Плотно закутавшись в пальто, они стояли прямо напротив Первого кредитного банка, одного из трех в Уэстоне. Мороз пробирал до костей. КонаЛи провела рукой в перчатке по некрашеному штакетнику забора у себя за спиной. К незакрытой калитке была прикреплена табличка «Продается». Простой двухэтажный домик был построен довольно далеко от дороги и выглядел спартански – украшали его только выцветшие резные наличники и садовая решетка. По всей длине тянулась узкая веранда, почти не приподнятая над землей. За домиком имелось около акра земли, сарайчик. Участок под огород, с одной стороны тень от деревьев. Немощеная дорожка прямой линией пересекала заросший неопрятный газон. Сбоку, рядом с деревьями, КонаЛи разглядела на втором этаже что-то вроде открытого мезонина. Представила себе, что сидит там летним вечером и смотрит, как сумерки сгущаются в ночь.
Плевел, постой здесь, рядом с табличкой на воротах, и подожди, пока я вернусь.
Где скажешь, там и постою, ответил он.
КонаЛи отметила про себя, что они с ним теперь почти одного роста. Из нее все-таки вышел толк, и из него тоже – хотя и по-своему.
За конторкой в банке сидела женщина средних лет. КонаЛи протянула ей отцовское свидетельство о зачислении на военную службу, где было указано выбранное им имя, его сберегательную книжку.
Женщина просмотрела свидетельство, потом перевела взгляд на сберегательную книжицу. Вы по поводу счета Эфраима Коннолли? – спросила она.
Да, мэм. Эфраима Коннолли. Мать назвала ей имя, которое он себе выбрал: ее собственное имя явно происходило от его фамилии. Она – намек, загадка, воспоминание.
Вы, значит, мисс Коннолли, его родственница?
Я его дочь, КонаЛи Коннолли, сказала она, единственный ребенок. Я не замужем. Совершеннолетняя. В этой книжке перечислены даты внесения средств, можете сверить.
У вас есть свидетельство о смерти или об увольнении с действительной службы?
Их мы так и не получили, но с момента его зачисления в армию прошло двадцать два года, это было шестнадцатого июня шестьдесят первого, вот, здесь указано. Она умолкла и встретилась взглядом со своей собеседницей.
Свидетельство о рождении, где упомянуто его имя?
Сгорело. А его могила, безымянная… она в глуши…
Здесь она не солгала, потому что Лечебница и была глушью – уж кому это знать, как не ей, – и его позволили похоронить в этом скрытом от чужих глаз садике, куда в ту ночь к нему пришла ее мать. В безымянной могиле – такова была воля ее матери, потому что ни одно из имен не сумело его защитить. Ни номера, ни надгробия, только кучка белых камушков, скрытых густой травой, листвой, снегом, рядом с большим деревом, под которым они в ту ночь вновь обрели друг друга. Каждую весну мать ее выкладывала у дерева круг из камушков. В первую годовщину его смерти помочь ей приехали Дервла и КонаЛи. Плевел наблюдал, но свою пригоршню белых камушков увез обратно на кряж.
А дата смерти вам известна? – спросила банковская служащая.
Мы знаем… когда прекратили поступать средства. И еще у меня есть эта carte de visite, которую он прислал из армии. КонаЛи вытащила карточку из кармана зимнего пальто и аккуратно вложила в руку собеседницы, поверх раскрытой сберегательной книжки.
Служащая помолчала. Книжка и карточка едва заполняли ее ладонь.
Седьмой кавалеристский добровольческий полк Западной Вирджинии, сказала КонаЛи. Вот он, слева, стрелок.
Женщина кивнула. Для этих карточек чаще снимались в помещении, пробормотала она. Взгляд ее стал сочувственным. У вас случайно нет с собой его писем?
Совсем мало, сказала КонаЛи, это письма к моей матери. Она достала пожелтевшие конверты, адресованные миссис Элизе Коннолли на почтовую ячейку в Уэстоне.
