившийся страх, что его отругают, однако единственный звук, который он услышал, – хлопок створки над прорезью для писем на двери и шорох бумаги, упавшей на коврик.

Уильям бросился вниз и схватил сложенный листок. В доме все было по-прежнему: на кухне тетушка Луиза чистила почки для пудинга. Она уже раскатала тесто c добавлением почечного сала и выложила его в форму. На улице тетушка Элси латала крышу теплицы куском проволочной сетки, снятой с курятника.

Уильям вернулся на верхнюю площадку, крепко сжимая в потной ладони клочок бумаги. Войти в комнату он не решился – вдруг дрожь от волнения передастся доскам пола и уничтожит карточный дворец землетрясением. Он сел на верхнюю ступеньку и развернул послание:

Приходите на ярмарку в честь коронации!

С четверга по субботу в Ллойд-Парке

Самое знаменитое лондонское шоу фейерверков

Автодром, “Молниеносный Вихрь”, “Осьминог”

“Дом с привидениями”, цепочные карусели, бокс

Множество палаток и яркие номера приглашенных артистов!

Уильям с изумлением разглядывал листовку. Это было первое приглашение с тех пор, как Фрэнсис звал его на каникулы в Сассекс – золотое время, как будто из другой жизни. Идти ни в коем случае нельзя. Его друг сильно расстроится, может быть, станет его искать, но тетушки ни за что не разрешат. Не зря же они годами защищали его, особенно в те редкие, но ужасные моменты, когда он покидал дом, самое надежное свое убежище.

В последний раз, когда он пошел искать в снегу бедную Босвеллу, тетушка Элси нашла его, чуть живого, в угольном погребе, и они уже готовы были позвать врача. Уильям понимал, что, должно быть, заболел тогда очень серьезно, раз Элси не отругала его, даже когда он поправился. Нельзя выходить, и думать тут нечего.

И все же Уильям размышлял об этом весь день, а потом, лежа в постели, перед сном. Представлял, как тихонько выйдет, перебежит дорогу и затеряется в толпе. Во сне он всегда был смелым, свободным и почти невидимым – никто не обращал на него ни малейшего внимания.

К утру следующего дня фантазии Уильяма обросли убедительными подробностями, а его воображаемая самостоятельность уже не поддавалась сомнениям. Конечно, надо идти! Он встал на рассвете, и его потянуло к окну – посмотреть, как просыпается сад. Снаружи деревья утопали в молочном свете, по округе разносились птичьи трели. Он наслаждался этой музыкой, пока она не смолкла, а потом снова лег в постель и задремал.

Проснувшись во второй раз, Уильям пообещал себе, что займется своими делами и до самого вечера не будет смотреть на ярмарку. Это была его сделка с вселенной: если он выполнит свою часть, все будет хорошо.

Он разгадал кроссворд, сыграл партию в шахматы, почитал и добавил еще одно крыло к своему карточному дворцу – легким касанием, будто укладывая снежинки. Тетушка Элси возилась в стеклянной теплице: помещала в горшки рассаду помидоров, высаживала в деревянные ящики семена салата. Сквозь зеленый, напоминающий водоросли фильтр на оконных стеклах Уильяму казалось, что она двигается под водой.

Тетушка Луиза мыла веревочной шваброй кухонный пол: плескала сероватой водой по углам, размазывая грязь, не в силах от нее избавиться. В конце концов она встанет на колени и пройдется по полу тряпкой, а потом тетушка Элси вернется из сада и прошлепает по дому прямо в уличной обуви, оставляя позади комья грязи с рифленых подошв.

Уильяма так и подмывало посмотреть на дорожку перед домом и на ярмарку в поле напротив, и ему, чтобы удержаться от искушения, приходилось напрягать всю свою волю. Со временем он научился справляться с такими порывами – придумывал себе однообразные задания, способные поглотить медленные часы послеполуденного затишья.

Он давно не тренировал память игрой в Брок-коттедж – очень зря, потому что, пока всплывали новые детали, старые, которые пришли ему на ум раньше, могли забыться. Упражнение представляло собой мысленную экскурсию: от входной двери, вдоль коридора и дальше, комната за комнатой, он по памяти воссоздавал обстановку коттеджа. Одну комнату – спальню мистера и миссис Кенли – он, разумеется, видел лишь мельком, через приоткрытую дверь, и никогда в нее не заходил. Ее он пропускал.

