Выдохнула я денёчек, теперь спокойно буквы на бумагу положу, слезами чернила не разморю, да поочерёдно дела и события опишу.

Тихоморье – город немалый, разлёгся он на восток от стольного града Ветрогора прямо на берегу морском. Отсюда ладьи ходят и в Рийну, и в Нёдланд, так что полно народу. Мне-то город поглядеть интересно было, а Горицвета припустила скорее к дому. С Фёргсвардом сговорились встретиться на закате за воротами у приметных дубов, а вот Октавий так и кружил в вышине, иногда на крыши спускался, всё меня охранил.

Пошли мы с Горицветой через солнечную площадь. Всё тут путём: и улочки лучами от неё разбегаются, и храм Светлов стоит, и хоромы цеховые да наместничьи. Храм белобокий, на шпиле солнышко золотое под лучами небесного блестит.

– Надо бы в храм сходить, – говорю. – Помолимся на удачу, а ещё бы мне бумаги прикупить. Чернила-то и перья ладно, сама наделаю… Ой, только у меня денег немножко.

– Я у батюшки попрошу. Ой рад он сейчас будет, не описать! – Горицвета и сама радостная.

Обещала я Горицвете потом луньки отдать, как колдовством заработаю. Особо-то хорошей бумаги где возьмёшь? Мне ещё ой как повезло, что запасы такие у бабки моей были (Князь, видать, оставил мне для научения). А у жрецов в храме завсегда есть всякое для письма, а бумажка беленькая, как перо у лебёдушки. И почитать у них есть всякое, вряд ли тайны колдовские, но про мир наш, про богов – это точно. Никогда я в библиотеке (книгохранилище, то есть), не бывала, хотелось поглядеть.

– Думаю, не надо ли было Фёргсварда с собою позвать? Не к тебе в дом, понятно, а в город хоть, что он как зверь дикий, за воротами…

Горицвета цокает:

– Да может, и надо было. Может, и в дом пригласить, что-то как-то я нерадушно… Над тобою вон ворон нечистый кружит, его-то за воротами не оставили.

– Ой, Горицвета, не кричи, а вдруг услышит кто?

Та только фыркнула:

– Ты не думай, что, раз мы в городе, цеховые тут на каждом углу. Их, бывает, и тут не дозовёшься, хоть в терем иди тарабань.

И правда, гляжу, а уж лютых вокруг нет.

Дом Горицветин большой оказался, с деревяным теремом, а низ – каменный, прямо как у храма, на третьей лучице посолонь стоял – сразу видно, немало батюшка её купеческим делом загребал. Лучица эта широкая, домики здесь крашенные, расписные даже, народ богато одет. А я стою точно сиротинушка полная, а не княжья дочь, и неудобно сперва стало как-то в гости к Горицвете идти, а потом думаю: так я колдунья, вон, Котяна любое обличье принять может, а ходит девкой рябой. Ну и сразу нос-то задрала, стала шагать, будто тут мне самое место.

Ворвалась Горицвета во двор – её темнобой с лаем встречает, и девчонка малая как завизжит, сестрица её, видать. Тут уж Горицветина мать выбежала, стали они целоваться-обниматься. Темнобой подошел меня понюхать, хвостом мне по ноге ударил и ушёл.

– Вот, матушка, это Врана, подруженька моя. Мы с ней в пути повстречались, тоже она колдунья.

Познакомились с матушкой её Миросветой, и с сестрицей Белодушей. А отец с братьями, оказалось, в отъезде. Ну и хорошо, про себя-то думаю, а то ежели матушка на меня так глянула, то как бы батюшка посмотрел. Видно мне – Миросвета вроде и рада, что доченька не одна, а только тоска у неё такая в глазах, ну вроде «чего же ты опять с колдуньями вяжешься». Поглядела на хоромы я Горицветины изнутри – ну чего тут, купеческие. И резьба, и роспись, простор такой! И охранитель есть, мужик крепкий, и в прислуге пара человек. Угостились мы кушаньями, матушка давай расспрашивать, как странствие наше. Переглянулись мы с Горицветой и не стали про всякие ужасы рассказывать, рассказали только про всякое безобидное: как вон невесту Светлову повстречали, как у холов сказы слушали, такое всё. Матери врать грешно, ну так мы просто не договорили. А чего поделаешь? Если ей всё, как есть рассказали б, так она бы тут же на лавочку и легла седой старушкой.

