Сижу я теперь у Котяны в избушке, пишу это всё про навь тёмную, ничего мне не грозит и друзья мои живы да целы, а покоя нет, хоть для нас всё чудом разрешилось. Могла бы сейчас не свою книгу писать, а Тёмновы переписывать в обнимку с червями алыми, пережить, что Анисия пережила и всех потерять. А мне мало того, что есть. Как смириться с Уложением таким? Покуда глазами своими царство подземное не свидела и не думала даже об этом, а думала: ну злой Тёмн, ну заберёт, со всеми же невестами его так, а сколько у меня времени ещё – о-о-о, накумекаю, как быть. А теперь, если не пишу вот, не учусь, всё про невестушек думаю. Так до безумья недалече…

Ну да к сказу.

Нагнали мы Горицвету через три лучинки, они с Анисией заблудились маненько, но Фёргсвард быстро их вынюхал. Стоим, друг на друга глядим, Горицвета уж подостыла и слёзы уняла, а Анисия еле на ногах стоит, глаза краснючие, чуть не как у Октавия.

– Ты прости меня, Горицвета… я думала, получится всё.

Горицвета пыхтит, ну, думаю, пошлёт меня сейчас куда подальше, а она:

– Ты-то и не виновата, а кое-что и получилось, Анисию выручили. Вранушка, а, может, ну её, Котяну? Вообще пропала она вот, мы в лесу уже, а она не мякнет, вдруг сгинула, Тёмн понял, наказал? Может и не придётся тебе у неё учиться.

– Всё равно надо глянуть, что приключилось, точно чтобы знать. Если нет её больше, ну и ладно, найду другого учителя. А если есть она – так надо с неё стребовать за то, что не помогла.

Горицвета вздыхает – нет у ней сил больше, вижу, кивнула.

Пошли мы по лесу, не противясь, чтобы к избе нас вывело, да заблудились! Глядим, нет колдовства Котяниного, стёрлось всё. Ясно, что неспроста. Стал Фёргсвард нюхать и кровь унюхал. Пошли на запах, так ровно к той полянке в шиповных кустах выбрели, где изба Котянина была. Была да сплыла!

Полянка изрытая вся, кусты гнилью пожрало, на земле кровь, да много так, что Фёргсвард носом заводил, а Октавий нахмурился, зубы стиснул. Где изба стояла, там яйцо большущее битое лежит, чёрное у него нутро склизкое.

– И Хорошу упёрла, конечно, – Горицвета будто такого и ждала.

Стали мы по полянке лазить, тайны смотреть. Уж на прошлые странички глядеть я и не предлагала, только шёпотов Тёмновых не хватало. Яйцо оказалось «Яйцом избушки на выпьих лапках», а кровь «Кровью лютых охотников» с полуименами их.

– Батюшки, неужто те лютые пришли? – охаю.

– И не одни, – Фёргсвард щурится, всё нюхает. Человеком так и не обратился, а меч обёрнутый в лапе держит. – Не только лютыми пахнет, колдунами ещё, и будто бы лазейки тут открывали, но я такое хуже чую. Боюсь я, Врана, что прищемили Котяну. Как-то нашли по нашему следу, колдунов ещё позвали, и пришлось ей сбегать, вон, с избою прямо.

Сели мы растеряно на полянке хоть дух перевести, Октавий с Фёргсвардом пошли по лесу поглядеть, может, осталось что ещё от Котяны. Анисия успокоилась, огляделась, будто только всё вокруг увидела, и говорит:

– Выбрались…

А мы вздыхаем.

– Нельзя домой! – вдруг она так в Горицвету вцепилась, что обе мы подскочили с испугу. – Надо спрятаться!

– Анисия, ну чего ты, – Горицвета её успокаивает. – Дома и спрячемся, мой отец нам стражу наймёт. А как родичи твои рады будут!

– Не-е-ет, – Анисия тянет, а глаза с безуминкой, – они меня убьют, если узнают, что вернулась.

– Родичи? Да ты что, нет, конечно, Светл с тобой!

