Тихонько мы в коридор шмыгнули, идём, огоньками путь освещаем. Запропастились куда-то навушки все, да и живые притихли, ни голоска, ни шороха в почивальнях. И стражи никакой – иди куда хошь.

– А где все-то? – шепчу.

– Навы, наверно, вниз ушли, там же пир. Невесты иль у себя, иль прятаться пытаются. Он любит искать, поэтому никто не охраняет, – Анисия сказывает.

– От нам их потом собирать всех придётся, по всему терему! – Горицвета ахнула.

– Справимся, с нами ещё двое будут, – я всё стараюсь, чтобы голосок мой легко так звучал, верно, а у самой сердце колотится: во тьме шагаем, а мимо то и дело глаза красные мелькнут, лапы волчьи в круг света вступят. Так и кажется, что схватит нас кто-нибудь. И чудится, что кто-то следом шагает, в спину глядит, но как не оглянусь, вроде и нет никого.

Пошли мы сразу к слуговым, мимо кухонь. Оттуда лязг да смех, и кровью пахнет так, что голова кругом. Жаровни там горят, да не простым огнём – голубым, а угли стонут. В свете этом и стряпунов увидали. Навы странные, не волки, не простые мертвецы – кожа чёрная, морды клыкастые, полуволчьи, словно бы оборачивался человек в волка да недообернулся, и хвосты ещё с заду висят. Из одежды на них только передники, кровью изляпанные. Болтают, в котлах варево помешивают, в кувшины разливают.

Страхота, а меня любопытство взяло. Да и кувшины с кровью прихватить же хотели. Горицвета меня дальше тянет, а я на кухню шагаю, кланяюсь:

– Привет вам, стряпуны!

Те умолкли, увидали, что невестушки мы живые, тоже раскланялись. Один и говорит:

– Коли перекусить приметили, велю вам сейчас мяса прислать.

– Человечьего? – Горицвета глаза выкатила.

– А шо, человечьего хотите?! – удивился стряпчий. – Ну, можно. Я кроля вам думал заготовить.

– Не надо нам мяса, мил нелюдь. Вот крови два кувшинчика налей, уж ублажи, – говорю так, будто обычное это дело, чтоб не заподозрил он ничего.

– О, жажда мучит, ну да, – стряпчий радуется.

Дал он нам два кувшина, а я уходить не спешу, думаю, ну раз тут уже, расспрошу хоть быстро:

– Мил нелюдь, а кто ты есть такой? Вроде бы и не волк. Да и на нава обыкновенного не похож.

Тот зад почесал, хвостом вильнул да и говорит:

– Был я просто мертвецом, но готовлю очень хорошо. Вот батюшка Тёмн и взял меня на кухню. А тем слугам, что ему любы, он волчьи части раздаёт: кому уши, кому хвост, может голову даже цельную.

– Раздаёт?

– Ну дык. От худых волков, которые господину не любы, провинились как-то, людям помогали, кровь не пили. Их даже, бывает, с яви приносят охотники Тёмновы. У меня вот хвост от такого, гля.

И хвостом крутит, а остальные стряпуны уважительно так гудят, видать правда вещь в их-то разуменьи хорошая.

Горицвета вздыхает – ну почуяла, что я сейчас ещё вопросы начну.

– Тёмновы охотники тоже волки? Волки волков ловят что ли?

– Ну нет, не цельно. Тёмновы охотники – это лютые бывшие. Но да, морда у них как у нас, волчья немного. Они вообще за людьми охотятся, но могут кого угодно словить.

– Это если лютого мёртвого не сжечь, такое выходит?

– Выходит, – кивает.

Горицвета уже прямо тащит меня, а она сильнее – утянет ведь, а я бы хоть чего напоследок спросить, хоть какие ещё знания ухватить:

– А угольки – невестины души?

Стряпун забеспокоился, головой мотает, видать подумал, что я рассержусь:

– Нет, невестушка, это слёзы Тёмновы.

– Что-то не похож он на горемыку… – Горицвета бубнит.

– Да так зовётся. А вообще они из золянок, глаза их. Не невестины души, не.

Утащила меня-таки Горицвета, даже распрощаться толком со стряпунами-навами не успела.

