Неблагостно мне было после Наведаровых-то объятий, а сиднем сидеть некогда, выбираться надо с нави тёмной. Шум какой-то поднялся, затопотали слуги, так что решили мы колдовством от глаз укрыться и пробраться куда-нибудь, где не потревожат нас, не сыщут. Под лестницу опять забились, в общем. Клетушку с огоньками тряпицей накрыли, да и не нужен нам свет-то стал. Теперь уж, покуда тайну Леткину на лазейку не пустили, можно её в кого хошь да сколько хошь вписывать, вот и расписались мы опять с Горицветой, ещё и в Анисию вписали. Ей от того полегче стало, у мертвеца-то ничего не болит, да и у меня руки больше не тряслись. Но, думаю, плоховато по себе частенько такое писать, а ну как затрёшь что нужное, и навья тайна вместо того станет. Хлад про такое не рассказывал, может, и нельзя ничего затереть, но навою быть всё равно неотрадно, очень уж обычно на ужасы глядишь.

Рассказала я другам про Наведара, и очень все разозлились сразу.

– Я сидела, вас ждала, а он пришёл скоро, – Анисия всхлипнула. – Обнимал меня.

У Горицветы глаза красным блеснули, рычит:

– Жалко Второй голову ему не скусил.

– Жалко, но на том спасибо, что выбрались. Да ещё теперь не подберётся он к нам ни с какого бока, клятвой связан колдовской. Такую разбить нелегко, – говорю, а сама думаю, что многого-то я про это не знаю, может Наведару и под силу, может, лазейкой клятву расточить можно. Но не стала раньше времени стращать.

– Девицы, расскажите, что было, покуда мы с волками кувыркались, – Фёргсвард спрашивает.

Я рассказала.

– А у вас что?

– Да недолгий сказ. У меня меч отобрали, пришлось волком обращаться, буду теперь без штанов тут, ну да ладно, так даже лучше, за своего сойду в хоромах. Так вот, а Октавия вурдалаки всё чаровали, чтобы вороном не обращался. Ну и пустили против нас Чернозуба этого сперва, здоровенный волчара, чуть ли не с лють. Хвалиться не хочу, но мы его с Октавием быстро сбороли! Я схватил, а Октавий ему голову порубил, – Фёргсвард радостно Октавия по плечу хлопает, тот и не вздрогнул, сидит молча, лицо нерадостное.

– Прости, госпожа, я сплоховал, – говорит. – Не уберёг тебя.

– Знаешь, меня и батюшка не уберёг, до сих пор не смог Тёмна сговорить, чтобы отдал нас. Так что и не винись, дела-то у нас непростые.

– Вот так, а потом мы просто бои глядели разные да думали, как к вам бежать. Там и вурдалаки друг другу колдовство портили, и девица-змея навов дробила кольцами, и просто волки на кулачки ходили. Подумывали мы, может, если всех побьём да навам понравимся, не станут нам руки крутить да глаз не сводить, тогда и убежим. Пока было это всё, поднялся Чернозуб, нами битый, безголовцем. Это редкость, конечно, чаще волчьи туши сжигают, чтобы семечко Тёмново сгорело. А с этого солнечная душа вышла, её волки забрали, а лунная телом овладела, зубья отрастила, и придумали новую забаву. Пока вы не пришли, всё Чернозуб навов жевал, а потом нас к нему скинули. А дальше знаете… Спасибо вам, девицы, без вашей смекалки сколько бы мы в яме сидели! А за меч втриспасибо, должен буду.

– Как хорошо, что пёрышко воронье от твоего батюшки у меня было, а то бы меня Чернозуб заел всю. Вон какие там клыки, пополам бы раскусил, – Горицвета сопит.

– Да всех нас это и спасло, – говорю.

Поглядели мы друг на друга – и давай обниматься, и Фёргсварда с Октавием тоже обняли.

– Давайте придумаем, как быть. Надобно нам всех невестушек живых по терему собрать. Мертвых тоже очень жалко, да, боюсь, не утащим мы всех, и толку в этом нисколечко – с рассветом темна-навь их затянет. Я у Лахейла хитростью моей тайну выпрошу. А после разобьём лазейку Тёмнову – и свобода. Будто бы и можно такое сотворить… – закивали мне на то други. – Ну что, давай, Анисия, зеркальце, змея потревожим.

Высмотрели мы гадючьего слугу в отражении, а он сразу переполошился:

– Апять вы?! Шьто у вас там тэмно как гдэ нэ знаю?! Гаварил жэ – не глядитэ суда.

– Погоди, Лахейл, я тебе кой-чего покажу, – я уж тороплюсь. – Вот гляди на меня внимательней.