Я тогда уже задумалась, о чём не думали мы с Горицветою, про то, как быть, когда Анисию достанем, по правде. Горицвета-то всё рассуждала, как здорово мы такою толпой путешествовать начнём. А у меня другие мысли: нельзя же будет ни Анисии, ни Горицвете домой воротиться! Все знают, что Анисию Тёмн забрал, как же примут её такую, из нави-то? Подумают, что, если не мертвячка, то Тёмн так этого не спустит, обязательно явится. Людям-то обычным не объяснишь, как мы лазейками со всех сторон от него закроемся. Ох уж вряд ли счастливы даже отец с матушкой Анисины будут. А другие люди – и подавно, как бы лютых не позвали на такое. Ну а Горицвета, это я уже разумела, Анисию одну не оставит, значит, придётся им взаправду скитаться, как я или Фёргсвард дом оставив.

Я пока это думаю, а Горицвета уж обещает, что сейчас вот уедет опять, но скоро воротится с такой радостью, что ни в сказке сказать…

Вздохнула, да отпросилась в храм, мол, чтобы не мешать матушке на доченьку налюбоваться. Миросвета и не обиделась даже. Распрощалась я с ними, договорились с Горицветой у храма встретиться, и пошла я назад на площадь.

Переступила порог храма – ничего со мною не стало, хоть подумала на миг-то, не осерчает ли Светл, что дочь князя нечистого явилась. Заплатила лунек, что мне Горицвета одолжила, мне и бумаги дали, и проводили в светлую горницу со столами да лавками. Написала я своё всё, что хотела, а по просьбе принесли мне Светлово Слово – книгу красивейшую, разрисованную, с мудростями божьими и рассказами о любых Светлу делах. Решила я кратенько себе записать, заодно вычитать, сильно ли Светл враньё не любит. Оказалось по книге, что не любит, но не насмерть, всего лишь в третьем чине этот грех, рядышком с безразличием, блудом, жадностью и гневливостью. В первом чине – предательство и нарушение божьей клятвы. Во втором чине – татство неуёмное, губительство, коварство, насилие разное, месть кровная, порабощение людей и нарушение обещаний и договоров. Вот тут меня прошибло, как задумалась – так то я наш с Горицветой уговор самой за спасение Анисии не платить вроде и нарушила. А, может, и нет, ведь мне самой от марьки знания нужны были. Стала дальше читать. В четвёртом чине драчливость, сквернословие, нелюбие Светловых творений, к людям недоверие. Ещё в особом чине грехи из второго и третьего, но не со злобы сотворённые, вроде как если убьёшь кого, себя защищая, или соврёшь во спасение. Вот тут, верно, грешок мой супротив Горицветы. Такие Морива мягче оценивает, когда решает, куда душу отправить. Если нет на человеке грехов с первого и второго чина – то смерит Морива все добрые и злые дела человека, и, ежели доброго больше, в светла-навь его душу отправит. Вот уж надеюсь, что честно она дела людские судит, а не как Наведаровы…

Решила я жреца поспрошать, чтобы пояснил мне, поймала того, что книгу принёс. Его Пламень звали. Не старый, рубаха на нём белоснежная, солнцем красным на груди шитая, волосы в косу убраны, борода опрятная, а ноги – босые. Это, мне бабушка в детстве объясняла, за тем, чтобы показать, что жрец от нечисти и горя людского и не подумает побежать.

– Жрец Пламень, перетолмачь, будь мил, вот тут про жадность писано: это до денег или до чего? – спрашиваю.

Он склонился надо мною, отвечает:

– До всего, добрая девица. До власти, до знаний. Ежели желаешь чего так, что на многое готов – это жадность.

Понятно, думаю. Ещё грешна.