– Беда вообще, надо скорее Фёргсварда-то высвобождать, пока Тёмн его хвост никому не подарил, – Горицвета так кувшином трясёт, что чуть кровь с него не плещет.

Дошагали до слуговых горниц, и всё будто кто следует за нами. Анисия даже забеспокоилась, заозиралась, и Горицвета с нею. Замерли, подождали – ничего.

– Может, слуга какой прицепился, а мы не видим, – говорю.

– Да больно жутко от слуги такого. Не Тёмн, думаешь? – Горицвета сумневается.

– Он на пиру, Первая-то до сих пор нас не нашла, значит, там ещё. А ты видала, какая она, её только Тёмн и удержит.

– Ужас это, конечно! Так жить никому, даже волку не пожелаешь, это он её веками же мучает, как может! – Горицвета злится. – Развалить бы эти хоромы к чортям степным!

Я только вздыхаю – ну да, посмотришь вот так вблизи, на себе почуешь и совсем не то, что с рассказов знать. С измальства же про темна-навь слушаешь, а страх сердечко не стискивает, не задумываешься, как на самом-то деле это хладосердно.

Тут мы, наконец, поймали невесту мёртвую, Летку нашу. Хоть она и стращала всяким, а, думаю, всё равно её спросим. Как ни крути, судьбу пытаем.

– Летка, постой!

Окружили её, к стеночке прижали, а она глазками бегает, не понимает, в чём беда.

– Летка, – говорю. – Хотим мы на Яму поглядеть, как волки дерутся, а там темень и холод. Не подсобишь ты нам, не дашь тайну свою? А мы тебе чего-нибудь взамен…

Летка сощурилась, довольная:

– А-а-а, бежать хотите!..

– Да мы… – а потом думаю – чего бы и не подыграть, тут уж это дело не редкое. – Попробуем, не ждать же Тёмна в почивальнях. С нами хочешь?

– Э-э-э, нет уж, – смеётся. – Погляжу, как обратно воротитесь, весёленько будет.

– Это ещё в Уложении не писано, – Горицвета подхватывает, будто разозлилась, да взаправду так.

– Обменяемся, может? Ты нам тайну навы, мы тебе – живых.

Облизнулась Летка, подумала малёк да согласилась, дала каждой по тайне своей. А глазки горят так по-крысячи – ну точно скажет, что мы убёгли. Надеяться ток на то можно, что быстренько назад воротимся, а уж волки пусть нас по костяным полям сколько хочется ищут.

От того и ждать не стали долго, как только Летка побежала прочь, тайну Анисии взяли, а её саму в горнице усадили. Там ещё пара мёртвых невест сидели пряли из шерсти волчьей, так она села, будто бы интересно ей поглядеть. Те нас не погнали и вовсе вниманием не одарили. Заговорились мы с Горицветою над зеркальцем, велели, чтобы лик наш стал, будто у невесты мёртвой, и мороком этим прикрылись – стали наши одежды с виду платьями чёрными, а ноги босыми. Первый раз я таким заговором пользовалась, а получилось. Видно от того, что несложный он, считай, как глаза отвести. Только с отводом тебя вовсе не видно, а с этим суть не видно, иное зришь.

Вговорили мы друг в друга тайну невесты мёртвой, чтобы стать для мира хоть на чуточку навами. И такая грусть сразу же сердце сковала, воздух весь с тела вышел, похолодели мы, а кровь в кувшинах совсем по-иному запахла, как сладкое что-то да манящее. Зато видно во тьме всё стало без всякого света, поэтому клетку с огоньками мы Анисии оставили. Распрощались с ней – и в сени. Отворили дверь тяжёлую вдвоём, и такой холод внутрь заскочил, что порог инеем обметало. А я не чувствую совсем – мир меня мёртвой считает, а мёртвых холод навий не страшит.

Пошли мы садом. Деревья вокруг, груши да яблони, с чёрною листвою да корою ледяной, кое где и плоды висят, тоже чёрные, виду такого, будто кусишь – помрёшь, не иначе. Несколько нав в саду трудятся, корни кровью поливают, яблоки собирают. Нет у них отдыху, спать мертвякам не надобно, вот и работают денно и нощно. На нас только глянули, и тут же вновь за дело – хорошенько мы уж упрятались, сдалека и не понять, что не служанки. Главное, думаю, чтобы мир хитрость нашу не понял раньше, чем мы в терем вернёмся, а то на холоде этом посреди жути живыми недолго протянем.

