Каждый вечер О'Шей садится за стол со своими благодетелями, раскладывает на коленях салфетку, берет вилку и нож. Он знает, что старый врач и его жена стараются вернуть его в общество, предложив домашнее проживание человеку, у которого нет своего дома, поддерживают его в наемной работе, которую он получил благодаря доброму доктору. До госпиталя всего двадцать минут ходьбы. Они вырастили осиротевшего внука и потеряли его в начале Войны. Был он совсем юным, не успел даже покинуть родной дом, только провел год в военной школе, а потом завербовался в армию. Их сын и его жена умерли от тифа, когда сын их был еще младенцем. О'Шей про все это узнал во время других ужинов, он понимает, что стал в доме своего рода заменой внуку. В госпитале его иногда называют «младшим» О'Шеем, чтобы не путать со «старшим» О'Шеем, глубокоуважаемым врачом, который с такой душевной щедростью предложил дружбу своему пациенту. Предложил ему очень многое.
Выздоровевший пациент живет в просторной полуподвальной комнате, куда из узкой оранжереи по соседству проникает свет. Он терпит, когда они при нем заводят разговоры про Войну, и по мере сил освобождает стариков от всех дел по хозяйству: колет и складывает дрова, топит печи, приносит снедь из подвала. Квакерская чета – доктор-ирландец сменил веру сорок лет назад, когда ухаживал за будущей женой, – живет очень скромно. Прислуги у них нет, только стирку они отдают на сторону. Вскапывая землю в саду, О'Шей ловит себя на том, что прикладывает лопату к плечу и целится. Руки у него чуткие, единственный глаз не утратил зоркости. Ему кажется, что он знает, кем и чем был раньше, и он дает себе слово больше не брать в руки оружия. Отсутствие памяти, изувеченная голова, слегка конический щиток-наглазник, притягивающий взгляды прохожих, – все это в его глазах цена, заплаченная за забвение. Ему отрадно, что он не знает, что потерял, и чужое неизбывное горе иногда поражает его так сильно, что он отворачивается или без предупреждения выходит из комнаты. В кошмарных снах его обступают зыбкие силуэты, в забытьи он после сотрясения мозга и взрыва теряет слух, но чувствует, как содрогается вздыбленная земля, обоняет взвихренный, разодранный воздух. А потом иногда спускается вниз, плывет по бесформенным темным порогам к узкой щели в земле. Там он бьется, куда-то тянется, устремляется, взыскующий и взыскуемый – будто бы самой смертью. Запускает пальцы в женские волосы, благоухание и ощущение распадаются на части.
Пожилой доктор с женой говорят про Женский комитет вспомоществования, про планы проведения рождественского ужина в госпитале. Следует ли пригласить тех, кому это по силам, по домам, чтобы они посидели с семействами за столом, или лучше накормить всех в палатах, в обществе товарищей по несчастью?
Доктор О'Шей прерывает разговор и обращается к нему. Джон, ты что скажешь?
Как по мне, пора мне подумать о том, чтобы от вас съехать, говорит он. Я и так у вас слишком в большом долгу, для меня это бремя.
Удивленное молчание.
На самом деле, негромко говорит О'Шей, я ведь вам не сын и не внук, как бы мне этого ни хотелось.
Жена доктора явно обескуражена, но сдерживается и ничего не говорит. Только поднимает взгляд – вопрошающий, пристальный, как будто своей озабоченностью может что-то изменить.
Разумеется, торопливо произносит доктор О'Шей. Ты хочешь стать независимым. Как и любой мужчина. Однако расскажи мне, Джон, об этой твоей новой работе в госпитале – как ты успокаиваешь пациентов, помогаешь им восстановить координацию рук.
Это безобидный трюк, отвечает О'Шей. Но некоторые действительно успокаиваются ненадолго и сами начинают делать то же упражнение, сжимать каучуковый мячик – вы же мне велели это делать по ходу выздоровления, – когда им страшно или муторно. Повторяющееся движение, которое большинству из них по силам, можно делать одной рукой, если другой нет.
Доктор кивает. Сиделка Гордон говорит, что многие в палате относятся к тебе с большим доверием. А как ты посмотришь на то, чтобы обучить других санитаров, если госпиталь предоставит необходимые материалы – уверен, что достать их просто и они недороги. Ты умеешь найти подход к пациентам, этими знаниями нужно делиться.
Я не против, но…
Тебе необязательно самому становиться санитаром, но ты, по сути, выполняешь ту же работу, и пора бы тебя назначить на эту должность. А мы предложим санитарам из других палат понаблюдать, как ты занимаешься с пациентами. После ты сможешь приходить на собрания медицинского персонала, обсуждать другие идеи. Не исключено, что Война закончится в ближайшие месяцы, но многим искалеченным понадобится длительное восстановление. Ключ таков: для исцеления душевной травмы требуется особая терапия. Бойцы с бо́льшим доверием относятся к тем, у кого общий с ними опыт.
Да, согласен. Им достаточно на меня посмотреть.
Или послушать тебя, вставляет миссис О'Шей.
Важное уточнение, дорогая, соглашается доктор. Можно ли научить определенному отношению? Думаю, попытаться стоит. Джон, у тебя есть способности, которые могут стать призванием, если тебя самого к этому тянет. Если ты наберешься опыта и поймешь, что можешь учить других тому… как облегчить страдания бойцов, ты и вовсе станешь для госпиталя незаменимым. Оставайся и дальше жить с нами или…
Не сочтите это, пожалуйста, за неблагодарность. Вы были ко мне невероятно добры.
Да ну что ты, говорит миссис О'Шей.
Госпиталь у нас известный, говорит доктор. В других учреждениях меня часто просят порекомендовать им персонал. Со временем, когда ты наберешься опыта, может возникнуть еще какая-то возможность.
Безусловно, соглашается его жена.
Например, где-то на Севере, говорит доктор.
О'Шей смотрит ему в глаза и кивает. Джон О'Шей, говорит он, сражался в армии Союза.
Разумеется, подтверждает доктор. Ты сражался в армии Союза, хотя мы и не знаем, под каким именем. Когда закончится Война, медицинские учреждения будут открывать и на Юге, где потребность в таких людях еще больше. Он умолкает, задумавшись. Более широкий круг обязанностей может дать тебе ту самую независимость, к которой ты стремишься, произносит он осторожно. Джон, ты готов взять на себя бо́льшую ответственность?
Да, конечно.
И ты можешь и дальше жить с нами, добавляет миссис О'Шей, пока остальное не встанет на свои места. Ты же знаешь, как сильно ты нам нужен.
Вид у нее такой довольный, что он не решается что-либо добавить. Они продолжают трапезу. Он останется еще на некоторое время, хотя и понимает, что не в состоянии ответить тем же на их родственную приязнь – и даже вступить в то пространство, где могут возникнуть душевные связи. В должный час он отсюда уйдет и не испытает иных мучений, кроме ощущения отсутствия. Гулкий размеренный стук сердца – единственный имеющийся у него ключ, и он не подходит ни к одному замку. При этом он испытывает глубочайшее облегчение. Он думает про воздушного змея, который бьется на земле, потом внезапно наполняется ветром – и вот уже бечева натянута струной. Он слышит свист ветра, ощущает легкость в теле, как будто взлетает все выше над просторами зеленых полей, где эхом отдаются мольбы о пощаде.