Заинтересовала змея, глаза сощурил (тоже через Тёмнову тьму видит), а я ему колечко Княжье кажу и тайну шепчу про то, чья я доченька. Только рот он распахнул с удивления, а я колечко змеиное хоп на палец! Чувствую – расточился наш договор, а меня ой как заблажило тут же! Это хорошо, что пишу уже после, а то тогда бы такого я понаписала, про глаза-то Лахейловы прекрасные, про кудри шёлковые, про улыбку солнечную, такое вот всё. Затрепетало сердечко моё, да и щеки бы зарделись, не будь на мне навьей тайны. Хмурится Лахейл, а я думаю, какой он пригожий да хороший. Уж надеюсь, верно я весь разговор припомнила.

– Привет, Лахейл, – говорю, а сама смущаюсь, глазки опускаю.

– Вот, – Горицвета меня оглядела с сумненьем, – цельная княжна тут есть да с колечком твоим. Хошь – доставай, а то где ещё такую сыщешь? Так Врана спасти нас хотела, что вот на всё готова.

А я думаю – как так Лахейлу врать, глупо да нехорошо, ну зашёл у меня ум за разум немножко, да и ляпну:

– Да ты не переживай, я колечко не сниму. Это ребятушки мои захотят снимать, я не дамся. Так что смело нам помочь можешь! То есть, если захочешь, конечно. Уж прости, болтаю, сама не пойму что.

Горицвета глядит, аж глаза разблестелись в темноте, а Лахейл нам:

– Змэи ви сами, дэвицы каварные какие, ну нэ могу, шьто делается. Вы шьто думаэте Лахейл с Тёмном ссоры хочэт?! Та мнэ проще плюнуть на это колечко тэперь.

Такого-то мы не ждали, а он всё расходится:

– Калдавской дагавор только эсли, шьтобы клялась ти жиною моэй стать. А то я сэйчас потрачусь, галавою рискну, и шьто мне?!

Я замерла вся, потом опять глазками в пол:

– Да уж не против я. И без всякого бы договора… Только мне учиться надо, марьке обещала ученицей её стать…

– Ма-а-аркэ! – Лахейл стонет. – Ну канэчно, марька дагавор мой в мгновэние ничэм сдэлает.

Надулась я, что не хочет Лахейл нас выручать, но слова не молвлю, хорошо, что Горицвета подхватила:

– Лахейлушка, ну, может, обменяемся чем? Нам-то и надо, что тайна одна, чтобы было в ней как слово «лазейка» писать. А то же получится, что совсем ни с чем ты останешься. Нас тут умучает Тёмн, а тебе с того никакой выгоды. Батюшка мой говорит, что лучше воробушек в кармане, чем в небе огневица.

– Тайна! Адна! – Лахейл руками в стороны, ну точно Горицвета, та тоже так делать любит. – А как жэ то, что лазэйке Лахэйл вас научил, Лахэйл рассказал, а ви мнэ в спину кусили вместо платы, воробушка мнэ в карман суётэ.

А Горицвета не сдаётся:

– Да хочешь, мы тебе хоть все тайны, что за год добудем, отдадим!

– Э-э, нэт, нэтушки, Горицвэта, я с вами большэ впрок нэ сговариваюсь.

– Лахейл, а не впрок если, если сейчас. Мы в нави тёмной, столько тут тайн, целая библиотека есть, – говорю. – Хочешь достанем для тебя на обмен, что нужно. Да и вообще, могу тут тебе прихватить тайн с горочкой, за просто так.

– Всё, силы нет моей, снимай кольцо! – Горицвета командует.

Я заклятьем хотела укрыться, да не успела, вмиг меня мужики скрутили, Фёргсвард рот мне зажал, я потом всё шерсть отплёвывала, а Октавий кольцо стянул. Сразу чувство это блаженное рассеялось, смогла я здраво мыслить.

Лахейл глаза закатывает.

– А ведь и вправду, Лахейл, – говорю, прислушиваюсь – нет к нему чувства любовного. – Давай уж, если вышло так, подсобим друг дружке. Не каждого в Тёмнову библиотеку допустят, а тайны там славные, чёрные да смертельные. Тёмн на пиру пока, никто нас не трожит, начитать успеем всякого.

– Там такое лежит – ох, душенька стынет, не у каждого кощея такое в копилочке. Они вон, кощеи да марьки эти, Тёмну как услужают, на пиру его веселят, чтобы дал глазочком одним глянуть! – Горицвета по-купечески расхваливает.

Вижу, залюбопытствовал-таки змей, решается. Говорит наконец:

– Ладно! Пять тайн, нэт, дэсять давай с чёрных книг, помэняю тогда на тайну с лазэйкой.

Переглянулись мы, вздохнули – а чего делать.

– По рукам, – говорю. – Ты там далеко от зеркальца или водицы не ходи, жди нас, всё принесём.

Сговорились на том, и пропал Лахейл.

– Уж простите, други, что-то здорово меня влюбило.