Кувшины мы подняли, пошли делово так, будто тут нам самое место, и чудо – никто-то на нас взор не обращает. По пути волков видали, и ещё навов чёрных, как стряпчие, и наву с ушами волчьими и хвостом, она кобылу Тёмнову вела, а за нею собака с черепом вместо головы бежала. Вокруг нас собака покрутилась, к кувшинам тянулась, но нава её окрикнула, а нам кивнула, мол, звиняйте.

Слышим – вой да свист, на него и пошли тропкою садовой, черепами стеленной. И не страшно вроде, привычно даже как-то от навьей тайны в нас.

Яма здоровенная оказалась, будто земля пасть разинула, а в пасти этой клыки по кругу. Наверху волки, навы да всякая другая нечисть. Приглядела я тут и ажину, как Октавий рассказывал, деву с хвостом змеиным (я припомнила, что схожая нечисть и у нас бывает, змеевицами зовутся), и вурдалака, колдуна бывшего (глаза навыкате, волос встрёпан, клыки да когти длиннющие, сгорбленный да бледнее луны), и охотников Тёмновых, про которых мне на кухне рассказали. Все веселятся, ставки делают, по рукам ударяют, музыка играет нескладная. А внизу, в яме этой, бьются другие мертвецы. Мы бочком-то присуседились, глядим: цепь в землю вколочена длиннющая, а на цепи, за ногу схваченный, волк сидит. Только нет у этого волка головы, вместо неё пасть здоровенная, больше, чем шея-то была, а в пасти этой зубья кругом да в три ряда. Человека целиком заглотить сможет, уж точно.

– Безголовец что ли? – сама себя спрашиваю, а мне волк рядом ответствует:

– Ага! Не видали ещё? Чернозубу новенькие голову оттяпали, вот теперь с безголовцем веселье. Да вы поглядите, щас и новеньких против него пустят, а сперва чо Сумир выдумал, гляди-ка, а! Ну затейник.

Получается, думаю, тут с яви пришедшие волки есть, а остальные – уж дважды умершие. Зарубили их лютые наверху, а души оборотничьи в нави снова в шкуры оделись.

Пустили супротив Чернозуба трёх навов, мороженных каких-то, с глазами пустыми, молчаливых, в серых рубахах на голо тело. Думается мне, это те были, что на ледяных кольях в темна-нави страдают, не слуги Тёмновы, люди простые, разбойники и душегубы всякие. Сперва Чернозуб их и не заметил, просто кругом ходил. Ну да, ни глаз, ни ушей у него нету, как он мертвяков заметит. И навы тоже драться не рвались, бродили бесцельно. А потом большой рыжий волк, Сумир, видать, как рявкнул:

– Лей!

И волки прямо в Яму на этих мертвецов по ведру крови плеснули. Вокруг все завыли да завизжали, а навы примороженные встрепенулись, прояснились их глаза да огнём красным загорелись, когти с пальцев полезли, оскалились, кровь с рук слизывают, шипят да рыкают. Но и Чернозуб их тут же приметил, почуял, видно. Бросился он к одному, хвать его пастью и давай глотать, а другие-то двое на него как кинутся. Стали безголовца когтями рвать, зубами в него вцепились. Тот навом давится, кружится, лапами наугад машет. Попал так по другому наву, и вшибло того в стену, словно не озверелый мертвец он, а домовой жалкий.

– А чо, кровь кому? – волк уж Горицвете в кувшин нос суёт.

– Не лезь, не для тебя, мохнатый, – Горицвета волка отталкивает, прямо за морду, без страха, как пса. Тоже ей от навьей тайны всё обыденно стало.

– Жадную замуж никто не возьмёт! – волк рычит, а потом смеётся, а шутка так хороша сталась, что и рядом навы загоготали.

Пока они веселились, схватила я Горицвету – и поближе к краю Ямы проскользнули. Яма глубокая, а лестницы никакой вниз нет. К тому времени Чернозуб уж со всеми навами расправился, на клочки порвал. Тела их скоро землёю стали, а рубахи – тряпьём, и безголовец кучу земли отрыгнул. Не страшась прямо к нему в яму волк спрыгнул, душеньки навьи подобрал и в туесок положил, Чернозуб никак на то не пошевелился, а волк обратно по стене земляной залез, когтями цепляясь.

