Выглянули мы в коридор – никого, а голоса доносятся, на них и пошли. Полутемень вокруг, а где окна, оттуда свет лунный бьёт. Выглянула я из такого оконца и обомлела.

– Батюшки, это что, луна?! – Горицвета тоже остановилась, охнула.

Оконца стеклённые вроде, да такие чистые, как в купеческом тереме, а от стекла этого зимою знобит… коснулась его, ну точно – чистейший лёд, а не стекло! А за ним поле видать белоснежное от костей, а на поле луна лежит. Огромадная, как гора, чуточку нечистью уж обгрызенная, светится вся неимоверно, узоры по ней ползут как морозные. Под луною волки возятся и ещё навы какие-то, цепи серебряные тянут, кобыл Тёмновых запрягают, уйму, не сосчитать сколько!

– Скоро черно станет… – Анисия шепчет.

– И правда. Если луну в явь увезут, так тут же темнее, чем с очами закрытыми будет. Ох, мы-то в такой темени ничего не увидаем, а огонь тут, вот чую, не зажечь. И знаешь чего… думаю, промурыжит Тёмн отца моего, сколько может, а то и вовсе прочь отошлёт. Что-то я сглупила, надо было тайну попросить, а не помощь.

– Может, Рубиночка ещё поможет. Матушка у неё незлобливая, дурного слова про Княгиню-Ящерицу в Левоморье не слыхивала.

Не стала я уж говорить, что дело одно полуночницу отогнать, а другое – из темна-нави нас доставать, спасибо да поклона земного маловато тут будет.

Немного мы на луну позаглядывались ещё да пошли к голосам. Вышли в большую светёлку (не знаю, может, тут она и по-иному называется) – прялки стоят, какие с чёрного дерева, а какие и костяные, лавки резные вдоль стен, а на них девицы расселись всех шести народов прям! Да постарше нас все, кто несильно с виду, а кто в матушки годится, только старых совсем нет. У стен незаметно навы-невесты в чёрных рубахах стоят, как ждут чего. Живые невесты все в шелках, в платьях с вышивкой тончайшей, говорят нешумно, кто со своими, а кто и на чужом языке, только смеха не слыхать, улыбки не видать, как в светёлках бывает. Заметили нас – умолкли.

Мы им поклонились.

– Здравствуйте, сестрицы да матушки. Меня Врана звать, а это подруженька моя – Горицвета.

– Ну здраве, – сверведка ледоглазая нам говорит по-рувски.

Годков ей, наверно, вдвое больше нашего, а взгляд недобрый, и не только от очей Хладнокровых, злость в нём таится, только и ждёт, как вырваться. С нею рядом, видать, подруженьки её, две девицы, волчицами на нас зыркают. А остальные сникли как-то.

Хотели мы знакомиться со всеми, а сверведка говорит:

– Прежде, чем мы назовёмся, расскажите, как сюда попали.

Я-то хотела как-нибудь уклончиво, а Горицвета грудь выпятила (ну чую, не понравилась ей невеста эта) да говорит:

– За подруженькой моей, Анисией, пришли.

Сверведка хохочет:

– Вот дурны! Это ж надо надумать такое. Ну чего же, теперь и вы сгибнете.

Горицвета раскипелась, а я покладисто так в ответ:

– Матушка, не сгибнем. Давайте уж познакомимся сперва, поговорим.

– Давайте. Я – Хильд и тут глава. Любима у Тёмна. Все дела я решаю. Вам меня слушаться надо, если сжиться с нами хотите. Сперва – колдовское всё отдайте, что есть.

– Матушка, не по справедливости это, – говорю. – Мы же все – во горе сестрицы, нам друг друга лелеять надо, а не давить. Тёмн того и хочет, чтобы ненавидели, ну так не надо делать, как он хочет.

Сказала и вижу – не то. Одни взгляд попрятали, кто и слезу сронил, а у Хильд злость в улыбку потекла.