Та головой трясёт:

– Не родичи. Учительница и анаит красноглазый. Мне нельзя в Рийну. И тебе нельзя. Они теперь всех убьют, кто со мною, я их тайну узнала. Поэтому Тёмна позвала, чтобы не убили. Его-то они испугались, мигом пропали. А я не сговорилась с ним… Придётся его снова звать!

– Анисия, – я поближе подсела, взяли мы с Горицветой каждая руку её, – ты не бойся, не придётся. Вот тебе Светлово солнышко – не придётся. Расскажи, что случилось.

– А я подслушала. Базилису и того анаита. Я случайно, а они узнали, так я охнула! Ха, дурочка, охнула. Сразу Базилиса мне сказала: прости, родненькая, погублю тебя, жалко, что ты услышала это. А анаит ко мне шагнул, глаза огнями горят. Я и позвала Тёмна, думала, всё равно умру. Лучше бы умерла. Была бы навой-невестой, просто бы служанкой.

Переглянулись мы с Горицветой, та плечами жмёт, сама не понимает.

– Анисия, а что за тайна? Ты расскажи, а мы придумаем, как быть, – я мягко так.

Анисия на нас взгляд вскинула дикий, улыбнулась:

– Знают они, как Светла погубить!

Мы хмуримся, кривда какая-то, а Анисия дальше:

– Я Тёмну не рассказала, нет! Сохранила тайну. И вам не расскажу.

– Хорошо, Анисия, не говори. И в Рийну не пойдём, – я ещё мягче, на Горицвету гляжу: – А куда бы нам, вправду, пойти?

– К Добронраве, может? Она хорошая такая, точно приветит.

– Да в том-то и дело, что хорошая. А ну как беду ей принесём?

– И правда… – Горицвета растерянная.

Надумать ещё чего не успели, слышим голос:

– Золянку мне в печь! А чего вы, девки, вернулись уже?

Глядим, из лужи Котяна смотрит.

– У-у-у, злодательница! – Горицвета вскочила.

– Так, не волкуйте тут! Выбрались, ну и умницы. Я вас тащить хотела, а вы вон.

– Хотела, ну да!

– Дай по жопе подруженьке своей, пока я не дотянулась, с марькой, етитушки, говорит!

Горицвета поумерилась, на Анисию глянув, только руки в боки упёрла.

– Котяна, что случилось? Мы на полянке твоей, тут яйцо и кровь лютых. На тебя цех напал?

– Напал, с колдунами и невестой Светловой, как озверели. Не надо было им лютого возвращать. Я тут огородилась, отражения все расколола, а то по ним искали меня, перебила их там сколько-то, а остальные отвязались. Но и мне пришлось упрятаться. Так что давай, Врана, ко мне. Остальных не приглашаю, ворона только, он-то, небось, не отлипнет.

– Подожди, Котяна! А куда же девицам деваться? Им домой нельзя… сама понимаешь, кто вернувшейся невесте рад будет?

Про тайну Анисину я умолчала на всякий случай.

– Будто бы моя печаль!

– А вообще ты должна нам. Помочь обещала, но не помогла. Помогай как-то, чтобы по чести было! – хотела добавить «а то в ученицы не пойду», но прикусила язык, чтоб не злить её. Да и хотелось мне всё ещё в ученицы, вопросов у меня только больше стало и решительность какая-то нашла перед Тёмном не отступить, не упрятаться в Светловом храме и молиться, чтоб душа не очернела, а колдовство не бросать и в благо его людям творить.

– Ладно, есть тут правда. Давайте я вам вещички верну, золотишка ещё насыплю сверху и подарочек. А девки пусть идут на Невестину гору, она прямо посерёдке меж Угольским, Пристепским и Останским княжествами, на границе прямо. Там живёт Тёмнова невеста Всеведа, она других невест укрывает и учит. Скажите, что от меня.

Личико моё, должно, так растянулось, что расхохоталась Котяна.

– Получается, есть на свете невеста Тёмнова, что других учит и укрывает? – аж переспрашиваю.