– Да не страшно, – Фёргсвард говорит. – И лучше так, не будешь нечисти женою. Мы тебя высвободили бы, но мало ли чего! Помочь мы как можем? Я читаю худо, копилочка дырявая, ничего не держится в голове.

– Давайте поделимся, Октавий со мною, в библиотеку пойдём за тайнами, а вы втроём невестушек поищите, надо их всех собрать в светлице наверху. Октавий и так мой страж, а ты, Фёргсвард, тоже местным притворись, мол, за невестами следишь. Только мечом не светите золотым. Тайну мёртвую с себя скинем, чтобы слуги нам кланялись и пускали, где можно. Нас, небось, ищут, ну так точно не здесь. Летка-то думает, мы из хором ушли, так что, ежели донесла, то решат, что мы в полях костяных или ещё где. Вас двоих в хоромах тоже искать не должны, от чего бы им удумать, что мы в нави остались. Так попробуем.

Согласились всё. Скинули мы с себя тайну мёртвую и сперва на кухню заглянули. Выпросили у стряпчих крови кувшин и ещё клетушку с огоньками.

– Ну ненасытные вы, – стряпчий смеётся.

Мы в ответ улыбаемся, мол, да-да, такие, и скорее к нашим. Напоили их кровью. Фёргсвард аж кувшин треснул, как на кровь кинулся, черепки облизал. Глядит на нас виновато:

– Жажда страшная, особенно когда побили.

Я стараюсь не думать, что людская кровь. По разуменью, она людям этим уж не пригодится, а нас и спасти может. Потом, думаю, Светлу за всех-то убиенных помолюсь, а для этого выйти с темна-нави надо.

Разошлись мы в разны стороны. Пир ещё шумел, будто Тёмн решил Первую до утра мучать. Мельком глянула я в двери, а она, бедняга, под потолком висит на цепи за лапу, а на столе марька та старая с кощеем отплясывает так, что кровь со стола в разны стороны хлещет, кувшины да блюда летят. Наведара не увидала, и батюшка пропал. А вот Тёмн в ответ глянул, и к месту меня взглядом этим пришибло – не колдовством, со страха простого. Улыбнулся, подмигнул.

Уж я припустила, что Октавий за мной еле поспевал. И с разбегу то, с оглядки, врезалась в кого-то. Гля – Князь Ворон.

– Вот ты где, я искал, – говорит и на Октавия взгляд удивлённый бросает. – Тёмн сказал, в Яме ты. Я хотел тебя после забрать.

Октавий поклонился молча.

– Княже… батюшка, можешь ли ты нас высвободить отсюда? – в Князя я волчьей хваткой вцепилась.

– Уже высвободил. Побудешь тут гостьей три дня и три ночи, а после Тёмн тебя отпустит. Обещал мне, что не тронет.

– Меня лишь? – спрашиваю, и радость-то быстро похолодела.

– И Октавия. Моих.

– А как же подруженьки мои и дружочек?.. – а потом думаю, что я, как дитятко балованное, тут же другое спрашиваю: – Не можешь ли ты мне тайну дать одну?

– Обещал я Тёмну, что не буду помогать, раньше освобождать, и нарушить слово не могу, иначе насовсем тебя заберёт. Это лучшее, что у него испросить смог. Велел он так, чтобы слёзы ты горькие по друзьям лила, а сердце твоё злобой полнилось. Не последние это слёзы будут, Врана. Ты – дочь князя нечистого и Тёмнова невеста.

Я стою, и правда слёзы подкатываются, но смахнула их тут же – негоже перед Князем девчонкою малой рыдать. Собралась, говорю:

– Поняла, батюшка. А ежели сама сбегу – уговор ваш не нарушу?

Внимательно на меня Князь глядит глазами чёрными бездонными, головой качает:

– Не нарушишь. Но совет отцовский послушай: добром то не выйдет. Где-нибудь, как-нибудь, да случится тебе горе.

– Спасибо, батюшка, за совет, а не могу я просто сесть да ждать.

– Понимаю, – и отговаривать больше не стал. – Делай, как хочешь, всё – учёба да знание. Я полечу, коли не выйдет у тебя, через три дня за тобой вернусь.

Я батюшке поклонилась, и расстались мы.

Октавий помялся, будто непривычно да неудобно ему, и спрашивает:

– Верно решила, госпожа? Сейчас ты вне опасностей, но вдруг Тёмна разозлишь?

– Ничего я его не разозлю, а то ещё и порадую, вон как мне глазищами моргал.

Октавий кивнул, и уж ничего не говорил по обычаю своему, ежели его не спрашивать.

Дошли мы до библиотеки, а там не пусто совсем, как до того было. Не сразу я их увидала в свету от душенек, но Октавий почуял, указал – ползают меж книг как многоножки дымные, из тумана алого, морды у них человечьи, искорёженные все, болью перекошенные. Хныкают, лапки их по корешкам скребут.

– Это что такое… – шепчу.