– Да… А я всегда делаю, как он хочет. От того я и любима. И сильна. И мудра. Вот вам мудрость…

И заклятие читает. Мы с Горицветою отбиться хотели – куда там, бахнули по нам слова как молотом, сила колдовская в Хильд немалая. И опять я, как тогда с Гадючьим, мала стала, из платья выпала да на четыре лапы. А рядом Горицвета – кошка белая. Анисия охает, к Горицвете скорее, а Хильд поднимается, подружкам говорит:

– Погоняйте их пока.

– Бежим, – Анисия шепчет.

Подружки Хильдовы по веретену взяли, а концы у веретён острые, прямо блестят в лунном-то свете, замахнулись на нас. Горицвета шерсть вздыбила, ей-ей бы на них напрыгнула, но её Анисия подхватила – давай уносить. Я метнулась туда-сюда, заклятие не прочитать, не понимает мир на кошачьем-то, книгу зубами ухватила, хотела за собой тащить, да куда там. Тут одна веретеном в меня как тыкнет, прямо будто насмерть хотела ужалить! Хорошо хоть я по-кошачьи отскочила, да пришлось следом за Анисией припустить. А эти, с веретёнами, за нами следом, улюлюкая да хохоча, как безразумные, кинулись. А другие невесты – ни слова, только посмеялся кто-то с натугою.

Побежали мы коридорами, кто нам навстречу – расступаются, навы смеются, пальцем тычут, волк один отскочил, матушек наших костеря, а другой поймать нас попробовал, но Горицвета его когтями как полоснула – взвыл, лапу отдёрнул, и уж над ним стали навы потешаться.

Немало мы побегали, Анисия всё сообразить не могла, куда деться, лисицей загнанной металась. Мы бы уж с Горицветой нырнули куда да затаились, но не бросать же её. На шум да смех выглянула из библиотеки женщина, бледная, в одной белой рубахе, круглоликая, красивая очень, коса белоснежная до самого пола, а глаза красным блеснули. Как её увидали все, так волков ветром сдуло, невесты мёртвые по делам заспешили, а живые засмущались, веретёна попрятали, раскланялись с нею да обратно засеменили.

Анисия в ноги ей упала, плачет. Я вижу по божьим буквам (хоть кошка я, а душа колдовская, буквы показываются), что невеста Тёмнова перед нами… и волчица?

Вот уж встреча!

– Здравствуй… Первая? – говорю, а потом и думаю, что дурочка я, ей-то «мяу-мяу» слышаться должно.

Но нет, отвечает Первая:

– Здравствуй, Врана. Опять Хильд дурость устроила. Давайте помогу вам.

Анисию как невесомую на ноги подняла, придержала, в библиотеку завела, мы за ней. Двери прикрыла, зубами щёлкнула, будто перекусила что-то, и вмиг мы людьми обернулись. Стоим в чём матушка родила, смущаемся. Она нас оглядела:

– Что ваше было? Принесу.

Мы вещички наши колдовские перечислили, я первым делом, конечно, про книгу. Не успели Анисию успокоить, а Первая воротилась с одёжою нашей и прочим добром, всё отдала. Оделись мы, Первой поклонились.

– Спасибо, матушка. Я страсть как за книгу перепугалась.

– За книгу, – хмыкает. – Ты в нави тёмной, где истязать тебя чёрный бог будет.

Я смутилась вся, мысли-то эти прочь гнала да надеялась, что скоро уж мы бежим.

– Да… но мне эта книга важная.

– От чего же?

– Я её сама писала. Про свои скитания да про колдовство. Мне она, правда, дороже, чем тулово моё.

У Первой глаза заблестели.

– Разрешишь прочесть? Я тут, – она рукой библиотеку обвела, – всё уж по тысяче раз прочитала. Не красного словца ради. По тысячи и боле.

– Бери, – говорю. – Без тебя бы её вовсе отъяли.

– Спасибо… А на Хильд не злитесь. Может, и в яви она недоброй была, не знаю, но в нави тёмной каждая со временем неблагой делается. Не из злобы она всё больше, а из страха такая. Ежели Тёмну нравиться – он редко мучает, силой одаривает, иногда и с собою таких в явь берёт. Вот каждая невеста любимая и думает, что через это сбежать сможет. Но, чем ближе к Тёмну, тем душа чернее. Не верят мне, да ясно, от чего. Сама-то я только говорю, а бежать никому не помогу.