– Жрец Пламень, а вот разбери загвоздку напримерную: пустим, обещала я, но Светлом не клялась, что подруге не буду бусы себе в убыток дарить…

Жрец внимательно слушает, а бровь выгнулась. Лучше-то я примера не выдумала, не про марьку же ему говорить.

– …А потом пошла себе бусы покупать, а купец мне вторые подарил. Я их подруге отдала. Вот нарушила я наш уговор или нет?

Пламень бороду почесал:

– С одной-то стороны, у тебя меньше на бусы стало, значит – в убыток. С другой – не платила ты за них. Тут, думаю, чин особый. Не думаю, что за бусы Морива в темна-навь отправит.

Чуть я успокоилась. И, вроде бы, какая мне-то разница – меня Тёмн всё равно к себе заберёт, хоть греши, хоть не греши. Ну да вроде безгрешных невест он не шибко-то жалует.

Раз уж жреца схватила, решила его сразу про всё расспросить.

– Жрец Пламень, а вот не прими за умысел Светла понести…

– Та-ак, – улыбается от чего-то, видать, часто ему вопросы заковыристые задают.

– …но я много сказов слыхала про Светла с Тёмном, и везде-то Светл простодушен так, что Тёмн хитрости творит у него под боком. Как же так?

Подумал Пламень, но недолго:

– Есть сказы, в которых не так всё ставится. Не простодушие это – любовь братская, пусть и плох брат, и коварен. Кажет Светл, что нельзя пред делом никого судить, а только после. И что верить надо родичам своим. У него то – Тёмн, а у нас – другие люди.

Про не судить пред делом мне даже и понравилось.

– А нечисть?

– А нечисть – дети Тёмна, и нам не родичи, им верить не надо, – просто так говорит и плечами жмёт. – Не для нечисти Слово Светлово.

Ну, так-то складно.

– Грех ли в Светловых глазах с нечистью договариваться?.. Я колдунья, от того такие вопросы, – пояснила.

Пламень головой покачал:

– Хоть колдунья, а не добро. Но, опять, как в особом чине – гляди, зачем. Если чтобы зло людям учинить – так грех, всенепременно. А если чтобы помочь – так меньший грех. Говорить с нечистыми Светл не запретил, да только опасное это дело.

– А вот я истории слышала про волков, которые людей не трожут. Душеньки их в темну-навь отправятся?

– Ежели ни разу человека не тронул, Светл сам такое с Тёмном решает. Была давно княжна Речанская Лебедь, волком стала, но людей не тронула – ушла жить на гору, молилась Светлу ежечасно. Как померла – в светла-навь её забрали. Знаем мы про то, потому как она сама являлась жрецам, и историю эту в нескольких храмах разных записали.

Я киваю, ну хорошо, мож и другая Лебёдушка, Фёргсварда, в светла-нави. Не убила же она его, только покусала, да и то с ужасу, не со злобы.

– Жрец Пламень, а вот потолкуй случай: я – невеста Тёмнова…

– Та-а-ак…

– По-настоящему, не придумка моя.

– Хорошо, ты говори, за душеньку твою и о защите потом Светла попросить надобно.

– Это-то обязательно! Но вот, я – невеста Тёмнова. И, случись такое, что Тёмн меня живую заберёт. А у меня, скажем, любимый есть. Он Светловой помощью меня с темна-нави вернёт. Что со мной будет?

Пламень глубоко задумался, поглядел мне в глаза пару раз, да говорит:

– По-Светлову – это чудо великое будет. А по-человечьи, боюсь я, не каждый такое примет.

Бережно так сказал, но утвердил мои опаски – погонят Анисию прочь.

Не стала я жреца больше мучать, попросила только за меня помолиться о спасении, а сама пошла в то прибежище, где на стене тканый лик Светла-мальчишки висел, помолилась о удаче и прощения попросила за то, что сотворила и сотворю. Уж не со зла я с нечистью вожусь ведь. Уходила когда, Пламень с лютым говорил, махнул мне на прощанье лишь.

Как-то легче мне всё равно не стало, так что помыкалась немного на солнечной площади, да на рынок заглянула, пряник кошкою себе взяла, и уж Горицвету дождалась.

