Непривычно было аж вчетвером путешествовать, но весело. Горицвета к Фёргсварду уж после его истории оттаяла, так что шагали мы втроём, и шутили, и сказы пересказывали, только кружил над нами Октавий, всё врагов выглядывал.

Мы Фёргсварду всё пересказали, про злоключения наши в Степи, про Стоума, про Наведара, про Котяну и последние дни. Тот слушал внимательно, кивал, цокал, но будто бы сильно и не поразился. На каждый сказ своё слово сказал. Про Наведара, что и он теперь за мной приглядит, не только Горицвета да Октавий, чтобы и не боялась даже. Про Котяну, что марьки, конечно, опасные очень, и чтобы я за нею глядела, но знаний таких, как у марьки, только разве у кощея есть, и что будет, если можно, навещать меня, а марьки не боится. Про Заговор, что тревожно это, он и сам встречал раз, что кто-то колдуна убил сильного, а тулово его сразу и сжёг вместе с избою, что цех их тогда на другого колдуна подумал, да не стал в дела лезть, не нанимал их никто. Сказал ещё, что ни случись, с нами будет.

Про конец мира Фёргсвард ещё рассказал, что у сверведов поверье, что начнётся он, когда Стоума Трёхглав сожрёт.

– А чего ты спокойно так прицокивал, а такое знаешь?! – Горицвета руками всплескивает.

– Так его не Трёхглав сожрал, – Фёргсвард плечами пожимает. – Такое бы не пропустили, да и смерть мировая сразу бы началась. Птица каменная бы на Трёхглава рухнула, да зашибла бы вместе с ним полсвета, а там бы Тёмн и Светл сошлись в бою насмерть, с Тёмном – мертвецы с его царства, нечисть и гады, а со Светлом люди все, добрые навы и звери. Мне бы пришлось на Тёмнову сторону встать. Но я вот с вами иду, значит, не будет миру конца. Либо нагадали старые колдуны чего-то не того, либо Стоум жив как-то где-то. Или проморгал Тёмн пророчество, опередили его заговорщики, теперь сидит локти кусает.

Посмеялся Фёргсвард, а мне всё равно неспокойно как-то. Но скоро тревоги дальние забылись, о насущном думать стали, прикидывать, как Анисию вызволять, что делать потом, такое всё. Так за разговорами до Тихоморья и дошли. Только одно интересное с нами в пути приключилось. Встретили женщину, шла она с темнобоем. Огроменный такой, ну чуть ли не в пол лошади, волосатый, шерсть белая, уши висячие. Нас учуял издалека, насторожился и хозяйке гавкнул. Женщина немолода была, с виду четыре десятка вёсен. Очень пригожая, златовласая с косою длиной. Остановилась, на нас поглядела и стала ждать, темнобоя пригладив.

Мы помялись, неудобно как-то, и собака нас зачуяла (а вдруг почуяла волка), а она улыбается, рукой машет:

– Эй, путники, чего вы как раки варёные, ступайте ко мне, вместе веселей! – кричит.

Подошли, она аж охнула:

– Батюшка Светл котолюб лучистый! Вот это я накликала. Скушаете иль добром всё будет?

Сама не пряталась, вижу, что Светлова невеста.

Горицвета запыхтела:

– Да чего ты, матушка, мы не злые, невесты Тёмновы, но так не от большого хотения, а остальные у нас тоже добрые и смирные.

Октавий каркнул в вышине.

– А что, недоброе в нас видишь, матушка? – Фёргсвард спрашивает, а сам себя оглядывает. – Хорошо же запрятался.

– А я чую, как Вьюжик, – улыбается и пса гладит по ушам. Тот на нас внимательно глядит, но не лает, не бросается. – Меня Добронравой звать.

Мы тоже все поименились, и неловко нам как-то, я ещё зачем-то говорю:

– Уж мы правда тебя не тронем, и вообще людей не тронем, мы даже помогаем. Ну вот вышло так, что сами не лучезарницы со светловоями.

– Я Светломеч вообще-то, – Фёргсвард говорит. – Или Мечесветл. Как по-рувски правильней, не знаю.

– Да вижу я, котеньки, что вы не со злом, Вьюжик вон спокойный. Ну проводите что ли старушку, мало ли лихих людей на пути, – улыбается, довольная такая.

– Старушку? Да что ты, матушка милая, – Фёргсвард смеётся.

– А это ты не знаешь, сколько мне годочков.

– А расскажи!

– Ну и с вас тогда сказ про вашу дружинку.

Стали мы про себя рассказывать: что хотим Анисию с царства Тёмнового достать, что я княжья дочь (потому с нами вальравн), как Фёргсвард волком стал.