Огляделись мы, а наших не видать. Стали искать в толпе, да Сумир опять зарычал:

– Тащи сверведа и ворона!

Мы скорее к краю обратно. И правда, с другой стороны кинули в Яму Фёргсварда-волка, а за ним и Октавия. Только тот вороном обратился, чтобы упорхнуть, подбил его стрелою вурдалак-хол, а на стрелу, видать, заклятие наговорил, так как мигом Октавия сшибло, оземь ударило и человеком сделало.

Оба они потрёпанные уж были, но встали рядом против безголовца, Октавий с мечом своим, ничего у него не забрали, а Фёргсвард только с когтями да клыками.

– Справятся, – говорю, а сама ограду костяную что есть силы сжимаю. – Если на них кровью брызнут, так это им сил придаст.

Сумир как услышал, кричит:

– Ну кто смелый?!

Вызвались два волка: белый и чёрный. А у чёрного взгляд ой недобрый, да в Фёргсварда упёртый, будто и нет никого больше.

– А что, если это тот анаит?! – ахаю и Горицвета тоже. – После смерти-то душа его точно в темна-навь ушла. А полоса серебряная на явьей шкуре осталась…

Начала нечисть ставить, кто на волков, кто на безголовца, а некоторые и на наших молодцев, а ставки, помимо серебра, и чудны́е: кто хвост свой положил, кто глаз человечий, кто кровь кошачью. Зашумели, зашептались на разных языках, и по-рувски тоже: «Кто сразит их, тому меч». Гляжу, меч Фёргсварда у них, Сумир его держит, как гадюку на руке вытянутой, показывает, а остальные охают. Нечасто в темна-нави золото бывает, а тут же для каждого оно – страшное оружье.

– Горицвета, – шепчу, – надо меч забрать. О Хальварде память, такой охотник был, плохо, если в нави меч останется. И Фёргсварду важно.

– Да не важнее жизни нашей да собственной головы, – та мне в ответ. – Тут волков тьма, и, вон, вурдалак скалится, а он колдовство портит, вмиг с нас мороки сдует, а то и живыми снова сделает, вот мы попляшем тогда.

– Ты их отвлеки, а я меч умыкну. И скакнём к Фёргсварду сразу, а после в хоромы.

– Вот же ж ты!.. Кувшин давай.

А в Яме уж драка началась, волки да наши вокруг Чернозуба ступают, волки то и дело накидываются, поранить хотят, но тут же отскакивают, ежели не удаётся. Безголовец шкурой вздрагивает, но не бросается. Ну, думаю, на того кинется, кому кровь первому отворят.

А Горицвета с кувшинами встала, кричит:

– Подходи, навы чёрные, вурдалаки, гады разные! Велел Тёмн вас кровью с барского стола угостить. Ой нет, волки не лезьте, волков поить не велено. Тёмн сказал, что не выслужились вы! Бежали у него невесты живые, а вы и ухом не повели, а охранить должны были.

– От ёнда, – волк, который нам про Чернозуба сказывал, рычит: – Мы-то лучше всех сторожим, если бежал кто – найдём. А эти вообще ничего не делают, только мудями трясут.

– Да сколько влезет рычи, а сказано – волки оплохели, а вурдалаки, воборот, заслужили. Вон, пустите вурдалака, я ему чарку налью.

– Щас! – волк рычит. – Ещё его пускать, словожуя!

– Я – колдун, – вурдалак вскинулся, когтем в волка тычет. – А ты – псина загнилая.

Ну, началась у них толкучка вокруг Горицветы да прерыкания, очень-то уж им в интерес стало, кто Тёмну лучше служит. Я, пока вурдалак занялся, тихонечко заклятие зашептала, на ходу прямо и придумывая: «Око волчье не вострее меча, а как острием в око, солнечным лучом, золотым мечом, да только не Светловым промыслом, Тёмновым помыслом, не золото слепит, морок в око, не золото жжёт – морок в руку, кажись, что так!» Загордилась даже, как ловко вышло. Сумир взрыкнул, меч выронил, мордой трясёт, лапой трясёт, будто обжёгся. Я тихонечко-то, пока оборотень промаргивался, меч к себе и подтянула. Брать его совсем неприятно, когда нечисть ты, кажется, как чашу с углями палящими держишь, чуть не так повернёшь – сожгут тебе руку.