– Слово колдовское с тебя взял, что помогать не будешь? – спрашиваю.

– Что мне слово. Нарушишь клятву – умрёшь. Я этого не страшусь. И рук его холодных не боюсь. Он хитрее выдумал. Если прознает, что я невесте бежать помогла, будет оставшихся мучать.

Присели мы, задумчивые, пока Первая книгу открыла. Горицвета с Анисией шепчется, а я по библиотеке ходить стала, сама книги глядеть. Первая взгляд от страниц не отрывает, говорит:

– Подумай, прежде чем брать. Там знания редкие, но недобрые. Сюда марьки читать ходят, кощеи. И невестам можно на свой страх.

У меня засвербело, конечно, что там за знания такие.

– Да я одним глазочком гляну. Когда ещё удастся?

– Хоть каждый день, если сильно Тёмна не разозлишь.

Да, думаю, а время-то идёт. Но открыла всё ж книгу, волчьей серой шкурой оббитую. А там про то, как тело своё менять, нечистью становиться и как через кровь людскую силу брать. Закрыла. В другой – как души чужие подчинять, как делить их, чтобы слуг себе верных, но неразумных из людей делать, как душу съесть. И эту отставила.

Подсела я к Первой, спросила негромко:

– Расскажи, матушка Первая, чего ночью будет? Тёмн явится?

– Обычно – да. Плюнь ему в морду да колёсиком Светловым обведи, может, просто заклятием тебе кости перекрутит со злости. Иначе ночь у тебя жёнина будет. Нечем мне обнадёжить, Врана, здесь плохо, каждой плохо так или иначе, даже если она любимая. Он знает, как любой больно сделать, в самые мягкие места колет. Правда, что вы за Анисией пришли?

Я киваю.

– Тогда, сможете если, бегите. А нет – друг друга держитесь.

– Будто бы нам тут не к месту, не к времени засиживаться. Други ещё наши в Яме, лютый и вальравн.

Рассказала я Первой, как у нас всё получилось, та оскалилась.

– Наведар, князёк негодный. Голову бы ему оторвала, да Тёмн не простит, невест замучает.

Гляжу я на Первую, не в волчьем теле, в человечьем, и понимаю – оторвала бы, только любовь её к невестушкам Наведара и спасает.

– Если батюшка тебя не выручит, боюсь, не Тёмн к тебе ночью явится…

Мне и сказать нечего, посидели, помолчали, пока Первая до себя не дочитала. А читает быстро – жуть! Я сначала-то согласилась книгу дать, как не дать спасительнице нашей, а потом заёрзала – я ж там понаписала сколько, день читать, а то и больше, а нас, вон, ночь поджимает. А Первая на страницу лишь глянет и уже переворачивает её.

– О… Тут про меня есть.

Я зарделась:

– Да, это мы с Фёргсвардом припоминали. А у тебя-то, Первая, своя история, небось! Наврали мы или всё так?!

– В целом – правда.

– Вы со Вторым вместе тут супротив Тёмна, выходит?

Первая поморщилась:

– Он плох стал с годами, тоска чёрная его обуяла. Ничего не хочет, лишь крови, и Тёмна слушается, только бы ничего не решать самому. Так ведь, знаешь, почти три тысячи лет жить – кто угодно с ума сойдёт. Я, верно, тоже безумна, что не подчинюсь Тёмну никак, а каждый раз – одно. Хочу кому помочь, так бедой оборачивается, а стерпеть не могу.