Служащая взглянула на штемпели. Знаете, сказала она, я здесь тридцать лет работаю. Бойцы часто писали на банковских квитках дату, место, какую-то фразу. Я все это храню в отдельной картотеке. Пойду гляну, нет ли чего с его именем. Она отошла от окошечка, остановилась перед деревянным картотечным ящиком у противоположной стены.
КонаЛи услышала, как поворачивается ключ, отвернулась. Второй день Нового года, зимнее небо светилось пронзительной чистой голубизной, уэстонскую улицу Мейн припорошило снегом. Дервла умерла за неделю до Дня благодарения два года назад, и любая мысль, любой взгляд на чистое зимнее небо в эти недели между двумя праздниками вызывали у КонаЛи образ обложенного камнями холмика на ее могиле. В ту осень до самого ноября стояла непривычно теплая погода – второй раз такое выпало на протяжении жизни одного поколения, говаривали люди, с зимы семьдесят четвертого. Могилу они выкопали глубокую, ибо земля не промерзла, завернули Дервлу в саван и обложили камнями по кругу, а второй бордюр из круглых камней провели по верху. Дервла просила, чтобы камней было побольше, она назвала КонаЛи имя, которое забыл ее отец, вручила ей его сберегательную книжку и армейское свидетельство. Дервле больше не странствовать, сказала она, ни душой, ни во плоти, к дальним землям и океанам, даже с этой горы уже не спуститься. Она горевала по сыну, но чувствовала, что его сила вернулась к ней в КонаЛи. После Лечебницы они прожили с Дервлой почти семь лет, она и Плевел – КонаЛи взяла на себя почти всю работу по хозяйству и по ходу дела учила Плевела сбывать травы и настои на рынке, охотиться, обихаживать растения. Рядом с ними часто крутился Парнишка – когда подрос и уже мог сам добраться верхом от материнской хижины. Соседка, приемная мать, привела его в гости спустя несколько недель после их возвращения. Ей стало любопытно – а может, захотелось услышать женские голоса. Близнец на третьем месяце жизни умер от пневмонии. А соседка, которая взяла близняшку, давно уехала с кряжа. Как бы то ни было, именно по Парнишке КонаЛи скучала сильнее всего. Признала его в первый же миг, хотя времени прошло предостаточно, а когда он стал расти у нее на глазах, их взаимная приязнь только окрепла. Она старалась поддерживать близкие отношения, приглашала вдову с ребенком в гости к ужину или по праздникам. Парнишке сравнялось двенадцать лет – рослый и крепкий, он походил на их мать. Да и вообще они выглядели как брат с сестрой, и КонаЛи с легкостью выучила его читать. Ему бы пойти в школу в городе. Может, мать Парнишки – а лет ей уже немало – захочет переехать сюда, помогать с хозяйством и стряпать; нужно лишь должным образом растолковать ей предложение. Можно же уезжать с горы на учебный год, а летом возвращаться в хижину.
Светлые волосы Плевела потемнели. Хотя и не сразу, но он почти нагнал сверстников по росту. В свои пятнадцать умел читать и писать, хотя цифры любил больше, чем книги. А еще больше любил охотиться и возиться с растениями – и уже зарабатывал на ферме при Лечебнице. После кончины Дервлы они уехали с кряжа и сняли меблированные комнаты в Уэстоне. Работали в Лечебнице, жили неподалеку, в городе. Разовые визиты в квартиру супругов Стори в Лечебнице превратились в регулярные ужины и воскресные обеды. КонаЛи вновь обрела мать – первоначальную отстраненность сменили долгие разговоры на тех же тропах, где они гуляли раньше, – казалось, что очень давно. Она помнила все материнские рассказы и рассказы Дервлы. Матрона Бауман вернулась в Филадельфию, и КонаЛи стала правой рукой ее преемницы. Эйра Блевинс после пожара взяла расчет. Миссис Касински, теперь совсем пожилая вдова, продолжала счастливо жить в Лечебнице. КонаЛи чувствовала себя ближе к отцу в том месте, где ей довелось его видеть и слышать о нем, а рассказы Плевела постепенно превратились в ее собственные воспоминания. Эфраим Коннолли утратил имя, которое не было для него исконным, он так ничего и не узнал о своей матери-рабыне, умершей совсем молодой. Лена тихонько стучит в покосившуюся дверь, так рассказывала Дервла. Бабушки КонаЛи – поработительница и порабощенная – обе умерли в родах. Ее мать не пережила бы следующей беременности, если бы Дервла не осуществила своего далеко не идеального плана. Столько женщин погибли, давая жизнь своим детям, идя на этот риск добровольно или по принуждению. КонаЛи больше не видела странных огней и обрывков утраченного прошлого, но утраты детских лет продолжали ее мучить. Она заменила мать Плевелу и Парнишке – и этого ей хватало.