– Это черви книжные. Не бойся, не тронут, – мне такой же шёпот в ответ из угла.

Я подскочила, Октавий меч выхватил. Посветила клетушкой и высветила женщину, я её среди невест видала. Говор рувский у неё хороший, а по волосам да глазам видать, что анаитка. Кудри рыжие с чёрным да белым, а глаза, вроде, фиолетовые. Сама крепкая такая и постарше меня годков на десять. И юбок на ней немеряно, да с карманами, пышно так, как анаитки носят.

– Здравствуй, – кланяюсь. – Меня Врана зовут.

– Я – Лола, – улыбается. – Ты, верно, Князя Ворон дочь, раз при тебе страж-ворон? Видала Князя на пиру, с Тёмном за что-то говорил.

Я киваю.

– Эх, хорошо тебе с таким батюшкой, точно тебя выкупит. А мой батюшка, хоть и сам господарь, а не станет даже пробовать, колдуна сговорить иль ещё кого. И полюбовник мой пропал. Тёмнова невеста с повозки, не только кобылам легче, – посмеивается. – Ты не думай, я не змеючная. Чужому не завидую. Выкупит тебя если – да и славно.

– А ты чего тут одна делаешь, без света, в ночи? – спрашиваю.

– Не в кровати ж Тёмна-господаря ждать. Пусть поищет сперва. А тут тихо, хорошо, только черви и копошатся. А ты зачем прячешься? Неужто Тёмн сперва ночь с тобой избыть хочет?

Я похолодела вся от мысли-то, говорю:

– Почитать я хотела. Посижу тут с тобой? Ты уж не уходи, вдвоём веселее.

Сразу я так зашла, чтоб Лолу уже по терему не ловить.

– А давай и посидим. Со стражем твоим ещё спокойней будет.

Поставила я клетушку на стол, хотела книги брать, а черви извиваются, языки мне кажут, книги грызут, а отметин не оставляют. Полуплотные такие, как мороки.

– А что это за черви, знаешь, Лола? – спрашиваю.

– Духи нечистые. Думаю, родятся тут, если семечко лунное занесёт, среди книг. Каждая-то кровью людской напоена, а многие и написаны, – встает она, подходит и червя пальцем тычет, а он ничего, стонет только, за книги прячется. – Не тронут они невест, а вот если крадун проберётся, накинутся, вмиг из него всю кровь попьют.

Я поуспокоилась, пару книг достала, села читать, тайны искать. И полно тайн-то, да тяжёлые все такие, худо читаются, буквы божьи скачут бисями, не разобрать.

А Лола вдоль книг ходит, корешки гладит, на меня поглядывает.

– Чего пыхтишь, Врана?

Я поколебалась, но сказала всё ж:

– Да вот, тайны не идут. А мне надо десять штук собрать.

– Десять! – Лола ахнула. – Копилочку надорвёшь. Я вот четыре или пять могу за раз в голове держать, а остальное в памяти спит.

– С памяти-то и поднять можно, а вот с книги выудить силёнок не хватает.

– Давай подсоблю что ли, я уже насобирала немного, кое-какие буквы лучше тебя разберу. Если правда тебя отец выкупит, так не с пустой же копилочкой из темна-нави возвращаться.

И смеётся тихонько, ничего у меня взамен не просит, присела рядышком, давай пальцем в книге водить. С Лолой дело споро пошло, наудила я пару тайн для Лахейла, всё про то, как людей губить. Других-то тут и нет особо, а этот, думаю, и без тайн слуга гадючий, верно знает, как кого со свету сжить, так что не очень-то я людям этим наврежу.

Передохнуть взялись, а Лола и щебечет:

– Эх, говорили мне: тайны поменьше любопытствуй, а я всё лезла интересное глядеть. Ну вот теперь гляди – не хочу, хоть все глаза выгляди.

– А ты давно тут?

– Год с небольшим. Вообще я не ждала такого! Знания копила, как колдунье положено, да всё думала, что мало их у меня. А взяла тайну одну, да не сложную вовсе, с горельца, которого лютый порубил, и явился Тёмн ко мне. Последней каплей тайна та была.

– Часто тебе Тёмн шептал до того? – решила я расспросить, интересно стало, сколько тайн брать можно.

– Часто, очень. И подарки дарил. Руку под подушку суну – а там гребешок чёрный. Или полезу за травами, а там яблоки ледяные или пряник алый. А однажды кутёнок за мной увязался, мёртвый! Подскочил, бежит, хвостом виляет. А подарки, знаешь… не просто напугать. Взаправду дарит, от души, сказала бы, да не знаю, есть ли у него душа. Они все колдовские. Яблоко кусишь – и речи твои силой полнятся колдовской, а гребнем я с волка шерсти начесала, тронуть меня не смог. Кутёнок этот охранял, пока его упырь не перекусил. Подавился, кстати, да так, что спокойно я уйти смогла, пока он кости с горла вытаскивал.