Я храбрости набралась, говорю:

– Так когда-нибудь должно ладно выйти, не бывает так, чтоб всё время плохо. Матушка Первая, а ты не можешь нам подсобить? Нет у меня хотения Наведара дожидаться, он злой на меня очень. Бежать надо. Может, всех мы невестушек заберём? Я вот думаю, нужна нам всего-то тайна, где слово «лазейка» писано, я сама умею лазейки искать. Надо только кругом стать, наговорить «Нельзя здесь лазейки» – и тут же со всех цепь Тёмнова упадёт, сможем с темна-нави бежать. А после я лазейку в Левоморье открою и уж всех заберу с собой. Котяна мне сказала, Тёмну по душе, когда невесты хитростью бегут.

– Ежели разозлится…

– Ну так мы всех заберём, некого мучать будет!

Поколебалась Первая.

– Хорошо, найду тебе тайну. Но верно всех забирай. Я их в горнице с прялками соберу.

– Ой, а Хильд уйти захочет?

– Захочет, поверь. Не захочет – свои утянут.

– Ещё Фёргсвард и Октавий…

– Я для них позже лазейку открою, твоё полуимя возьму с книги.

– Спасибо тебе, матушка Первая! Никто нам помогать не захотел, или не смог, только ты…

– Да я тоже не за так стараюсь, – книгу мне показывает. – За то, что мало кем читано. А если выйдет у вас, это мне тоже в радость.

Как-то не ко времени я успокоилась со слов Первой, уверилась, что добром у нас сейчас всё выйдет. Пока она дочитывала, я умудрилась ещё порасспрашивать чуточку про невест. Марьками, оказывается, Тёмн стать не всем предлагает – лишь молодым (чтобы успели подготовиться) и тем, у кого расположенность есть и в колдовстве мастерство. Хорошо, конечно, что с мастерством я, но всё равно как-то не радостно, червячок какой-то точит. В темна-нави невесты не до старости живут, Первая говорит, от горя, от страха или ещё от чего лет через пять погибают, становятся невестами мёртвыми, живым прислуживают. А после и мёртвые истираются совсем, себя теряют, в хоромах Тёмновых растворяются, а душеньки их Тёмн в печи насыпает, на украшения нанизывает. Понятно мне стало, чего Первая согласилась – уж хоть какой-то случай до смерти их спасти.

Слышим, земля затряслась. Анисия всхлипывает:

– Луну тянут…

Первая книгу закрыла, мне вернула да говорит:

– Сейчас за тайной схожу, я при себе в копилочке ничего такого не держу, чтобы Тёмн не отнял. Не бойтесь, есть ещё время, пока поднимут, пока ворота отворят, лучинки две у нас.

И ушла. Ночь уж почти, а ни Котяна, ни Рубинка, ни батюшка мой не объявились. Не охота никому с Тёмном в разлад идти.

– Что-то переживаю я, Вранушка. Вдруг подслушал кто нас и сейчас Тёмну докладывает?

– Не стала бы Первая так говорить открыто, если б кого услыхала, а Тёмну, вишь, тоже, чтоб такое знать, надо в Уложение заглянуть. А он на пиру.

Горицвета тоже манёк успокоилась, Анисия только тряслась от каждого-то лунного удара. Слышим – ржание конское на тысячу голосов, и свет лунный тускнеть стал, а Первой всё нет.

– Надо глянуть, что стряслось, – тут меня тревога ухватила, и недобро так сердечко кольнуло.

Горицвета напряглась вся, кивнула, выглянули мы с библиотеки – только слуги Тёмновы хозяйничают. Поглядели, а Первой не видать. С пиршественного зала музыка злая гудит.

– Скажи, Первую не видела? – словила я невесту-наву.

– На пиру она, забавятся.

Переглянулись мы, ну всё – беда! Побежали туда, я уж страх пересилила, заглянула за двери, да чуть голову не потеряла прямо всамделишно: как раз-то кощей жуткий с черепом железным вместо лица заклятие пел такое, чтобы голову сорвало. До меня только ветерок докатился, а шею страшно потянуло.