– Ах вы, смрадники да срамники! – вдруг Горицвета кричит и прямо волку в морду кувшин – бац!

Под нечистых нырнула – и ко мне, а я ей навстречу навострилась, да схватил меня Сумир за руку:

– Куда, стервь, с мечом?!

Тут уж заклятия выплетать некогда было, нашла я строку Тёмнову, да вбила в неё с тайны Фёргсвардовой слово:

– Не страшусь я оборотня!

Тут же у Сумира руку выдернула – не смог удержать, но лазейку и вурдалак мигом почуял, и другие нечистые насторожились. Лапы тянут, а ни один волк ухватить меня не могёт, такая вот лазейка славная. Горицвета за меня уцепилась, и новую лазейку я открыла:

– Можно здесь к Октавию! – вкрикиваю и прыг в лазейку с Горицветой.

За нами толпа целая, хоть лазейку тут же я схлопнула, а следом волков навалилось всё ж.

– Хватай их! – Сумир ревёт, и уж волки прямо со стен в яму посыпались.

Вурдалак-хол тетиву натянул, стрелу пустил, а нас Октавий заслонил, так стрела ему в грудь ударила, об кольчугу, и заклятие с неё в Октавия ушло, чары наши не разбив. Тут уж все на нас скопом кинулись, а Чернозуб загудел, вой у него такой из нутра прямо, почуял кровь на волках, которых Горицвета облила – и кинулся. Такая куча-мала началась, волки на нас, безголовец – на волков, меж собой ещё все подрались, а другим вот потеха! Расхохотались навы над волками, так кто-то и навов этих к нам в яму скинул до кучи, а после пару вёдер крови сверху, даже на нас попало – и вообще обезумие случилось.

Фёргсвард и Октавий нас заслонили, к стенке пятимся, а я всё момент для лазейки подгадать не могу, это ж вся волчья свара за нами в хоромы Тёмновы провалится. Пока думала, совсем нас прижали, на Фёргсварда волк тот чёрный бросился, сцепились они люто, навы Октавия облепили, то и дело стрелы в нас летят, благо что толчея неимоверная, всё больше по волкам стрелы попадают – веселье, в общем, темна-навское во всю, а мне не до смеха. Меня волки тронуть не могут, а вот на Горицвету бросились, я и глазом моргнуть не успела, прожали мертвецы Октавия, Фёргсварда волки за лапы растянули, вгрызлись в него со всех сторон, а Горицвета от одного, от другого отскочила и прямо-то под лапы Чернозубу. Раззявил тот пасть, и уж подумать я не успела, что заглотит подруженьку мою в мгновенье, как оно остановилось, растянулось, покатилось каплей смолы по стволу, еле-еле, как Октавий тогда с лютым сделал, только для всех для наших недругов. У Горицветы из-за пазухи перо воронье вынырнуло и рассыпалось золою. Волки еле шевелятся, стрела в воздухе висит, как прибитая, пасть безголовца чуточку опускается. Октавий с Фёргсвардом вырвались тут же, Горицвету из-под пасти сдёрнули, я лазейку к Анисии открыла, и, покуда все в колдовстве Князя Ворон застыли, шагнули мы в эту лазейку. Тут же я её и закрыла.

Я уж выдохнула, с выдохом заклятия все с меня посыпались, да рано обрадовалась.

Вижу, в свете душенек, что по клети мечутся, как бабочки о стекло бьются, Анисию. Обнимает её руками костяными ненавистный мой, глаз его полыхает, сам, как душенька, светит во тьме.

– О, пришли! А ты всё пугалась! – весело так говорит.

А молодцы наши подраны все, да и не подраны будь – не бойцы супротив Наведара. Горицвета свирепеть начала, ещё чуточку – с голыми руками на Пастуха кинется, а тот песенку мурлыкает, и падают тут все мои други на пол. Засыпил их и без дудочки!