Банковская служащая вернулась, положила на стойку картонную папку. Его документы, сказала она. Квитки о внесении средств. Он их отправлял почти каждый месяц с ноября шестьдесят первого по апрель шестьдесят четвертого. Почти на всех только его имя, дата и место. Но на одном или двух есть приписки. Например, вот. Вроде цитата какая-то.
КонаЛи дотронулась до верхнего квитка. Тонкий, точно луковая шелуха, аккуратно сложенный пополам. Она раскрыла его, разгладила. На обороте от руки его имя. Тут же Станция Бренди, Вирджиния. И ниже: Элизе и деточке – и судно берег найдет…
Служащая вернулась к своим счетам. Он вам оставил неплохое наследство, сказала она, основная сумма плюс проценты…
Сколько именно? – спросила КонаЛи.
Ну, около трехсот сорока долларов. И еще пятьдесят четыре цента. Если точно.
Я хочу спросить, сказала КонаЛи, про дощатый домик, что напротив. Там еще большой задний двор. На нем табличка, что продается.
Который прямо напротив? Он принадлежит президенту нашего банка…
А он здесь? Я могу с ним поговорить?
Его сейчас нет, но я его жена, так что могу рассказать все подробности. Там жила наша дочь, но она перебралась на ферму за городом. У нее пятеро детей. Ферму мы им купили. Вот только с таким количеством ребятишек за домом следить было некогда, сад весь зарос.
КонаЛи кивнула. А цена вам известна, мэм? – спросила она.
Мы собирались его подлатать. Думали, что к весне…
Меня и так устраивает, сказала КонаЛи. Мой брат мастер на все руки, а с садом я сама справлюсь. Кроме того, нам помогут мама и отчим.
Выходит, у вас есть родные в наших краях?
Мой отчим, доктор Томас Стори, – Главный врач Лечебницы, а моя мать, миссис Элиза Стори, неплохо известна в городе…
Да, про доктора Стори я слышала.
А вы?.. – спросила КонаЛи.
Я миссис Пейн. Рада знакомству, мисс Коннолли. Она протянула руку.
И в тот же миг минутная стрелка больших настенных часов у нее за стеной дрогнула, прежде чем отсчитать время.
КонаЛи сняла перчатку, пожала сухую прохладную ладонь собеседницы. Очень рада знакомству, миссис Пейн. Видите ли, продолжила она, я работаю в Лечебнице сиделкой, а брат мой в учениках у садовника и агронома. У меня есть еще вот эти письма, одно – рекомендательное, второе, заверенное, от моей матери, где она отказывается от прав на деньги отца. Она, как вы поняли, повторно вышла замуж. КонаЛи достала из сумочки конверты. Будьте так любезны, покажите их своему мужу, по поводу покупки дома.
Миссис Пейн развернула письма, пробежала глазами. Да, вот это, от вашей матери, мне нужно. Могу я открыть счет на ваше имя, мисс Коннолли? Туда и переведем деньги.
КонаЛи кивнула. У меня есть сберегательная книжка, с тех пор как почти два года назад умерла моя бабушка, но получить отцовские средства я могла только по достижении совершеннолетия. Миссис Пейн, я хочу предложить вам всю эту сумму – триста сорок долларов и пятьдесят четыре цента – за ваш дом.