Слуги Тёмновы кто под стол, кто в стены вжались, а на столе посреди яств страшных стоит волчица белоснежная, большущая, должно, люти больше – Первая по всему. Лапы у неё цепями чёрными прикованы, в сторону не кинуться. По ней-то заклятие и ударило. Шерсть вздыбило и только, а она глядит на кощея зло так, устало и раздосадованно. Другие гости за столом головы придержали и хохочут. Средь них Тёмн сам, как мы видали, справа от него Наведар сидит в ночном лике, а на другом конце стола, смотрю, батюшка мой уселся. Лицо каменное, не смеётся, не на потеху глядит – на Тёмна, будто ждёт.

– Давай, Тиаше, краса, пробуй ты волку голову оторвать, – грохочет кощей железоликий, выговор сверведский у него. – А то улыбка у тебя хитрая как у хюльдры!

– Попробую, – а у Тиаше голос медовый, говор тузларский, но мягче, чем у Лахейла. Гляжу на неё – и такой она мне красивой кажется, а у неё четыре руки, груди голые, в сосцах – кольца золотые (не берёт марьку золото!), на груди рот клыкастый!

Тиаше лазейку открыла, проговорили губы на груди по-божьи: «Могу я люти голову оторвать», а после рукой махнула, как клинком. Думала я, конец Первой, а та лишь ушами затрясла, скалится:

– Дура захольская. Не так «лють» выговорила.

Кощей засмеялся, а Тёмн руками развёл виновато, и сомкнулись на пасти Первой цепи чёрные.

– А ведь и верно, – другая марька забавляется, скрипит как изба древняя. У этой лицо столетнее, не сменила лик, в гости идучи. – Не то, что ты, Тиаше, дура, этого я в самделе не знаю, а что надо было тайну с ёй читать. Ента же не такая лють, какие сейчас бегают, а една в своём роде!..

– Вранушка, идём уже, тут мы не поможем, – Горицвета тянет. – Надо думать, как без Первой выбираться!

Пошли мы вдоль стены, уж не видно ничего почти, а слугам хоть бы что. Только волчьи глаза огнями во тьме загораются, да навьи красным отблёскивают – им всё видать, как днём. Забрались мы под лестницу втроём, домового вспугнув (он поворчал что-то, но нам поклонился, да на лапках своих крысьих прочь убёг).

– Так, девицы, не спугиваемся раньше времени, – говорю. – Вон у них какое веселье, по виду никуда Тёмн не торопится. Давайте подумаем, как без Первой выручаться. Есть зеркальце? Давайте Рубинку умолять, чтоб тайну дала хоть.

Нашлось у Анисии с собой зеркальце небольшое, наощупь я его взяла, давай с Горцветою заклятие читать. Ничего не видно, но слышим голос нам в ответ:

– Простите, мама помогать запретила. Не знаю, чего это она!.. Но я ворота в темна-навь приоткрытыми оставлю, у нас тут ворота в Сребрых горах…

Где в темна-нави ворота эти – нам только гадать, но на крайний случай отказываться не стали, мало ли последний у нас путь останется. Поблагодарили Рубинку, распрощались. Она-то, к слову, так говорила, будто и не очень её участь наша напугала. Ей, нечисти, такое, небось, привычно.

– Ворота искать по нави – это мы вернее замёрзнем, съест нас кто, али просто стражи поймают, назад вернут. Не те же это ворота, в которые луну вывозят, а если те, то и хуже… – вздыхаю.

– Да и как мы невест за собой потащим, особливо ежели заупрямятся, – Горицвета мне тоже вздохом вторит. – Давайте подумаем, что ещё есть.

– Надо сперва Фёргсварда и Октавия высвободить, чтобы всех в одном месте собрать и сразу в Левоморье скакнуть. К Фёрсварду я могу хоть сейчас, но это вслепую в волчью Яму куда-то прыгать, – я лютого припомнила, которого Котяна убила, и вздрогнула вся. – И хорошо бы сразу тайну со словом «лазейка» знать. У меня есть до того мысль. Только бы нам огонёк найти.

Выбрались мы из укрытия, стали слуг спрашивать, где бы нам света взять. Те только смеются, мол, невестушки, вы в темна-нави. Одна лишь нава сжалобилась, принесла нам клеточку птичью, а в ней три огонёчка голубых – души невестины. Кругом небольшим еле светят. Полупали мы на них во все глаза, а делать нечего, взяли.