Та явилась в новой одёже, мошна на поясе, Хороша чищена и грива причёсана.

– Взяла письма! – сдали мне кричит и рукой машет.

Собрались мы к Фёргсварду, болтаем, я пока про Анисию не заговаривала, только про другое, что у Пламеня спрашивала не об нас. Солнышко садится, народ в ворота торопился, а мы – наоборот. Вышли на дорогу, а Октавий в вышине закричал, предупреждая. И глядим, правда следом шестеро верховых торопятся. Мы с дороги отошли пропустить, а они – прямо к нам! Лютые, по мечам видать, а у одного и плащ с волчьей шкуры. Обступили нас, да самый у них седой говорит:

– А что, девицы, на ночь в дорогу пустились? Не боитесь?

Горицвета разгорелась вся, руки в боки, подбородок вскидывает:

– А чего это лютые всем цехом девиц по дорогам ловят? Дел других нет? Ну так вы спросите, мы расскажем, сколько по дороге сюда нечисти встретили, и где бы вам её поискать!

Лютые переглядываются, смеются:

– Оно бы, невестушки, и неплохо. Расскажите, с кем пришли? С волком? Где он? Не покрывайте лучше, самим горе будет. Ежели сейчас он вам псом ластится, назавтра точно в горло вцепится, уж поверьте старому лютому.

Плохо дело, думаю, то ли разговоры наши слыхали, то ли Пламень рассказал, что вопросы я непростые задавала, да и какая разница уж, отбиться бы от цеховых.

– Ни с кем мы не пришли, – говорю. – И никого не тронули! Уходим же уже, пустите, Светла ради, не стращайте. Мы и правда невестушки, и так жизнь не очень-то сладкая!

Попыталась я их пристыдить, а те лишь разулыбались.

– Пойдёмте-ка назад, пока вас никто не скушал. Приютим вас в цеху до утра, а вы, может, припомните, где волков видали.

– А вот и не пойдём! – Горицвета упёрлась. – У меня отец – купец, сама я из этого города родом, а вы меня понукать будете, как воришку забеглую?!

– Ладно, тогда силою поведём, лишь бы не убились вы. Потом отцу пожалобишься.

С лошади слез, к нам шагает. А с неба пред мною камнем Октавий падает да воем обращается – лютые за мечи!

– Глух на старости стал? – Октавий спрашивает. – Прочь пошли.

Ну всё, думаю, как такое раскрутишь теперь. У Октавия, вон, дырка в голове, за Светлова нава не сойдёт.

– Вальравн! – лютый изумился. – Вот это, конечно, интересный сказ.

– Мил лютый, ну пусти нас! Не трожим мы людей, не злодеи какие, вот тебе Светлово колёсико. Мы колдуны бродячие, и всё тут, – я опять уговаривать, стращать не стала, думаю, разозлятся.

Октавий стоит, никакого в нём натяженья, а лютые – что стрелы на тетиве. Верёвки уж готовят.

– Вяжите вальравна, – седой говорит. – А девиц обычными, не ушибите только.

Тут вблизи вой раздался волчий, встрепенулись лютые. Гляжу – Фёргсвард недалече, волчком с котомкой за плечами. Так-то забавно, но не до смеха мне.

– А вот и волчок, давайте за ним, – кивнул своим троим. – Мы тут разберёмся.

Фёргсвард – прочь, эти на лошадях следом, а оставшиеся уж верёвкам командуют.

Звякнули мечи – Октавий с седым сцепились. Тут же верёвки на него полетели, впились в плоть, Октавий зубы стиснул, а руки его, шея дымятся. Верёвки сжимаются, сожгут мне стража ей-ей! Я тогда дудочку выхватила, играть хотела, а на меня молодой лютый как накинется, давай руки ломать. Горицвету другой ухватил, сразу рот ей зажал.

– Рот закрывай! – седой кричит.

Покуда молодой не сообразил, я уж успела самое короткое, что могла, выкрикнуть:

– Можно здесь к Котяне!