Вот гостиная, где по вечерам после ужина они иногда играли в карты и даже разводили огонь в камине – хотя стояло лето и без того было тепло, – просто потому, что им с Фрэнсисом нравилось смотреть, как пляшут языки пламени. Закрыв глаза, Уильям мысленно поднялся по узкой, скрипучей лестнице, пересчитывая изображения диких птиц на стене, и вышел на лестничную площадку с просевшим полом и ковриками с кистями по углам.

Через низкое глубоко посаженное окно в грубо оштукатуренной стене открывался вид на сад, гамак, ручей, луга, лес и пруд с пугливыми рыбешками. Справа была их с Фрэнсисом комната с двумя кроватями и одинаковыми сине-белыми стегаными одеялами, с комодом, на котором стоял корабль в бутылке, и платяным шкафом, куда они спрятали ведро с водой и пойманным окунем, которого так и не смогли отпустить обратно. На стене между кроватями – латунный барометр, застрявший на отметке “Ясно”, и железная подкова. У изножья кровати Фрэнсиса, на облезлом кожаном ремешке висел бинокль – чтобы наблюдать за лисами и барсуками.

Прошло пятнадцать лет, и он уже не был уверен, правильно ли все запомнил. Стены в ванной, например, он во время этих мыслительных упражнений всегда представлял серо-голубо-зелеными, цвета “утиное яйцо”. Но время от времени, вспоминая какой-то конкретный случай, как, например, когда миссис Кенли вошла и увидела, что он плачет, стены оказались кирпичными. Еще он не мог понять, хранилась ли его одежда в старом коричневом чемодане под кроватью или в шкафу, где стояло ведро с рыбой.

Мысленно пройдя дом и сад с широкой лужайкой, на которой они вчетвером играли в крикет, и миссис Кенли – женщина! – пробила мяч на шесть очков прямо через крышу, он переключился на другое упражнение. Оно заключалось в том, чтобы собрать воедино воспоминания за весь день, начиная с утреннего пробуждения, аромата жареного бекона с кухни на первом этаже и заканчивая прикосновением щеки к прохладной подушке, пока Фрэнсис, освещенный голубоватым светом луны, пробивающимся сквозь шторы, спит на соседней кровати. Невыполнимая задача. Двух недель – целых двести часов бодрствования – было недостаточно, чтобы полностью воспроизвести один день. Конечно, несколько часов можно было вычесть за счет того, что мистер Кенли каждый вечер читал им по главе из “Мунфлита” Джона Фолкнера, имитируя голоса Джона Тренчарда и Эльзевира Блока. Никто не читал Уильяму вслух с пяти лет, когда тетушка Роуз научила его читать самостоятельно, поэтому первое время ему было неловко. Однако постепенно история захватила его настолько, что он с нетерпением ждал этих вечерних посиделок, считая их лучшей частью дня.

Также бесчисленное количество часов они провели у ручья, безмятежно валяясь на животе и наблюдая за пятнистыми форелями. Но все равно, много времени оставалось неучтенным – ему становилось обидно от осознания, что оно потеряно навсегда.

Хрипловатое звучание колесной лиры, доносившееся с ярмарки, вырвало его из воспоминаний и перенесло в настоящее, призывая подготовиться к предстоящей безрассудной авантюре. Для храбрости Уильям перечитал приглашение, свернул его и продел в кольцо для салфеток – на удачу и для сохранности.

За ужином тетушка Элси не скрывала раздражения.

– Как надоел этот шум! – жаловалась она, зажимая уши руками. В саду она всегда работала без перчаток, поэтому под ногти забилась грязь, а в морщины на сгибах пальцев – земля. Каждая карусель и каждая палатка на ярмарке производили собственные звуки, которые сливались в ураган дисгармоничного металлического грохота. На кухне какофонию было слышно меньше, но не настолько, чтобы ее можно было игнорировать.

– Неужели они всю ночь будут шуметь? – спросила тетушка Луиза, со звонким шлепком приземляя на тарелку Элси ложку тушеной баранины. Большая часть мяса разварилась и исчезла, оставив кости и подливку.

– Одни огрызки, – сказала Элси, тыкая вилкой в голую кость без единой мясной жилки.

– Возьми у меня, – поспешно предложила Луиза, отдав сестре свою порцию и оставив себе только жир и лук. Уильям сочувственно одобрил ее альтруистичный жест. Лучше остаться голодным, чем попасть под горячую руку. К тому же потом всегда можно наесться досыта печеньем.