– Ты яблоки прямо попробовала? – дивлюсь.

– А что, интересно стало. Не отравить же меня решил, зачем ему травить, если в любой момент забрать может.

Вообще, думаю, я бы тоже попробовала, только бы тайну сперва вызнала.

– Вот так и перестала я колдуньей знаткой в яви быть, – вздыхает. – В нави теперь знаткую. Не послушала жреца, говорил же мне, чтобы добра побольше творила, Тёмн таких не любит. А я помешалась на тайнах этих…

– Ох, Лола, это я легко понимаю, хоть не за тайны тут, а как раз за доброе дело…

Сели мы опять тайны доставать, а Лола и говорит вдруг:

– Жаль, не оставил Тёмн тут тайн, которые бы сбежать помогли, хоть сто лет читай.

Я подумала уж ей всё рассказать, но сначала решила тайн для Лахейла набрать.

– В тебе тоже лазейку открыл, что с нави не сбежать?

– Да во всех нас так сделал. А лазейки его крепкие, разве что другой перешибёшь или ещё чем непростым.

– Ой! – я аж подскочила. – Октавий, ты говорил, что колдовство рубить можешь! А мы-то и не попробовали!

Лола бровь вздёрнула, Октавия оглядывает:

– Вправду?

– Давай попробуем, – говорю, – и меч покажи, что на нём за тайна.

Октавий кивнул, меч кажет, а я читаю: «Меч, что колдовство режет»… Ох, жаль, что не «лазейки», а то бы и Лахейл нам не нужен был.

Поджали мы Октавия с двух сторон, достал он меч, вгляделся в нас:

– Какую рубить?

Мне немножечко и страшновато стало, а ну как не то разрежет. Указали мы Октавию на нужную тайну, замахнулся тот мечом – раз! Не разбил. Стал рубить, что есть мочи, только клинок свистит, да как по камню долбит – вроде и обкрошил одну буковку, а вроде она и без того с зарубиной была.

– Нет, – говорю. – Не выйдет так, часами рубить нужно, а то и днями!

– Да ты что, чудо же! – Лола глаза распахивает. – Пусть хоть сто дней долбит, а ведь сможет срезать. Освободит!

Решила я всё ж сказать:

– Лола, я бежать хочу сегодня. Со всеми с нами, с живыми невестами. Для того и тайны собираю. Надо мне их десять, тогда мне тайну дадут, что лазейку разбить сможет Тёмнову, а после в Левоморье я нас вытащу. Други мои невест остальных собирают, а я пока вот, тайны.

Октавий, гляжу, уж встал так, чтобы Лоле рот быстро закрыть да покрутить её, ежели заартачится, без слов сообразил. А Лола глазами на меня хлопает и не веря так:

– Правда? Есть надежда?

– Есть, – говорю, что есть пламени во мне. – Меня отец забрал бы, но как мне дальше жить, ежели невестушки да други мои тут замучены будут? Попытаться надо, Тёмн, говорят, смекливых любит, а коли выбралась – сразу назад не тянет.

– Давай я тебе тайн насыплю, отсюда же они! – Лола меня за руки хвать, трясёт.

Я обрадовалась, а тут мёртвая невеста к нам в библиотеку заглянула, говорит:

– Невеста Горицвета велела Вране передать: все котята в корзинке, только одного нет, и козы, найти не можем. Так и сказала.

Мы на наву поглядели дурнями, видать, так что она плечами пожала и ушла.

– Всех невест собрали уж, – шепчу. – Только… без Хильд?

– Да и чорт бы с нею… – Лола злится, но тут же обмякла: – Нет, такого даже врагу не желают. Найдём её сейчас.

Забились мы в уголочек, Октавия на страже поставили, а я к Лахейлу поглядела через чернильницу.

– Ну, змей, записывай, начитаю тебе, – тут же говорю, и стала тайны шептать.

Много это времени взяло, так как каждую буковку передать надо, а буковки же меняются, вот и сидишь: «азъ» да рожки вправо, а хвостик убери, нет его сейчас в слове, «бър» только точка сверху, «ух» собачкой перевёрнутой… Как тайну Лахейл запишет, так тут же она с моей копилочки пропадает. Неведомо, как пишется верно теперь, мир буковки изменил, снова надо искать да читывать сызнова. Не знаю, для чего так Тёмн со Светлом придумали, может, затем, чтобы каждый колдун Стоумом не становился, все тайны не ведал, а то уже и богам подвинуться придётся от такого. Надо мне, думаю, у Котяны поспрошать про всё это пристрастнее.

Потом Лола тайны говорить принялась, так и наскребли мы десяточку. Лахейл нос поджимает, а всё ж вижу – доволен:

– Харашо, Врана, ти тожи пиши.

Наговорил мне тайну, я её скорее в копилочку утолкла, тяжеловатая, но не очень: «Кувшин колдовской, в котором можно лазейку хранить» писано.