Так испугалась, что вмиг лазейку Тёмнову нашла да открыла. Лютые тоже поняли, почувствовали, на месте замерли. Горицвета не сплоховала, прямо по носу лютому рукой дала, тот охнул, а она в лазейку – и пропала.

– Стоять всем! – седой заревел.

Я от своего лютого прыг ногой в лазейку – и вот уж я в избе. Следом Октавий ввалился, в верёвку вцепился, оторвать пытается. Чувствую – схлопнулась лазейка за нами, да понимаю, что у шеи моей нож. Не отцепился молодой лютый от меня, с нами к Котяне попал!

– Ёлки во лесу! – тут и Котяна, руками всплёскивает. Вроде та же девка рябая, а каким от неё ужасом сразу повеяло, глаза недобро так блеснули.

– Проси гостеприимства, – лютому хриплю, слёзы катятся, а тот только сильнее ножом дёрнул, кожу мне рассёк. Не понял.

Октавий рыкнул, и медленный лютый стал, как муха в меду, нож его застыл. И отпустил меня вдруг, ещё до того, как Октавий его ударил. На пол упал, бледный, как мертвец, в глазах – ужас. Гляжу, да не как мертвец, а правда умер!

– Так, этот – ваш? – Котяна на Октавия показывает.

Я всхлипнула, киваю, и тут же верёвки золотые с него сползли, недвижные на пол легли. Октавий захрипел что-то, мне кланяется, а у него до кости плоть сожжена, и голова чуть не отваливается. Горицвета к стене прижалась, сама мертвецки бледная.

– Ты зачем? Котяна. Зачем убила?

– А что мне, ждать было, когда он ученицу мою прирежет, ну ты тож смешная, Врана.

Котяна лютого обошла, поглядела на него.

– Он нас убивать не хотел! – у меня слёзы. – Он испугался. Сглупил! Там цех…

– Ну чёрен тетерев, давайте я его назад верну со всем добром, раз цех, что вы распереживались, ну девки.

Подняла мертвеца одной рукою за шею, будто он былинка, на верёвки шикнула – они его опоясали, и лазейку нашептала, что можно здесь в Тихоморский цех. И бросила лютого в лазейку-то.

Горицвета отмерла с такого, вскрикнула, сперва бросилась на Котяну, передумала – и ко мне, за руку меня схватила, давай прочь тащить, а я стою, от изумления как идол каменный, Горицвета расплакалась:

– Бежим, Вранушка, бежим!

А я не пойму, куда, зачем. Надоело это Котяне, она выдохнула, и заснула Горицвета, я её только подхватить успела.

– Устроили мне тут, ну вообще. Вон на лавку её пристрой. Этот ещё, чучело безголовое. Вальравна уже где-то добыли. Ну, девки!

Октавий Горицвету у меня взял, осторожно уложил, на меня глядит, будто приказов ждёт. А я рядышком с Горицветой присела, никак у меня в головушке не стелется, что случилось. Так выходит, что своими руками лютого на смерть послала!

– Котяна, зачем? Ты его могла засыпить вон, да хоть лягухою обратить!

– Да не жилец он был, вальравн его твой почти что зарубил, миг ещё б – и всё, – Котяна отмахивается. – Ой, ну чего ты слёзы льёшь, кто же ему виноват, что он в чужие лазейки рыбкой ныряет? Такие дураки и так долго не живут.

Я в слёзы пуще прежнего. Котяна вздохнула, говорит:

– Ну поплачь, раз нужда. А ты, мертвовран, сюда иди, заживлю твои раны.

Стала Котяна сперва над Октавием колдовать, а потом и мой порез залечила, будто его и не было, не просто колдовством, а лазейку целую для того открыла. Сколько же у неё тайн в копилочке хранится, раз она на такие мелочи их тратит?

Горицвета рядом во сне шевелится, словно кошмарит её, а я сижу, думаю, что Фёргсварда-то мы там оставили. Ну он далече был, убежит, попозже позову его через воду, скажу, где нас искать – это так разумность моя рассуждает. А сердечко трепещет – ну до чего же я дурочка, и человек-то, видать, совсем нехороший.