Добронрава послушала, головой качает:

– Вот уж нелёгкая у вас дорожка. Но вижу, верная она, не буду вас учить, как идти. Не знаю, прямо, чем вам подсобить, Светлу помолюсь, это точно. Ну вот ещё хлебушком угостить могу. Он из пшеницы золотой, с мёдом.

Достала из котомки хлеба, ломоть с корочкой золотистой, с виду ну прям из золота, угостила нас с Горицветой.

– Уж простите, котеньки, – Фёргсварду говорит, – вам с вороном, нельзя такое, обожжёт.

Мы с Горицветой хлеб попробовали и обомлели. Вкусноты такой я в жизни не едала, будто со Светлова стола, и хрусткий, и мягкий, медовый. Как-то шагаться сразу легче стало, будто сразу сил прибавилось. Фёргсвард понюхал только, чихнул.

– Прямо золотом и пахнет, – говорит.

– Это я пекла, а рученьки у меня светлые, вот и еда выходит такая, что человека насытит, а нечисть отпугнёт.

– А у нас вечно каша горит, – Горицвета с удовольствием жуёт, не оторваться. – Если еду сядем готовить с Вранушкой – и режемся, и костёр тухнет, и обязательно мухи или ещё какие гады в варево попадут, жуть что. А у тебя ну просто чудо, а не хлеб!

– Очень вкусно, – соглашаюсь. – Мы всё старались в деревне где еду взять, ну и на сухарях, на мясе вяленом иногда. Правду Горицвета говорит, костёр даже развести сложно, а колдовством ещё сложнее. Проклятье Тёмново, вот, думаю, ежели бы избу спалить хотели, тут бы хорошо колдовство с огнём вышло.

Повздыхали.

Про себя Добронрава тоже рассказала. Живёт она тут недалече, шла в Ликосвет в цех лютых охотников по делам.

– Несу им когти кошачьи, насобирала, у меня кошек дома, ой, полно. Ну ещё с головой цеховым переговорить хочу. А то они, пока нечисть на шею не сядет, не почешутся. Пристыжу вот их. По пути в пару деревенек зайду, погляжу, как у них дела. Письма напишу, кому надо, ну и полечу хворых.

Стали дальше говорить. Оказалось, годочков ей уж шестьдесят, а, может, семьдесят, не помнит.

– Веселишься над нами, – Фёргсвард не верит.

– Куда там! Я же невеста Светлова, не слыхали что ли, что каждой невесте своей Светл сто лет отмеряет? И, чтобы не развалиться, как бревно старое, ещё здоровья. Ну и красоты, это-то видно, – смеётся. – Выйдет сто лет, он за мною спустится, заберёт в сады небесные. Это, конечно, если меня упырь какой не съест, тогда раньше полечу.

– А что, упыри есть? – у Фёргсварда охотницкий интерес, видать, зачесался.

– Нет, был пару годочков тому. Не наш, тут в окрестностях не было давно неурожая, голода не было. Приблудился откуда-то. Ой, страшенный. Рот-то до земли прямо, сгорбленный весь, кожа кости обтянула, волоса лохматые, и глаза как два блюдца, огнём горят.

– Видала его? – я удивилась. Упырь – это страшное что-то, только в рассказах я про такую нечисть слыхала. Жажда у него ненасытная, так как человек с голоду помер. Есть может без остановки.

– Ещё как! Чуть кошечек моих не съел. Но у меня как раз хлеб напечён был. Я ему и кинула. Он пожрал – и отравился сразу, изнутри сгорел.

Фёргсвард присвистнул.

– Это вот этот хлеб особый? Надо же! Я только слыхала, что убежать от него можно, еду ему бросив, что всё он харчит без разбору.

– Так можно, но недаром я невеста Светлова.

– Матушка Добронрава, а расскажи нам про Светловых невест побольше чего, аль про каких других Светловых созданий, ты же, верно, много знаешь. Я сказы разные собираю, в книгу пишу. А то у нас на пути всё нечисть и колдуны, и сказы в соответ, – прошу.

– Ох ты. Книга – дело хорошее. Я сама книгу держу, туда и рецепты пишу, и еды, и зелий.

У меня глазки загорелись:

– Вот бы глянуть!

– А заходите в гости, я в селе Медноборе живу, вон там, – машет. – И я бы послушала, чего ты в дороге понаписала.

Так и уговорились, что на обратном пути заскочим к Добронраве.

По пути успела она нам про всякое Светлово рассказать.

Ну, понятно, у Светла впервой люди, дети мы его. Им-то в помощь Светл и наделал животных разных, а некоторых таких, что любую нечисть сборят. И невест назначил.

Что я не знала про невест Светловых и про лютых охотников, так это что есть среди них такие, кто особо яро людей берётся защищать. Есть у них два пути – милости ко всем, даже к нечисти, и правды, на котором всякого судить по делам его стоит.