– Есть, есть, знакомица она моя. Ну чего тебя так передырило, я всё равно большему научу. Она-то так учит, чтобы Тёмну неинтересно было, а у меня огородок нет.

Я только головой качаю, всё равно не было бы так, что марька меня в лобик поцелует да с радостью укажет, где учительницу искать.

– Ну всё, некогда болтать. Есть тайна с моим именем? Нет? Записывай, говорю… И давай ко мне прыгай.

Я пока тайну запоминала, лазейка открылась, и вылетают с неё Горицветины вещички, кошель тяжелый и блюдо колдовское серебряное.

– Это тебе, Горицвета, для переговоров лёгких. Все, хватит с вас, закрыла долг. Лошадь твоя в лес убёгла, тебе новую сделать?

– Не надо, – Горицвета быстро, видать, представила, что там за лошадь будет.

– Котяна, кинь какую-нибудь ещё одёжку Фёргсварду, а то он в шкуре, – прошу, а у неё и правда нашлась, я лишь понадеялась, что не от убиенных. – Спасибо! Слушай, я сперва к избе одной заскочу, она тут, в Левоморье. Это по семейным моим делишкам. А потом к тебе сразу.

– Смотри, не попади ещё в защель какую по дороге, – легко-то так Котяна согласилась. – Ну всё.

И пропала.

Октавий вернулся, чудом Хорошу нашёл и привёл. Та напуганная, на месте пляшет, как её нечисть лесная не заела – не знаю. Разбежалась разве вся от битвы марьки и лютых. Горицвета лошадку заобнимала, загладила, успокоила колдовством. Фёргсварда дождались, я им рассказала, что мне к Котяне надобно, а девицам – на Невестину гору.

– Расходимся, получается. Эх! Ну да я вас, девицы, провожу до горы. Всё равно мне теперь делать что – не ясно. Охотиться, вернее всего, дальше стану, только не как цеховой уже, как бродячий лютый. Можно хоть к тебе в гости будет, Врана?

– Конечно! Если не в избу Котянину, так я у неё отпрошусь. Давайте все вещицами важными обменяемся, чтобы в любое-то время тайну с полуименем иметь, чтобы и говорить меж собой могли, а чуть беда – я к вам тут же скакну лазейкой. Ой, а не надо и вещицами, давайте прядь волос у каждого возьмём, так тоже хорошо будет.

Обменялись мы прядями, а с Фёргсварда немного шерсти начесали. Сейчас я уж волосы все в мешочки упрятала, с собою ношу.

– Как-то мы вот так, – Горицвета руками разводит. – Вранушка, ты ведь к нам на гору зайдёшь как-нибудь?

– Зайду, конечно, и частенько буду в отражении вас выглядывать, и получится будто бы мы и не расстанемся вовсе.

Смотрю на Горицвету, а из неё будто все силы навь выпила и Котяной ещё сверху прихлопнуло, не знает, как прощаться со мной да надолго ли.

Пока девицы Хорошу грузили, Фёргсвард перевернулся в человека и стали мы с ним кровь всю на поляне поджигать. В каждую лужицу бересту горящую кинула с заговором, а он огнём этим пыхнул. Чтобы нечистых духов каких не родилось.

Про то, что Анисия сказала, так и не перемолвились, как-то не получилось и не при ней же. Оставила я это на потом, хоть мысль в голове и покатала колобком. Анисия в темна-нави немало пробыла, могла и забыть, что сталось. Может и напала на неё учительница, мало ли, или верно волк какой, а она с перепугу большого Тёмна позвала, а потом сказ этот про тайну невзначай и выдумала, чтобы горе пережить, мол, не за просто так страдаю… Не верится мне, что можно бога убить, разве только мир менять. Конечно, говорила Котяна про тот заговор. Надо у неё выспросить осторожненько.

Вышли мы к дороге, Горицвета говорит:

– Надо же помочь тебе избу поглядеть, давай заскочим!