Полночи я просидела рядом с Горицветой с думами тяжёлыми. Отказаться от учения Котяненого? Всё стала рассуждать, чего она лютого убила, раз знала, что я вреда людям не желаю и рассержусь уж, верно, на такое. И нерадостная вовсе мысль мне пришла: проверяет, откажусь ли от научения. Если уж я назад поверну со смерти того, кто сам меня убить мог, решит Котяна, что слабая я. Да и Тёмн бы с ней, со знаниями такими, но так меня холодом-то пробило, как подумала, что со мной будет. И с Горицветой! Не отпустит нас на все четыре стороны, мы тут, в логове её тайном, бывали. За лютым отправимся, если не хуже.

Пока ушла куда-то Котяна, я велела Октавию следить, ежели появится – предупредить нас. И Горицвету растолкала насилу.

– Горицвета, говорить надо.

Та глазами хлопает, морщится, сообразить будто не может кто она и где, а потом в меня вцепилась:

– Котяна!

– Нет её сейчас.

– Уходить надо, Вранушка! Это же ужас что творится, Светл упаси, убьёт нас!

– Как раз, если побежим – убьёт, – головой качаю и всё-то Горицвете объяснила.

Она притихла и спрашивает бессильно уж совсем:

– Так что делать?

– Всё делать, как хотели.

– Она цехового убила… из моего города!

– Согласна я, что это всё ужас какой-то, но давай Котяну не злить. Мы с тобой не знаем, что с нами бы было. Может, не тронули бы, но вот Фёргсварда бы точно изрубили без расспросов – за ним и шли. И Октавия.

Горицвета губы поджала – нелюбы ей такие рассуждения, а особо и не возразишь.

– Вранушка, я не хочу совсем, чтобы мне безразличны люди стали… Чтобы ты такой стала, как марька! Давай попробуем уйти, а? Батюшку твоего попросим о защите, он, может, и с Анисией подсобит. А нет, так мы сами уже сможем, а там, в нави, Октавий и Фёргсвард нас защитят…

Теперь уж я губу поджала. Очень мне жалко лютого было, правда жалко. Но Котяна не мне зла желала и не Горицвете, и лютые правда сами накинулись, словам нашим не вняв. Встала я на распутье: бросать всё, на что сговорилась и новой дорогой идти, ещё и опасной такой со злой марькой за плечами, или унять горесть и принять, что не такая я уж добрая, не такая Светлолюбая, как хотела.

– Батюшка мой, может, хуже Котяны. У него при дворе точно нечистью станем. Да и Тёмна он прогневил, с какой-то радостью, представляешь, тот его дочь заберёт, представься случай… А Фёргсвард с Октавием нас от Тёмна не скроют, хорошо, если стражей Тёмновых откинуть смогут, да и то не истинно ещё. Чтобы такого ужасного с нами не случалось, так это надо дома сесть, рученьки сложить, никуда не лезть, а уж особенно – в темна-навь.

Всё Горицвете сказала, как думаю, а горько, будто вру ей. Ведь только часть это правды, та, что мне сподручна. Не сказала, что дальше у Котяны и того хуже может статься, что на некоторые-то зелья кровь да плоть человечья нужна не упомянула. Надо Котяну понять хорошо, какова она, а после, может, и смогу вертеться тут ужом, знания брать, а душу не тяготить грехами. Лучше так, чем вовсе дела колдовские бросить.

Горицвета поникла, как цветочек в ночи:

– Права ты, Вранушка, только больно так! Будто от Светла отворачиваюсь насовсем.

– Да ты чего, Горицвета. Зла мы не желали, спасались лишь сами. И лютых не тронули.

– Только привели прямо к марьке… Ну да чего уж теперь, не вернёшь парня.

Я помолчала – чего скажешь, подождала, пока Горицвета ещё поплачет.

– Надобно Фёргсварда поискать, думаю, хорошо всё с ним, убёг. Вот лошадку, видать, потеряли…

Тут у Горицветы такой ужас в глазах расплескался, что я сама вместе с ней подскочила.

– Письма! В сумках остались! Да как же так, Вранушка! Как я так не подумала?!