Мизерная порция его не тревожила. От волнительного предвкушения у него не было аппетита, но ради приличия он съел все до последней крошки.

– Они у меня попляшут. Если в десять шум не прекратится, я пойду туда и выскажу все, что о них думаю.

Это заявление заставило Уильяма нервничать, но он не понял, говорит ли тетя серьезно. Элси была яростной противницей любого вмешательства в их семейные дела, и трудно было вообразить, что она вдруг решит вмешаться в чужие – особенно если дело касалось “преступных элементов”. И все же, если рассматривать чрезмерный шум как вторжение, не исключено, что она и впрямь наденет пальто, шляпу, перчатки и в праведном гневе в десять ноль одну отправится через дорогу. Он даже пожалел, что не может заняться мытьем посуды – так время шло бы быстрее, пока они не разойдутся по комнатам, – но ему запрещали помогать с домашними делами и в принципе делать “женскую” работу. При этом “мужские” дела, вроде вскапывания огорода или прочистки сточных желобов, также были под запретом, поскольку предполагали выход из дома при свете дня.

Его вклад в ведение хозяйства ограничивался тем, что он доставал вещи с верхних полок шкафов и двигал тяжелую мебель, чтобы тети могли под ней подмести. Вытряхивать мышеловки он сам отказался. Будь его воля, мыши могли бы лакомиться крошками прямо с тарелок и устраивать гнезда в карманах его халата.

После ужина они пересели в холодную гостиную и включили радиоприемник на минимальную громкость – не с целью послушать, а чтобы заглушить отдаленный гул с ярмарки. Тетушка Элси листала бухгалтерскую книгу, делала пометки о последних тратах и качала головой, возмущаясь перерасходам. После таких расчетов, как правило, наступал период строгой экономии, который длился до следующей удовлетворенной заявки в траст, когда в кладовке вновь появлялся кофе и золотистый сироп.

Тетушка Луиза сидела за карточным столиком и плела кружева в технике фриволите: перекладывала с одной стороны на другую тонкие деревянные челноки, похожие на рыболовные поплавки, и втыкала в законченные стежки иглу, однако работа продвигалась настолько медленно, что прогресс был едва заметен. Уильям не отказался бы сам научиться этому ремеслу – возможно, из-за его пользы для рыбалки, а еще потому, что для плетения требовались усидчивость и аккуратность, – но его огорчала никчемность готовых изделий, всех этих воротничков, салфеток, каймы носовых платков.

Уильям с облегчением отметил, что после стакана горячего молока тетушек сморило, и к половине десятого дом погрузился в сон. Натянув уличные ботинки и встав у входной двери, он был готов бросить свою затею. Его смутил собственный внешний вид, когда он мельком увидел в зеркале на лестничной площадке свое отражение. Брюки коротковаты, пиджак тесноват. Уильям выглядел иначе, чем мужчины, работающие на ярмарке, хотя и не мог объяснить, в чем именно заключается это различие. Все они чем-то похожи друг на друга. А он на них – нет.

Еще нужно было придумать, где взять денег. В черной жестяной коробке когда-то хранились шиллинги и шестипенсовики, которые тетушка Роуз время от времени подсовывала ему, пока в этом еще был смысл. Уильям зачерпнул пригоршню мелочи, скопившейся за много лет, и, вспомнив о карманниках, сунул монеты в левый носок, где они тут же скатились под свод стопы. Теперь до них так просто не доберешься, что его вполне устраивало. Ключи от входной двери в носке не спрячешь – слишком крупные и с острыми углами, – поэтому он нанизал связку на шнурок из правого ботинка, повесил на шею и спрятал под рубашку. Прикосновение к груди прохладного металла и ощутимый вес связки его немного успокоили.

Уильям еще немного помешкал в дверном проеме, не переступая порог дома, прислушиваясь к механическим вздохам шарманки и девичьим визгам на аттракционах. От калейдоскопа крутящихся световых пятен закружилась голова, но отступать было поздно. Бесшумно закрыв дверь, он огляделся по сторонам и, прихрамывая из-за перекатывающейся в ботинке мелочи, вышел на дорожку, ведущую к чугунным воротам.

Бродить одному среди толп людей на ярмарке оказалось одновременно страшно и интересно. Люди вокруг расступались и сходились, не сталкиваясь и не обмениваясь взглядами, как косяки рыб. Уильям заметил, что каждый аттракцион и каждая палатка издает свои звуки, которые то разделяются, то снова сливаются, когда он проходит мимо. От накладывающихся друг на друга шумовых волн защекотало в ушах, но от этого ощущения становилось приятно, как если провести по зудящей коже махровым полотенцем.