– Да чего там глядеть, одна управлюсь, потом расскажу, чего наглядела, – обняла я Горицвету и шепчу ей: – Я прошлые страницы смотреть буду, а это его силою. Не хочу, чтобы худо вам вышло, да и Анисия, смотри, точно таких-то колдунств не захочет.

– Может и ты не станешь? – в ответ мне шепчет, крепко меня так сжимает, что воздух вон.

– Хочу знать, что там такое, пока учением с головою не занялась. А он не заберёт меня, сама слышала.

Горицвета всхлипнула, расцеловала меня да отпустила, кивнула, как благословляя.

Прощались мы недолго, пообнимались все, Фёргсвард с Октавием руки пожали, и в путь отправились в разны стороны.

Октавий в ворона обратился, так что спокойно я в деревнях на ночь оставалась, кое-где даже помогла по обыкновению своему с мелочью нечистой. Теперь уж даже не надо мне Тёмном стращать, чуть что – кольцо Князя кажешь, и шипит нечисть, ворчит, но прочь убирается. Дорожницу по пути повстречали в сумерках, у меня так сердце ёкнуло – волосы у неё совсем как у Лолы. Идёт в сером платьишке босая, песенку мурлычет, а обернулась – лицо не то, хоть и анаитское. Глаза огроменные, совиные, красным бликуют. Затанцевала она ко мне, а я даже Октавия не кликнула, сказала:

– Ступай тем путём, каким мы не идём.

Зашипела нежить, но против правила божьего извернуться не смогла, пришлось ей в другую сторону пойти. Крикнула обиженно:

– Ну ты ёнда!

Сколько, думаю, правил мы растеряли, ведь на каждую нечисть такое спасение быть должно. Ежели ты не колдун – так только такими правилами защититься и можно, гвоздь золотой не у каждого в кармане лежит. Да и чего ты гвоздём, вон, против волка сделаешь, ежели сам не лютый. Неужели, думаю, никто не собрал правила эти да не записал, неужто только в Уложении они и в сказах народных. Подумала я, в общем, делом этим заняться, надо будет под такое отдельную книгу завести.

По пути в знакомые места попала, море почуяла – там вот Грай, смотрю, и деревенька моя.

– Октавий, – кричу в небо. – Свернём на чуточку? Погляжу, как там Холу, кошечкам моим и курочкам живётся.

На избу свою старую глянуть интересно было, но больший интерес меня взял с того, чтобы посмотреть, как меня Князь к порогу привёл. Что сказал бабке моей Миле?

Ворон каркнул, и свернули мы с дороги, пошли лесною тропой. Вокруг чуть ли не каждая берёзка знакомая, весь лес я малая исходила. Вон там болотце есть, а там стоит избушка охотницкая, а там лисички росли непомерно, ковром просто. Стало мне чуточку потеплее от воспоминаний.

В деревушку зашла, только воротца переступила – лает пёс, Хол мой. Люди повыглядывали, признали, руками замахали, прибежали выяснять, что да как, где была, чего видела, не хочу ли колдуньей поселиться, а то старый пропал куда-то, изба пустая. Лада прибежала, обняла меня, на пироги позвала – и не тревожится вовсе, что я в дом родной вернулась.

– Я кое-чего гляну у избы, колдовство кое-какое заберу, и дальше в путь, – говорю.

Усадили меня на пороге, молока принесли парного и пирогов с квашенной капустой да репой. Кошечки мои, все живы-здоровы, об ноги трутся, Хол руки мне облизал (не знаю, по любви или за пироги больше). Умолили меня на ночь остаться.

Порассказывала я деревенским, чего видала, но не про навь тёмную, конечно, а про земли другие, про Степь, про нечисть разную. Парочку сказов прочла, которые человеку незнаткому попонятней.

А в темноте, с расчётом, что по домам люди будут, огнём защищённые, стала былое глядеть.

– Шуршите, страницы, от послесказки к присказке, от дня насущного к дню бывшему, от девицы к ребеночку, от Враны на выданье к Вране на любование, покажите, страницы, как явилась сюда воронёнком не вороною!

