Май 1978, мне 34. Мы с сыновьями вылезаем в окно спальни на втором этаже и спрыгиваем в темноту двора. Мы спасаемся от двух мужчин, которые выламывают дверь нашей квартиры в Сан-Франциско. Потом полиция подтвердит, что они находились в неадекватном состоянии.

Старший, Брэд, ему пятнадцать, легко спрыгивает вниз и помогает своему одиннадцатилетнему брату Дагу подняться с травы. Я боюсь высоты и потому медлю, но стук в дверь становится все громче, и я следую за мальчиками. Мои ноги скованы страхом. Я приземляюсь как раз на бетонную ступеньку, левую лодыжку пронзает острая боль, и из груди рвется крик. Вдалеке раздается сирена. «Кто-то вызвал полицию», – думаю я и падаю на землю. Парамедики помещают нас в машину скорой помощи и отвозят в Мемориальный госпиталь святого Франциска.

– Все будет хорошо, мам, я знаю. – Брэд берет меня за руку.

– Правда, мама? – жалобно спрашивает побледневший Даг.

Я попросила полицейских позвонить моей лучшей подруге Керри, и она приехала в больницу следом за нами.

– Кошмар какой. – Керри обняла меня. – Но мы как-нибудь справимся. Не переживай, я заберу мальчиков к себе. Отдыхай.

Травматолог-ортопед внимательно изучил рентгеновский снимок моей ноги.

– Скрывать не буду: повреждение серьезное. От удара вы получили переломы здесь и здесь, – врач указал на снимок, – а также несколько вывихов. Думаю, лучший вариант в вашем случае – это закрытая репозиция без операции. Меньше шансов подцепить инфекцию, не будет ни штифтов, ни шрамов.

Потом он нахмурился и покачал головой.

– Я сделаю все от меня зависящее, но будьте готовы к тому, что даже при удачном исходе вы будете сильно хромать.

От его мрачного тона по спине у меня побежали мурашки. Произошедшее не укладывалось в голове: кто-то проник в наш дом, поставив жизни детей под угрозу, а я вдобавок, возможно, навсегда останусь с поврежденной лодыжкой.

Мать-одиночка, подумала я, опора семьи. Что с нами будет, если я не смогу работать? Почему это случилось именно со мной? Вообще-то я по жизни тот человек, у кого стакан всегда наполовину полон. Два года назад я развелась с супругом и переехала в Сан-Франциско, где начала посещать курсы «позитивного мышления и визуализации». На курсах нас учили ничего не бояться.

Прокручивая все это в голове, я почувствовала, как страх отступает. Я сделала глубокий вдох, а на выдохе ощутила, как в глубине души ярким пламенем начала разгораться решимость.

– Не волнуйтесь, доктор, – услышала я свой голос, – у нас есть ваш опыт и мое желание. Все будет в порядке.

Репозицию провели на следующее утро. Когда я очнулась от наркоза, Керри и мальчики были рядом. Моя левая нога горела огнем и была загипсована до самой паховой области. Через восемь дней меня привезли домой в инвалидном кресле.

Я провела в своем громоздком, сковывающем движения гипсе полтора месяца. Я передвигалась по дому с ходунками, подволакивая ногу. Было больно. Я не могла ни нормально ходить, ни водить машину, не могла пойти в кафе или на работу – никогда раньше я не чувствовала себя настолько бесполезной.

Я написала заявление, но преступников так и не нашли. Тем не менее полиция усилила наблюдение за нашим районом, за что я была очень благодарна. Инстинкт подсказывал, что произошедшее – не более чем роковая случайность и взломщики больше не вернутся. Так и вышло.

К счастью, Керри на время переехала к нам – до тех пор, пока не сняли первый гипс и не заменили его на облегченный, охватывающий ногу до колена. В нем я проходила еще два месяца, на этот раз – уже с костылями. Теперь я могла снова сесть за руль и, несмотря на боль, вернулась к работе. Несколько раз мы с сыновьями ходили к психологу, проговаривали свои чувства и обсуждали, как случившееся повлияло на нашу жизнь.

А еще каждый день я уделяла особое внимание тому, чтобы оставаться смелой.

Три с половиной месяца спустя доктор вновь внимательно изучил мой снимок.

– Посмотрим, что будет дальше, – уклончиво проговорил он.

Наконец гипс сняли. Хотя я старалась держаться оптимистично, ослабевшая левая нога, которая ужасно болела и подгибалась при каждом шаге, приводила меня в ужас. Прошло несколько дней, и я начала гулять босиком по пляжу, чтобы укрепить мышцы. Брэд и Даг присоединялись ко мне после школы. Поддерживаемая сыновьями с обеих сторон, я с трудом шла по песку и мысленно представляла другую себя: на мне любимые туфли на платформе и развевающаяся юбка до колена.

В своих мечтах я танцевала.

Прошел год, и я впорхнула в кабинет врача, чтобы получить результаты заключительного обследования. Я надела туфли на платформе и юбку до колена. Не считая небольшого повреждения нервных окончаний, от которого по своду стопы проходило легкое покалывание, прыжок из окна обошелся мне в слегка утолщенную лодыжку и невозможность вставать на цыпочки.

Балериной мне не стать, но танцевать я буду.

На лице врача отразилось изумление. Он покачал головой.

– Никакой хромоты, – сказал он, глядя, как я иду по кабинету. – Удивительно.

Я кивнула. Это была командная работа, и мы справились на отлично.

– Я же говорила: ваш опыт и мое желание, и все будет в порядке.