Недвижимость сейчас продать непросто, заметила миссис Пейн. И цена достойная… в договоре мы укажем, что обязуемся весной покрасить дом и отремонтировать забор. Остальное как есть. Я, разумеется, должна переговорить с мужем, но нам бы хотелось, чтобы дом выглядел достойно. Дело в том, что мой зять… не слишком об этом заботился, а указывать ему мы не могли.
Разумеется, сказала КонаЛи. Она следила, как женщина делает запись в гроссбухе.
Вот, сказала миссис Пейн. Счет вашего отца я закрыла. Вроде как… это наш последний счет времен Войны. Так что сегодня знаменательный день. Она посмотрела на КонаЛи поверх бифокальных очков, за которыми блеснули слезы. У меня два брата погибли при Геттисберге. Муж вернулся, но другим человеком.
Мой отец, начала КонаЛи. Мы столько лет ничего о нем не знали.
Миссис Пейн кивнула. Он думал про вас – пока был в состоянии. А теперь его счет перешел к вам. Поставьте, пожалуйста, подпись на этом бланке, чтобы открыть счет на ваше имя, и на этом квитке о переводе средств. Она смотрела, как КонаЛи читает документы, подписывает. А вы хорошо подумали, мисс Коннолли, вы уверены, что хотите купить этот дом…
О, совершенно уверена, ответила КонаЛи. Этого хотел бы мой отец – обеспечить меня собственным жилищем. Она смутилась, почувствовав, что голос срывается. Этот человек был ее отцом – до Войны и во время, с того самого дня, как сменил имя, и после. Вопреки всему, они все-таки встретились, она немало им восхищалась – еще до того дня, когда узнала о его гибели в кабинете у доктора Стори. Она никогда не судила Дервлу, но очень скорбела о том, что Эфраим Коннолли, наконец-то обретший то имя, которое хотел обрести, так и не узнал, кто он на самом деле. КонаЛи узнавала его в себе. Миссис Пейн, можем мы встретиться завтра, спросила она, с вашим мужем и с поверенным?
Мой муж сам поверенный и часто работает с клиентами банка…
Я работаю с поверенным отчима, у нас давние отношения…
Разумеется. Давайте встретимся завтра в это же время.
А вы не могли бы мне отдать… квитки моего отца, когда все будет готово. Как вы сказали, там надписи его рукой.
Разумеется, ответила миссис Пейн. Она смотрела за спину КонаЛи, в большие стекла на дверях банка. Надо было бы пригласить вашего брата зайти. День-то морозный. А тут еще и снег пошел.
Ничего, он очень крепкий, сказала КонаЛи. И холода не боится. Итак, до завтра.
Когда КонаЛи перешла через улицу, заматывая шарфом подбородок, в воздух за домом будто взметнулся столб снежных хлопьев. Плевел стоял к ней спиной, но обернулся, когда она приблизилась.
Банк перевел мне его деньги, сообщила она.
Ночного Стража, сказал Плевел. С его счета.
Он был тебе таким же отцом, как и мне, Плевел. Ты знал его лучше. Этот дом принадлежит президенту банка. Вроде как его жена согласилась на продажу. Нужно заехать к Маме и завтра вернуться с юристом. Погоди, а где табличка?
Плевел оттянул воротник показать, что спрятал ее под пальто. Тебе потом понадобится, сказал он.
КонаЛи еще раз посмотрела на дом. Он теперь будет принадлежать ей. И тогда только ей решать, кто в нем будет жить, кто – приезжать в гости. КонаЛи, «навсегда» не бывает. Мы идем вперед, сегодня ясный день. Не так уж много семей владеют домами. Правда, некоторые владеют еще и другим: магазинами, железными дорогами, земельными наделами. Иные… умерли, или бежали, или забыли свое имя. В выносливости сила. Мужество тех, кто не вернулся, ширясь, устремилось вперед, отделяя один день от другого, поэтому путь обязательно расчистится.