Потускнело всё вокруг меня, заморочилось, затуманилось, и стали дни задом наперёд лететь, страницы переворачиваться пред моим взором. Ни зеркальца, ни лужицы не понадобилось, прямо вокруг меня события встают. А Тёмн смеётся в голове: «Недолго ты без меня…»

Увидала я закат тёплый, порог светлый, яблоню старую, от которой лишь пень сейчас стоит, двух кошечек, которые давно померли, и Хола кутёнком. А на пороге бабка с дедом, лица попуганные, но смирные, и стоит пред ними женщина высокая в синем платье, серебром шитом, в волосах ленты с бубенчиками вплетены, на меня похожа, только глаза голубые да усталые такие, моря горечи видавшие. А меня за ручку держит, малую совсем. Сундук тут же большой, что у нас стоял, биси его на землю опускают, рожи корчат.

– Берегите её, пока не вернусь. Не вернусь – дальше берегите, – шелестит женщина, тихо, как ветерком по листьям. – Не чините заслонов, пусть как хочет, живёт. Княжий долг твой, Мила, на себя беру за то, и лунек вам оставляю, до смерти хватит.

Ручку мою от своей отъяла, глянула сверху вниз, и пошла прочь, биси за ней увились. А я стою, гляжу как зачарованная, а верно так и было! Околдовала, чтобы не плакала. Мила меня подхватила, к груди прижала…

Стряхнулось видение, снова я в ночи оказалась. Что-то, думаю, странное. И правда, полезла в книгу глядеть, в сказ про Князя Ворон, а там писано, что говорил он, будто сам меня привёл. То ли я неверно записала, то ли скрыл ради чего-то, а ради чего – нет у меня мыслей.

Наутро, хоть и уговаривали меня деревней всей, а не осталась, дальше пошла. Только прежде про колдуна расспросила. Рассказали мне, что вот год этот его и не появилось, а избу уж лютые облазили, добро колдовское унесли. У меня опять про заговорщиков мысли, что колдунов убивают. Даже как-то неприятно стало, захотелось к Котяне скакануть поскорее, но поглядеть, как с Иринеей я жила, переинтересило всё ж.

Долго ли, а добрались мы с Октавием до места того, где жила я раньше. Гляжу на болото, предо мною расплескавшееся, на берёзки-косточки да спрашиваю:

– Тут ли, не сумневаешься?

– Тут! – Октавий каркает. – Глубже. Вон. Крыша!

Пригляделась я до ряби, и правда – крыша съехавшая, избу всю болото обсосало, вокруг тишь тишайшая. Не к месту про Князя Омутов вспомнила. Ну ежели сейчас выйдет кто меня спасать от нечисти болотной, я ему в очи плюну и к Котяне упрыгаю, не нужно мне Наведара второго.

Октавий воем обернулся, повёл меня по кочкам. Сам в одном месте по колено плюхнулся, а мне и подол не обмочило, так он бережно. Стали у избы. Вся-то она погнила да развалилась, осоки на полу колосятся. Кикиморы гнездо устроили, повыглядывали носами-сучками любопытными, запищали передо мною, закрутились, лапками молят, как кошки молока.

– Ты, Октавий, пригляди, нежеланная я гостья на болотах.

Кивнул Октавий, а я стала заклятие читать, чтобы детство своё увидеть. Опять клятый мне шепчет: «Перевернёшь страницу, а там я…»

Да молчи ты, неблагой, разговорился ишь – думаю, но шёпотом.

Полетели страницы мимо, отступило болото, цветами заросло, изба смолодилась, лапы-корешки отрастила, шевелит ими. Вижу, как сижу я с Иринеей на лугу перед избой, она птичкой деревяной со мной играется, заклятье шепчет – и меняется птичка на зайку. А я веселюсь, хохочу, руками плещу, словно заместо трав вода вокруг.

Стала я страницы листать, тяжёлые, перевернула одну поглядеть как ещё я тут жила, а она чисто каменная, запыхалась вся, душеньку чуть не надорвала. Ничего там тайного, как обычный ребёнок жила, только вместо бабок да тёток приглядывали за мною биси. Сковала их колдовством Иринея, видать, не кусили меня ни разу, а ведь какая пытка для нечистого рядом-то с такой кровушкой сидеть, око видит, а зуб неймёт.