Он долго стоял у автодрома, пытаясь разобраться в правилах игры. В ней сочетались элементы гонки и погони: одни водители старались избегать столкновений, ловко лавируя, другие же стремились во всех врезаться, создавая неразбериху. Иногда три или больше машинок застревали у борта, и в кучу врезались новые, – тогда прибегал оператор аттракциона, разворачивал их, держа за торчавшие сверху шесты, и отталкивал ногой обратно в хаотичное движение. Кажется, в итоге не было ни победителей, ни проигравших.

Через несколько минут бешеная круговерть музыки и шума стихла, машинки остановились. Водители вылезли и, поправив одежду, потянулись прочь. Уильям кататься не захотел – правила были неясны, к тому же крики и визги не показались ему радостными. Аттракционы вроде “Молниеносного вихря” и американских горок он тоже отмел, чтобы не пришлось садиться в один вагончик с незнакомцами.

Уильям долго бродил среди каруселей и палаток в надежде встретить своего нового друга, который помахал ему рукой, и, может быть, поблагодарить его за приглашение. Для этого потребовалась бы недюжинная смелость, но Уильям был уверен: тот человек настроен доброжелательно, и его вряд ли можно отнести к стану “сплетников” или “власть имущих”.

Однако ночью все ярмарочные работяги были в поношенных куртках, кепках или грязных комбинезонах, и Уильям начал сомневаться, что узнает мускулистого парня с обнаженным торсом в такой одежде. К тому же практически невозможно рассматривать чужие лица вблизи и избегать ответных пристальных взглядов: мужчина, принимавший ставки у боксерского шатра, так угрожающе на него уставился, что Уильям в смятении отшатнулся.

До него донесся манящий аромат еды, ненадолго перебив неприятные запахи притоптанной грязи, дизеля, сигаретного дыма и тяжелого животного душка от шерстяных курток. Он покрутил головой в поисках источника аромата и увидел торговца, который продавал пакетики с жареными каштанами прямо с мангала. Уильям присел на корточки, выудил из носка монету и протянул теплый влажный шестипенсовик. Продавец что-то недовольно пробурчал, но все же принял деньги. Каштаны были как угли – черные и обжигающе горячие, – и вскоре пальцы и лицо Уильяма покрылись сажей. Опустошив пакетик целиком, он стал похож на трубочиста. Вдохновленный удачной покупкой, Уильям направился к цепной карусели и встал в очередь. На сиденьях, колыхавшихся на металлических цепях, мог поместиться только один человек, к тому же они располагались достаточно далеко одно от другого, поэтому он не боялся, что окажется слишком близко к какому-нибудь незнакомцу. Несмотря на длинную очередь, люди держались на почтительном расстоянии друг от друга, будто разделяли тревоги Уильяма. Некоторые даже прикрывали нижнюю часть лица, чтобы не заразить его своими микробами. “Люди очень добрые”, – подумал он.

После небольшой заминки, – Уильям вытряхивал монетку из носка, вызвав тем самым пару насмешливых комментариев от стоявших рядом, – он уселся на покачивающееся сиденье, которое удерживали расхлябанные цепи. Уильяму показалось, что этого мало для обеспечения безопасности, и он уже подумывал отказаться, как вдруг вся конструкция дернулась и начала вращаться – он опоздал. Деревянное сиденье оказалось плоским и скользким, и Уильям начал соскальзывать вперед. Он схватился за цепи по обеим сторонам – так крепко, что ногти вонзились в ладони. Карусель набирала скорость, сиденья взмыли над толпой внизу, распускаясь в воздухе веером, и Уильям оказался почти в горизонтальном положении.

Женщина спереди вскрикнула – ветер сорвал с ее головы платок и унес в темноту. Когда он пролетал мимо него, Уильям почувствовал, что ботинок без шнурка разболтался на ноге и тут же унесся вслед за платком. Глаза слезились, цепи скрипели и врезались в бедро с той стороны, к которой его прижало под воздействием центробежной силы. Было страшно, и Уильям мечтал об одном: очутиться в своей постели, в тишине и покое – и с двумя ботинками. Ужасная ошибка. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота; рот наполнился недопереваренными каштанами и жгучей желчью. Уильям заставил себя сглотнуть, рвота вернулась в пищевод, но обожгла глотку. Наконец все закончилось: карусель замедлилась и остановилась, но деревья и небо продолжали кружиться перед глазами. Уильям с трудом расстегнул закрепленную на бедрах цепочку и, пошатываясь, ступил на деревянную платформу.