– Спасибо, Лахейл! Не злись на нас сильно, видишь, за жизнь боремся.

– Ой та латна, нэ злюсь, я бы сам такое шьто выдумал, – рукой машет. Ну сомлел с тайн Тёмновых, с горочкой мы ему долги отплатили.

Распрощались с Лахейлом да побежали скорее с библиотеки, а по дороге стали слуг расспрашивать, не видали ли они Хильд. Указала нам нава, что на пиру она. От того-то, небось, Горицвета её и не сыскала.

Лола губу кусает:

– На пиру… А вернётся когда, это неясно.

– Надо её достать, совсем плохо будет, если все уйдём, а она тут одна останется. Этак мы Тёмна очень-то порадуем.

– Да, не хотелось бы, и так счастливый больно. Выманить бы её, да чтобы Тёмн пустил…

– Есть у меня мысля… Эй, мил волк! – стража кликаю.

– Чего тебе… – на меня глянул, а я кольцом отцовым свечу, – …княжна?

– Будь сердешен, подсоби! Нужна мне тайна оборотничая, разреши взять? Хочу недружницу мою козою обратить, а вместо неё любимой невестой стать. Уж тогда и за тебя словечко молвлю, может, работку попроще да поприятней выпрошу. Чего скажешь?

Не знаю, поверил мне, или струхнул волчок, так как втроём мы его в углу зажали, а Октавий сам чуть ли не с волка ростом, и лицо такое, будто шуточки шутить не любит. Разрешил тайну взять.

– Тебе зачем? – Лола спрашивает.

– Да копилочка пуста почти, а Хильд в прошлый раз нас кошками сделала. Огражусь от такого лазейкой.

– А, поняла! Ну, хорошо. А с нею что делать потом?

– Нужно мне силушки колдовской, да побольше. Нет ли у тебя подарочков Тёмновых ещё?

– А и есть! – Лола говорит да достаёт с юбок леденец петушком. Внутри у него будто бы червь. – Это не у меня в юбках налипло, это было так.

Ну а чего, я уж хоть с червём, хоть с крысою мёртвой готова что съесть, только бы не слабже Хильд быть.

– Давай я тебе ещё колдовства одолжу? – Лола говорит.

– А можно так? – уж я навострилась.

– Можно! Меня колдун, полюбовник мой научил, – огляделась Лола, пропустила слуг мимо, да зашептала по-анаитски.

Я толком не поняла, что-то про душу, сердце и колдовство. Но подумала, потом расспрошу. Чувствую, душенька силой наливается, а от леденца заклятия на губах пляшут, так и просится что-то наколдовать.

– Пойду. Если всё дурно обернётся со мною, ты тайны держи. Соберётесь в круг да сделайте «нельзя здесь лазейки», разобъёт это Тёмново колдовство, а вы тут же «можно здесь в Левоморье». Только клянись, Лола, что сделаешь!

– Да клянусь, боже, клянусь, конечно!

Отдала я ей тайны, себе только тайну оборотня оставила.

– Я с тобой, госпожа, – Октавий говорит.

Кивнула я, да разбежались с Лолою. Заопасалась без клятвы тайны эти давать, уж я Лолу недолго совсем знаю, в душу ей не глядела. Вот и думаю, что грешно людям не верить, а дело такое, что ошибёшься – и крах. И получается, что ради добрых дел всё я Тёмну угодные вещи творю, как неверие вот. Пойди пойми, как правильно жить.

Пошли мы с Октавием к пиршественному залу, а там слуги блюда носят, кровь рекою – снова пьют да едят. Гостей-то в сон не морит, так они тут, может, и днями пиршествовать будут. Первая всё над столом висит, не ярится, а взгляд такой, что любого в столп ледяной вморозит. И Хильд правда тут, рядом с Тёмном сидит, гостям улыбается, а счастья в улыбке этой не на медьку.

Дождалась я, пока гости хохотать перестали (кощей какую-то байку сказывал, не всё услыхала, только поняла, что все померли, а из их кожи он страниц наделал) и шагнула к ним. Спину гну:

– Гости милые и ты, наречённый мой, разрешите к вам присесть.

Уставились на меня, как лютый на кикимору. А Тёмн скалится:

– Задумала что-то, княжна воронья? Ну садись, сказывай.

Присела я, а Октавий за спиной моей стал, так что сановито гляделось. Говорю:

– Прости, наречённый мой, что вела себя неподобающе. Я ведь княжна всё же. Не след мне батюшку позорить, а, значит, нужно суть свою принять. Княжна я нечистая и частенько в доме твоём бывать стану, может, по батюшкиным делам, а когда и по своим, – с намёком так на то, что марькой буду. – И, коль я княжна, плохо, что обиду мне безнаказно чинят, пусть и невеста это твоя любимая.