– Пойдём скорее с Фёргсвардом поговорим, может, он знает, что с лошадкой!

Как на углях дождались, пока Котяна воротилась.

– Котяна, надо нам неотложно с Фёргсвардом говорить! – мигом я на неё налетела.

Та вернулась с двумя бутылями стеклянными, на стол их поставила.

– С кем? Вы мне толком и не рассказали, чегось у вас приключилось, а уже с каким-то сверведом…

– Всё-всё расскажу. Дай только блюдо серебряное, очень прошу!

– Да вон бери на печи. Неуёмные. Погляди в него, заклятие читай и имя впиши, уж как сможешь.

Схватила я блюдо, гляжу в него, Фёргсварда представляю и имя его говорю, как на слух разобрала. Добавила ещё, что лютый он и волк. Тёмн не подшутил, не нашлось второго такого. Вижу на блюде – Фёргсвард по дороге бредёт, из лужи вижу, не побитый, в человечьем теле, а на поводу Хороша!

– Фёргсвард! – кричу. – В лужу гляди, в лужу!

Тот встрепенулся, остановился, глядит:

– Врана! Всё у вас в порядке?

– Да, все целы. Ты лошадку спас! Погляди скорее в сумках, есть там письма?

Фёргсвард завозился, скоро нашёл переплётку с листами, пухлую такую, чуть ли не с мою книгу.

– Эти? – нам показывает.

– Эти! – Горицвета кивает. – Ой спасибо тебе, Фёргсвард, дорогой! Как ты её умыкнул-то?!

– Вы как пропали, лютые жутко переполошились. Сперва все за мной кинулись, но я их кругом увёл, обратно вернулся, они и не ждали, что к городу поверну. Лошадь ухватил – и скорее прочь. Помню ж, что на ней добро ваше, да и шкура. Не для того я её добывал, чтоб лютым отдать.

Я выдохнула уж – ну хоть где-то хорошо вышло.

– Мы у Котяны, езжай к нам, – говорю.

Объяснили мы Фёргсварду, куда ехать, он кивнул и расстались на том.

Котяна за нами внимательно всё глядела да пока бутыли откупорила. Внутри одной серебряный свет горит, а в другой будто бы шерсть какая-то ворочается, чёрная, как крысы копошатся.

– Это тебе, птица, – и Октавию пихает серебряную. – Выпьешь с нами, это лунный свет, чтоб раны дозатянуло. А это вот нам, девки. Попейте, легче станет.

– Я первый попробую, – Октавий говорит.

– Ой да темень тебе в печень, и как ты, мертвец, проверишь, что отравлено, а, разумник? Хотела бы их погубить, уж давно бы погубила, и причуды твои временные не помогли бы. Я бабка-марька! – и палец к потолку воздвигла.

Я Октавию кивнула, мол, хорошо всё. Выпили мы варева с Октавием, а Горицвета не стала. Тут же по телу тепло заструилось, блаженно сделалось и спокойно.

– Бормотуха на лени, – Котяна говорит. – Ну так чо, девки, было-то это? Что стряслось?

Я ей пересказала всё.

– Ясненько. Я тут, конечно, цельный захольский зверинец привечать не собиралась, но с Анисией дело решим, и разгоню всех. Полуимя есть этого Фёргсварда?

– Нет, – головой качаю. – Не подумали. Не сможем так простенько его достать. Ждать придётся. Каждый день будем глядеть, как у него там дела.

– Ну да, ежели лютый, то в колдовстве дурачок, сам тайну не прочитает, – Котяна себе уж какую чарку налила, даже будто раскраснелась, видать, колдовское пойло и нечисть берёт.

Горицвета пуще прежнего поплохела. Чуточку мы ещё посидели и уморённые спать легли с Горицветой, а Октавий на охране встал.

Страницы эти я, пожалуй, от взглядов зачарую, хоть и не лезет Котяна в мои вещи, зачем ей, она, вон, и душу, и копилочку насквозь видит. Но вдруг Горицвета случайно заглянет…

Ох, надеюсь, хуже я не сделала, и, как задумано, Анисию мы спасём. Поглядим.