– Эй, смотри, куда прешь! – возмутился невысокий юнец с длинным острым носом, набриолиненной челкой и болтающейся в углу рта сигаретой, когда Уильям случайно задел его, пытаясь восстановить равновесие. От его напряженной позы веяло подавленной агрессией.

– Какого хрена?..

– Я ботинок ищу, – ответил Уильям.

Он чувствовал, как холодная грязь просачивается сквозь носок – неприятно, но хуже, что придется объяснять пропажу тетушке.

– Ботинок он ищет, – жеманным голосом передразнил юнец, обращаясь к двум своим приятелям, и те расхохотались.

Уильям неуверенно отступил на шаг. Он понятия не имел, что разговаривает странно. Тетушки никогда ему об этом не говорили.

Он собирался продолжить поиски, как вдруг небо осветилось вспышкой – раздался грохот, и над толпой разорвался фейерверк. Уильям вскинул руки, защищая голову: резкие звуки могли вызвать панику. Послышался пронзительный свист, за которым последовали четыре оглушительных взрыва. Над головой в темноте распустились сверкающие цветы – зеленые и красные.

Зажав уши, Уильям пробирался сквозь толпу, не отрывая взгляда от утоптанной травы, освещенной магниевыми всполохами. Свист и грохот ракет не стихали, заглушая даже восхищенные возгласы зрителей. С каждого аттракциона гремела музыка – громче, чем прежде.

Ковыляя – одна нога покрыта влажной грязью, другая – в носке, набитом монетами, – Уильям обошел ярмарку по кругу, но башмака так и не нашел. Когда он добрался до южной стороны поля, его взгляд упал на темный силуэт их дома, наполовину скрытый деревьями, – и он застыл, увидев свет между занавесками в окне второго этажа. Комната тетушки Элси. Если она проснулась от шума и уже спускается вниз, чтобы выразить ярморочным свое негодование, то обнаружит незапертую дверь и отсутствие ключа. От ужаса у него перехватило дыхание.

Уильям, забыв про ботинок, бросился бежать мимо торговца каштанами, боксерского шатра и автодрома, спотыкаясь о натянутые тросы, наступая босой ногой на пробки и окурки. Ветер гнал обрывки листовок из опрокинутого мусорного бака. Сотни бумажек валялись, вдавленные в грязь. Один из клочков прилип спереди к куртке, он сдернул его и прочитал:

“Дом с привидениями”, цепочные карусели, бокс

Множество палаток и яркие номера приглашенных артистов!

– Эй, педик!

Возле тира стояли трое парней – курили и глазели, как у девушек на горке задираются юбки. При виде Уильяма они дружно отпрянули от палатки.

Уильям оглянулся, чтобы понять, к кому они обращаются, но не остановился: сейчас главное – как можно скорее вернуться домой. Какая безумная, глупая затея! Никакого приглашения, никакого друга – и в итоге лишь нагоняй.

Теперь свет зажегся на первом этаже, возвещая о передвижениях тетушки Элси. Уильям ускорил шаг, но внезапно прямо перед ним возникли три юнца, которые буквально только что были позади, а теперь перегородили дорогу. Стало ясно, что они готовы напасть в любую секунду.

– Слышь, педик, деньги есть? – спросил носатый.

Уильям изо всех сил пытался не смотреть на ноги – даже не думать, что в носке спрятана мелочь, – но непроизвольно все же посмотрел, и в тот же миг троица накинулась на него, впечатав лицом в грязь. Кто-то тянул за оставшийся ботинок, будто хотел оторвать его вместе с ногой, затем на него обрушился град ударов – тяжелые подошвы лупили по спине, по ребрам, и от боли перед глазами вспыхивали огни, похожие на фейерверки. Во рту – земля и привкус рвоты. Он вспомнил мышь на школьном дворе и звон мальчишечьего смеха в ушах. Всепоглощающая боль вытеснила даже страх смерти. Уильям словно оторвался от тела и свободно парил над ним. И вдруг – сквозь гомон голосов и топот бегущих ног – чьи-то руки подхватили его под мышки и понесли, как мешок с углем. Рядом бежала тетушка Элси, его спасительница.