И в Хильд пальцем обличающе тычу. Та разулыбалась змеёю, на Тёмна глядит, говорит:

– Виновна я в том, что колдунья умелей и знатче княжны?

– То Тёмн тебе силу дал, и две у тебя помощницы было, – возражаю. – А если бы вот сейчас мы один на один сошлись, так я бы тебя поборола. Хочу тебя зверем обратить и по терему гонять, ножом тыкать!

Как и думалось мне, загудели гости довольно, новое им развлечение, а Тёмн бороду огладил, говорит:

– Так сразитесь, чего же нет?

Хильд, вижу, напугалась. Очень мне хотелось мигнуть ей, как-то знак подать, но нельзя, надо, чтобы взаправду нелюбовь моя гляделась. Хоть на Хильд я разозлённая была, но уж после того, как насмотрелась да наслушалась о житие невестином, злоба моя вся и расточилась.

Гости развеселились, стали колдовством блюда да кувшины в нечисть мелкую обращать, а она вся разбежалась, очистили нам стол. Я тут же на него забралась, говорю:

– Зову тебя, Хильд, невеста Тёмнова, на сраженье колдовское. Кто первый зверем станет, тот и проиграл, и будет победитель со зверем творить, что вздумает!

Тёмн кивает:

– Будет так. Иди, Хильд.

Помог ей подняться, а она ой не рада, подумала, что правда я злопамятная такая. Гремит Тёмн:

– Начинайте!

Под вой нечистый да хохот гостей тут же Хильд заклятие стала читать: «Как по силе Тёмновой да с его веления, как сухоцветом курган, шерстью пусть покроется, вместо рученек белых – лапы, вместо ноженек – лапы, да головушка кошачья, да хвостом пометёт, накрепко кошкою сбудется». А я посреди заговора-то этого успела лазейку на себя накинуть, кричу:

– Не могу я обращаться!

Не знала, выйдет ли хорошо, всё же слово «оборотень» у меня было, но хватило букв божьих, чтоб мир то правдою посчитал. Ударило в меня заклятие оборотное и разбилось тут же, а Хильд волком зарычала, поняла, что проиграла уже. Засверкала глазами, иное заклятие читать начала, жуткое такое, у меня волос по телу поднялся, как на холоде. Думаю, из книг тех чёрных, кровью писаных, оно, так как началось: «В чёрном тереме сидит девица, без глазонек, без рученек…» Так я лазейкой своей загордилась, что миг-то упустила, чую, Хильд вперёд успеет дочитать, чего бы я там не начала в ответ, длинно не успею. Ну и придумала:

– Молчи! – кричу, от души так со всей силою, как Хлад говорил. Как лютая сколдовала, одним словом, большего-то мне не нужно было.

И вышло! Замолкла Хильд, на миг лишь, так опешила, что не сразу заклятие читать заново начала, а я уж своё выплетаю: «Сидит курочка, мила птичка, не летает, не порхает, только квохчет, зерна молит, гляжу на курочку, очи синие да холодные, очи девичьи, очи Хильдовы!»

Заклятие вьётся, силы в нём – с двух колдуний и петушка, и так в Хильд ударило, что мигом та из платья выпала, пером покрылась. Я нож хватаю, трясу им:

– Я теперь побегаю за тобою, Хильд!

– Славно, – кощей хохочет. – Помогу тебе, невеста! А ну, где мой пёс?

Ой меня морозом-то жгучим пробило, как подумала, что кощеев пёс со мною побежит, а тут ещё и марька красивая добавляет:

– Тогда и я охотника пошлю…

Ничего сказать я не успела, заскрипели цепи над головой, и рванулась с них Первая прямо на кощея! Точила цепи-то всё время, пока висела, когтями что ли, или колдовством… Голову кощееву сцапнула клыками, маску железную сорвала, а под нею череп гнилой. Стала Первая беситься, марьки повскакивали и Тёмн, а я уж ждать, что будет, не решилась. Хвать курицу и бегом с пира нечистого.

Пролетели мы коридорами да лестницей будто на крыльях вороньих, а за нами – вой да сумятица, слуги забегали. Клетушку с душами я и забыла, да Октавий меня за руку схватил, утянул, а потом и вовсе на руки подхватил. Так и неслись, я на Октавии, на мне курица.

В светёлку влетели, а там невестушки нас ждут, кто так, а кого, смотрю, связать пришлось, и нав отослали.

– Вранушка! – Горицвета ко мне, а я кричу:

– Все здесь, Лола, давай!

Лола под ноги нам лазейку бахнула, и зазмеилась надпись божьми буквами: «Нельзя здесь лазейку». Тут же, чувствую, гнёт Тёмнов с меня упал, и моя лазейка поломалась, а Лола уж эту закрывает, чтобы не мешала, и новую поверх: «Можно здесь в Левоморье» – и скок в неё! Не пришлось невестушек уговаривать, тут же они следом попрыгали, Фёргсвард связанных подхватил в каждую руку – и туда же, и Горицвета с Анисией за ним. Последние мы с Октавием шагнули, а у меня мысль только одна: «Получилось!»