– С собой, может, заберём, – Горицвета спрашивает. – А там Мориве подкинем.

– Не воротит ли она их в темна-навь… Ну да возьмём, конечно, не убудет с нас попробовать.

Тихонько мы обратно под лестницу пробрались, как мышки уселись. Я кольцо Лахейлово достала, тайну смотрю. Горицвета мне под руку:

– Что придумала?

– Хочу узнать, что с той, кто его наденет, будет.

– Ой, Вранушка, а ты же вправду, ты княжна нечистая, батюшка-то твой Князь! Получается, Лахейл и тебя бы в жёнки захотел, если б знал?!

– Вот я и думаю, не схитрить ли. Надену кольцо – так, малое самое, договору конец. А вдруг Лахейл пожадничает, вот, мол, уже жена готовая, а иную когда ещё заманит… И поможет нам выбраться. Давай поглядим, что на кольце писано.

Стали мы с Горицветою в буквы божьи всматриваться. Даже Анисия чего-то оживилась, помогает, слова подсказывает.

– Так, – говорю. – Выходит, кто колечко это наденет, в Лахейла влюбится без памяти.

Горицвета кивает:

– Но знаешь, Вранушка, а снять-то его можно! Если сама не захочешь, а, верно, не захочешь, так мы с Анисией стащим с тебя, хоть руками, хоть колдовством.

– Давайте попробуем. Думаю, уж совсем мыслями не размякну. Только всё равно впервой Фёргсварда и Октавия умыкнём. А то вдруг Лахейл потребует тут же к нему явиться, или ещё беда какая станется. Делать всё будем по-тихому, шум нам не к делу. Сперва узнаем, где Яма эта и как туда попасть.

Анисия говорит тихонько:

– Это рядом. Там стажа забавляется. Нужно выйти с задних дверей, со слуговых, садом пройти, за ним Яма. Только не получится. За порогом холод жуткий, в шубе замёрзнешь. И видно нас с душами во тьме будет.

Я даже задивилась, как Анисия складно говорить может, до того всё больше молчала да шептала невнятное. И Горицвета обрадовалась, что подруженька её отмерла, затараторила, Анисию за руку тряся:

– Надобно нам тогда заклятие, чтобы без света мы в темноте видели, да заклятие от холода, да ещё, всенепременно, глаза отвести нечисти, а обратно это заклятие и на Фёргсварда с Октавием!

Я задумалась:

– А ведь есть те, в ком уж, считай, все эти заклятия. Невесты мёртвые – холода не страшатся, во тьме глядят и никто тут на них взгляд не точит. Надо тайну у такой испросить и в себя вписать.

– Точно, Вранушка, ну разумница! А ещё с собою кувшины с кровью взять, мол Тёмн послал славных бойцов порадовать, так вообще за своих сойдём, и вдруг Фёргсварду с Октавием раны залечить надобно будет быстро.

– Одной остаться надо, – Анисия говорит. – Чтобы к ней лазейкою вернуться сразу. Иначе нагонят стражи.

Мы закивали. Ну правда, три головы – сила, не зря Светл с Тёмном себе Стоума в свидетели брали.

– Я вот думаю всё, а чего Тёмн нам лазейки не запретил вообще? – Горицвета спрашивает.

– Он… он любит выдумки свои очень, – Анисия ответствует. – Мог бы вообще колдовства всех лишить, но тогда скучно ему станет. Неинтересно глядеть, как девки друг другу волосы треплют. А вот как в жаб обращают – интересно. Лазейка в правилах – верх колдовства, душу ему греет. Ему не надо, чтобы никто сбежать не мог. Ему надо, чтобы пытались да провалились. И страдали.

Умолкла Анисия, словно от стольких слов обессилела, я уж её поддерживаю:

– Нам Котяна сказала, что ему в радость, если и бегут. Мол, всё равно покоя не найдут. Мы этим-то и спользуемся.

Так и порешили да пошли невестушку-навушку искать.