– Пир идёт ещё, а я вот решил отдохнуть. Мне отец позволил любую невесту его взять силою, кроме тебя, вранова дочь, – Наведар головой качает. – Это от того, что Князь Вороний у него в гостях нынче. Жаль то, конечно. Думаю, хочешь ты со мною быть, да страшишься. Давай уж я тебе покажу, что не страшно это!

И Анисии в губы впивается как волк в добычу! Та обмякла вся, видно, что жизнь из неё уходит, а там и так жизни этой неполно было!

– Наведар, – говорю, а голос дрожит, нет уж против него никаких тайн. – Пусти её. Отца моего разозлишь.

Отвлекаю, а сама скорее заклятие думаю.

– А она что, доченька его тоже? Не вижу, не вижу, врёшь ты всё, Врана… Но пущу её, оставлю, не так она мне люба. А вот ты… Дашь поцелуй – отпущу их. А иначе и с ней полюблюсь, – на Горицвету кивает. – Ну что? Один лишь поцелуй страстный, как у полюбовников бывает, и целы твои подружки останутся.

А я и не знаю, что делать. Заклятие надумала, а говорить начну – не успею закончить, как Анисию он высосет, а после и Горицвету, и всё у меня-то на глазах. Так дело, будто надо ладить по-колдунски глупо, а по-Светлову верно… А я решила по серединке встать.

– Хорошо. Только клянись мне колдовски, что, ежели поцелуемся сейчас, никогда ты больше никого из друзей моих не тронешь.

– Ладно, ежели они меня не тронут, я их тоже не трону больше, коль поцелуемся, – просто так соглашается.

Отпустил Анисию, бедняжечка к ногам его упала, бессознанная вся, и ко мне руки тянет. Шагнула я к нему, и думаю: только поцелуемся, тут уж я Тёмна позову и марькою точно назовусь, глядишь, так и спасусь. Зажал меня в костяных объятьях, только губы его холодные на мои опустились, чую да вижу, как пишется меж нами клятва. Хотела я закричать, Тёмна позвать, но так из меня душу рвануло, так жизнь всю, что и не смогла. Тогда уж он меня целовал – это пригубил чуть, а тут хлестанул, как пьяница запойный.

Уж не знаю, кто из богов мольбу мою беззвучную услыхал, а пустил меня Наведар после поцелуя этого. Показалось мне сперва, что Первая рядом из тьмы встала, не было её – и во уже тут. Но нет, не Первая. Лють здоровенная, Наведара втрое выше, а морда чуть другая, и шерсть пшеничная, а не белая. А главное – глаза, безразличные такие, пустейшие, огонь в них чуть тлеет, словно тыщу раз он глядел, как родное ему умирает. Второй, догадалась.

– Волк? Чего тебе? – Наведар, чувствую, подобрался, сильнее сжимает, а у меня сил нет и рот открыть.

– Пусти, – рыкает глухо, а рык его по углам шелестит, душу полнит.

– А тебе чего, Второй? Не твоя невеста.

– И не твоя. Но Первой подруга. Они читали вместе.

– Лють ты бешенная, что мне до тебя, – Наведар храбрится. – Мой отец на тебе верхом скачет.

– Ему… – уж вышептала из себя, – гляди, всё равно. Всё ему пусто. Кроме любимой своей, Первой. А она нас защитить хочет. Думаешь, застрашится перед Тёмном, чтоб голову тебе сорвать? Ой, не знаю…

Второй пасть приоткрыл, на нас шагает, и думаю – да, этот тоже может Наведара побороть, силой от него веет древней, тайн на нём столько писано, что друг по другу ползут. Наведар недоброе почуял, бросил меня к Анисии, а сам во тьму отступил и шепчет голосом ребёнка обиженного:

– На всех на вас будет управа! Отца испрошу!

Я уж промолчала, чтоб пуще его не злить. На спину перевернулась, а надо мной морда огромадная. Поднял меня Второй как котёночка, на скамью усадил. Я забоялась сперва, а потом всё ж морды его коснулась, ладонью провела, от души прямо говорю:

– Спасибо тебе, батюшка Второй.

Тот под рукою моей зажмурился, будто приятно ему, а после кивнул и отступил. Когда други мои пробудились, уж все следы простыли – и Наведара, и Второго.