– Я строго одним путём не иду. Вот шла бы, скажем, путём правды, пришлось бы мне сейчас разбираться, ел ли кто из вас людей, а если б ел – так всё, биться с ним. А если б милости, ой бы я сейчас на вас насела, уговаривая Светлову жизнь вести! Ну это кто совсем строго идёт. Я – шажок там, шажок сям. По-человечески так. Зато, кто этими путями идёт, на тех Светл пристально глядит и улыбается, больше силы им даёт на эти дела. Говорят, могут такие люди прям к Светлу воззвать – и хоть сам лучеликий явится, хоть помощника отправит, а подсобит. Ну вот, к примеру, Светловому ратнику, богатырю, надо пагубу какую Тёмнову сразить в ночи, так он может Светла умолить лучик солнышка послать. А невестушка такая лишь любовью может целое селенье чумное излечить. Но к этим Светл строго, если встал на путь верно, всё, не блуди с него… Жрецы ещё Светловы себе такой путь берут, бывает, хоть и без колдовской души.

Про помощников тоже рассказала. Самые нам ближние – это кошки и темнобои, конечно. Их-то Светл давным-давно одарил за их храбрость, это уж каждый ребёнок знает. Любимый мой сказ в детстве был про Темнобоя и кошек. Очень я поразилась малая, что лишь один пёс меж людьми и волками встал, и что кошки, маленькие такие, на волков напрыгнули. И ведь только после этого их Светл одарил когтями, нечисть жгущими, то есть такие храбрые они были, что без всякой надежды победить в бой кинулись. Я тогда ещё пса нашего пристыжала, уговаривала быть как Темнобой. А то он, как завоет кто вдалеке, сразу под порог лез.

Но дальше-то ещё интересней Добронрава рассказала. Много у Светла зверей и птиц-помощников.

Есть Каменная птица – она огромная, горою гор сидит в Светловых садах, очи её золотым огнём горят, глядят через явь, нави и Дрёму, несёт она золотые и самоцветные яйца – людям на защиту и на радость. Только ей под силу Трёхглава задавить, когтями и клювом шкуру его изорвать. Сторожит нас птица от Тёмнового царства.

Есть жар-быки, они солнце тянут через ворота золотые Светлового царства, сами быки эти как горы (поменьше Каменной птицы всё же) и правят ими волоты, на нас похожие, но громадные люди, с волосами будто солнечные лучи или огонь и кожей золотой. Они же и ворота открывают и закрывают. Ещё есть волоты в дружине Светловой. Раньше, когда в мире всё побольше было, сражались они с Великими Змеями, что сейчас уж в былое ушли.

Есть у самого Светла конь-летун, белоснежный, а грива с хвостом – жаркое пламя, но людей не жжёт. Лебединые у него крылья, на них спускается к людям с небес. Его Светл может в помощь послать, и спастись, и перенестись, и просто копытами нечисть подавить. Тоже он большой непомерно, но может и малым становиться.

Есть у Светла кони поменьше – златоконьки, эти как игрушечки резные, ножки у них тонкие с козлиными копытцами, сами золотые да хрупкие с виду, грива нежная. Они за детишками следят в светла-нави, грустить им не дают, на спинках катают.

Есть кот Огнеух, любимый Светлов кот. На ушах у него кисточки, как у белки или рыси, только огненные. Когти у него – чистое золото. Огнеуха Светл посылает от нечисти людей спасать, рвать её когтями. Огнеух ещё и следы оставляет, в дереве, в камне, будто прожённые и оплавленные. Такой след найти – к удаче, надо его вырезать, сохранить, и будет он оберегом против нечисти.

Есть птицы-огневицы, они свободно меж навью и явью летают. Сами они красные, как огонёк, а лапки чёрные, как уголёк. Могут человеку помочь, вывести его с леса или болота. Перо огневичное найти тоже на оберег и удачу.

Добронрава сказала, что, может, не все это звери, что, например, про медведя золотого слыхала ещё, который волков душит, в общем, есть разные и неведомые.

Окромя зверей и птиц есть дружина Светловых навов. Это те, с которыми Князь Ворон вечно бьётся. Когда некому за людей встать перед Тёмном или другими людьми даже, могут явиться навы из этой дружины, защитить и спасти.

Так мы и прослушали Добронраву весь день, а к вечеру она к деревне свернула. И нас умолила на лавках заночевать, сказала, что уж и за нечистью нашей, и за людьми приглядит. Поверила, что мы зла не ладим делать. А мы ведь и правда не ладим!

Так что записала я всё скорее, пока стол есть, а теперь вот на бумагу переложила с бересты, в книгу подшила.