Вышли посреди леса Котяниного. Ночь тихая, теплая, луна надъеденная деревья серебром красит. Ох как задышалось легко! Сорвала я заклятие с Хильд, та на колени упала, в чём мать родила сидит, да не стесняется, а во все глаза по сторонам смотрит и глухо говорит, пересохла вся:

– У кого слово «навсегда» есть, «вечно»?

Невесты переглянулись, головушками мотают – слова такие на дороге не валяются.

– Тогда хоть «спрятать», «скрыться», быстро давайте! – Хильд вскочила.

Нашлось у невестушки одной слово такое, да пока она Хильд тайну шептала, другой шёпот на нас накатил волною, меж деревьев растёкся, холодный и недобрый, и поползли все Тёмновы лазейки прочь от нас. А во тьме огоньки голубые загорелись в царском венце. Свет лунный обратно по деревьям пополз да в неё и втянулся, темно стало почти как в царстве подземном, и шорохи все, все песни лесные утихли. Тенью чернее тьмы Тёмн над нами поднялся, глаза его светятся:

– Славно. Обманули, невесты. Ловко придумали.

Я ком-то в горле протолкнула, говорю:

– Вот видишь, батюшка Тёмн, какие мы умелые. Могли бы колдовство сызновать, а это дело всё больше не Светлово, как я погляжу. Не сиди мы в тереме, сколько бы ещё дурного наделали, если не по желанию, так по случаю…

Невесты все замерли, еле дышат. И что-то крепко я решила, что отпустит нас Тёмн, так разошлась:

– Я слыхала, любишь ты повеселиться, батюшка Тёмн, ну вот мы веселье и устроили. А походим ещё по свету – вдважды тайн сознаем, горюшка соберём да посеем. И нам воздуха ещё дыхнуть, и тебе интерес будет, славно же как!

– Всё верно, Врана, говоришь, – слова его под кожу лезут, душу щупают. – Ты меня повеселила, порадовала смекалкой. Бери, зачем приходила, пусть так… Только одно ты не посчитала. Не над весельем я царь, над горечью и слезами людскими.

И засмеялся Тёмн, от смеха его душа у меня чуть не потухла. Глядь – а нет никого из невестушек, только Горицвета и Анисия обнимаются, а Фёргсвард и Октавий глазами лупают, пропустили мгновенье, как они пропали. Даже клетушек с душами невестиными не осталось.

– Я любую свою невесту когда хочу забираю, – склонился надо мной, глаза его против моих, пальцем подбородок мой поднял, чтоб на него глядела, уж не знаю, как не померла на месте. – За тобой приду, но обожду, пока сердце твоё чернее ночи от досады на Светла сделается, от боли и бессилия перед злом, от того, что с радостью люди дары мои берут… А потом в жёны тебя возьму. Славно венец царский на головушку твою ляжет.

Зарычал Фёргсвард, а Октавий меч тянет, но от смеха Тёмнового ледяного застыли мы все.

– Приду… – шепотом меня кутает, а Тёмна след простыл.

Серебро лунное вновь по травам расплескалось, закричал в лесу леший, заухал, обыденная ночь настала, словно и не бывало ничего, словно не с темна-нави мы поднялись.

Анисия рухнула, зарыдала от ужаса, Горицвета её обнимает, а сама слёзы трёт, смахивает их прочь. А меня как громом оглушило. Как упырь меня снутри выел, как червь душу погрыз, как волк в горло впился. Понимаю – держит меня Октавий, а не ноги собственные. Из всего, что сказать могла, глупость и выбрала:

– Надо к Котяне…

– Да к чорту твою Котяну клятую! – Горицвета всхлипывает. – Как же так? Как так, почему не пустил, она же говорила, что пустит! Всё наврала специально, чтобы больнее нам было, и не помогла, бросила нас, а помочь обещала, лазейками укрыть!

У меня разуменье отщемило напрочь.

– Она же говорила, никого не брать…

Горицвета волком взвыла, Анисию вздёрнула да за собой её потянула, слова не говоря. Фёргсвард уши прижал, не знает, чего делать, а я в руках Октавиевых обмякла, смотрю, как Горицвета в лес ночной уходит, а меня следом не зовёт.

А я думаю: правду говорила Котяна и батюшка мой, что себя лишь спасать надо, что добром такое дело не обернётся. Может Тёмн любую невесту в любой миг забрать, а не делает того, лишь чтобы горести множить, надежду давать да отнимать, вот чего ему в радость. Зло он, как есть, вечное, нельзя его сбороть, только бороться можно…

Горицвету мы, конечно, нагнали, как дышать я толком смогла и ногами шевелить.