Попыхтела я да завела заклятие, чтобы глянуть день, когда Иринея последний раз на пороге стояла, ещё сложнее оно вышло, я уж закряхтела прям от натуги, но получилось долистать. Думала, увижу как меня за руку выводит, такое что-то. А увидела, как возвращается она к избе на закате, с лазейки шагнув. Пошла внутрь, а я за нею, надеясь, что не провалюсь в дыру какую. Это тут, в прошлом, изба целёхонька, а я ногами в настоящем ступаю… Походила Иринея по избе, прибралась чуть, снарядила себе торбу всякими травами да зельями, велела трём бисям в торбу тоже прыгнуть – и пошла с избы. На пороге постояла немного, корни могучие избяные погладила, а после в поле ушла.

Встала средь васильков да говорит:

– Нельзя здесь быть.

И пропала. Иринея, и цветы, и мухи со стрекозами, что в воздухе трещали, и земли шматок здоровый, и воробушек, что мимо чиркнул не ко времени.

Я обдумать толком не успела, что пред глазами моими случилось, а меня Октавий тянет, тормошит:

– Госпожа, болото бурлит.

Выплыла я из морока прошлого, гля – и правда, пузырями чёрными назревает, как жаба щёки дует. Отдёрнул меня Октавий, как раз когда рука чёрная костяная с рудяными когтями по кочке зашарила. И везде руки такие поднялись, за подол меня хватают, Октавия за ноги. Кикиморы взвыли, стали на нас кидаться супротив Тёмнового указа, так Октавий быстро их посёк, меня на руки схватил – и припустил с болота. За спиною нашей хлюпает да булькает, рычит, захлёбываясь. Изба мёртвая скрипит, разваливается, с чмоком брёвнышки в топь уходят.

Только на сухое выпрыгнули – замерло болото, руки шарить перестали, ко мне повернулись и пальцами манят.

– Можно здесь к Котяне, – сразу я и говорю.

Очутились с Октавием в избе, мокрые, в тине все, ноги расцарапаны.

– Кошкины слёзки, чой-то с вами? Какие у тебя там делишки семейные были? У Князя Омутов гостила?

Котяна за столом из кости что-то режет, только мельком на нас глянула.

– Здравствуй, Котяна, – я кланяюсь. – Принимай гостей дорогих!

– Ой, чего ты ладишь, съем я тебя, ну да. А им вот закушу, люблю тухлую воронятинку.

Мы стоим, не шевельнёмся, вроде шутит, а боязно. А Котяна дальше как ни бывало:

– Баньку я ещё не сладила, так что идите вон в речке отмойтесь. Расскажешь потом, чего да как, а с утречка и учить тебя начну. Вещи твои на лавке в углу.

Я вздохнула да кивнула. Так и начала у Котяны жить.

Другов сердешных, конечно, я в отраженье поглядела, идут они ещё к Невестиной горе, и вроде как путь ровно стелется. Устроилась тут у Котяны, своя горница у меня, княжья прям, платья рийнские, но главное – бумаги и чернил вдоволь, хоть всё ими испиши, целый мир. Но с этой-то книгой, думаю, завершать мне пора. Бумаги много, а перешивать её уж умаялась, толстенькая книженька стала. И это всего-то годок жизни моей! Что ж дальше станется…

Надобно мне ещё написать, как я у Котяны про всё повыспрашивала, про лазейку, в которой быть нельзя, про заговор, про то, можно ли бога убить, но строки эти в другую книгу положу. Там же писать стану, как у Котяны учусь. И, непременно, про нечисть да колдовские тайны, которые встречу ещё, да сказы мной неслыханные. Этого-то, чую, много в жизни моей будет.

Тут я страницы некоторые зачарую, так, чтобы случайный глаз тайн страшных не разузнал, а остальное читайте да на ус мотайте.