Оказалось, что до избы матушкиной надо крюк большой делать. И хоть жуть, как мне интересно было на неё поглядеть, решила я, что лучше Анисию побыстрее с царства Тёмнового достать, а потом уж все дела несрочные сбывать – решили идти напрямки в Тихоморье.

Октавий вороном за нами следовал, по сторонам поглядывал, а мы всё шли. Лето выдалось чудо какое хорошее, теплое, с дождичком, грибы повылезали вмиг. Мы их даже пособирали немного, так, для души скорее, а на привале сели с ними, любуемся, какие пузатые, шляпки красные да коричневые, хоть так откусывай. Так что за похлёбку поспорили.

– Гадость выйдет, – говорю, а Горицвета мне:

– Да что там! Грибы и не испортишь, это же не каша, ну правда.

– Это если б мы поганки к столу врага готовили, то да, хорошо бы вышло.

– Ой, чего ты, всё равно выкинем. Попробуем, может, нормально выйдет, получается же иногда нормально… ну, терпимо.

– Да нав лучше сварит, чем Тёмнова невеста.

Поглядели друг на друга и на ворона обернулись. Он на ветке сидел, клюв точил, будто клинок (а, может, и не будто).

– Октавий, ты ж наёмничал, – говорю. – Умеешь похлёбку сварить?

Он глазом на меня покосил, и кракает:

– Да!

– А свари нам, будь добр! У нас точно сгорит или ещё какая гадость случится. А мы покараулим пока.

Ну, думаю, сто раз Октавий ещё проклянёт день, когда его Князь ко мне приставил. А он ничего, слетел с дерева, человеком обернулся, сел грибы резать (помыть-то мы их и воды набрать смогли без Тёмновых подручий, а вот как нож для готовки в руку берёшь – ну всё, то порежешься, то вообще кого-нибудь порежешь не поймёшь как). Мы ещё травки всякой принесли, чтоб повкуснее, щавеля и петрухи.

Гляжу на Октавия – ну, конечно, диво для человека незнаткого, сидит мертвец, похлёбку варит. Мне Хлад рассказывал, что ему нав однажды капусту квасил. Правда это он не на еду, а на беду, на проклятье другому колдуну делал.

Мы в караул встали, оглядываемся, да только караульные из нас вышли хуже кашеваров, Октавий первый встрепенулся, глаз его красный в темноте блеснул.

– Волк, – только и сказал, про похлёбку забыл, меч выхватил, вперёд нас встал.

А там в темноте и вправду огни горят, уж знакомые по степи.

Осторожно к нам волк подошёл, шкура серебряная, как лунька начищенная. Далече остановился, на корточки присел, принюхался.

– Врана? – рычит. – Это я, Фёргсвард.

Я так и ахнула, хотела к нему сразу ж кинуться, а потом всё ж поостановилась. Не то, чтоб по волку лицо понятно, и имя мало ли откуда знает. А он будто почуял:

– Я вещи и шкуру – представляешь, я шкуру волчью достал! – недалече тут оставил, рядом с деревней, вы её проходили. Там мне и сказали, что тебя видали, решил нагнать побыстрее. Это обыкновенно, что у вас тут нав?

– Ой, Фёргсвард, прости! Ты проходи, – а Октавию говорю: – Это друг мой.

Тот с сумнением глянул, но меч убрал.

– Сейчас, вернусь, вещи заберу, не девайтесь только никуда, – лапой махнул и обратно убёг, быстро так, скачками, и руками себе помогая.

Октавий успокоился совсем, сел похлёбку доваривать.

– Это Фёргсвард, про которого в книге, что ли? – Горицвета глазки выпучила.

– Да вроде он, про шкуру знает. Я его волком никогда не видала, но волос у него сверведский, и у волка шкура такая же. Надо же! Не думала, что скоро свидимся.

– Ну подождём, подождём, поглядим потом, что за Фёргсвард, – хищно как-то Горицвета сказанула.

Долго мы его прождали, уж и похлёбки отведали (у нава правда лучше нашего вышло). Сам Октавий, конечно, есть не стал, вороном обернулся, сел опять стеречь на ветку. Я покуда мысли о том, чем его кормить, отогнала. Он же и лунного света может напиться вместо кровушки. Видимо, и пил.

Вернулся Фёргсвард уж человеком, налегке, только котомка и тюк с собой. Ровно такой, как зимою от меня уходил, даже плащ тот же на нём. Но с мечом на поясе. Помахал нам издалека, а мы ему. Подкинули в костёр поленьев, тут и он подошёл, тюк на землю бросил, нам поклонился:

– Привет, Врана, и ты, краса!

– Горицвета, – строго так сказала.

– Горицвета. Меня Фёргсвард звать, я лютый охотник и оборотень. Вот так вышло.

– А я знаю, я про тебя у Вранушки в книге читала, – глазки сощурила, как Лахейл прям, бывало, делал, по-гадючьи так.

– В книге! Вот это да! Ну тогда ещё придётся тебе, Врана, про меня написать. Принёс я шкуру.

И развернул тюк, а внутри чернее сажи шерсть, с полосою как лунька, с хвостом пушистым, шкура безголовая. Жутковато на неё глядеть, как думаешь, что человеком её хозяин был когда-то и что людей губил.

– Держи, обещал же.

– Спасибо, Фёргсвард. Да куда я её… – я прямо растерялась.

– На плащ приспособишь, колдовскую вещь недурную с такого сделать можно… Пустите к костру?

– Да конечно! – я встрепенулась. – Тут столько случилось, а у тебя же ещё столько же! Хорошо, что ты волка заборол, а не наоборот!

– Да тут с какой стороны не забороли бы, а всё волка, – усмехнулся весело.

– А что отец Сваны? – спрашиваю.

Фёргсвард помрачнел.

– Тут на целый сказ история, щас, мыслью соберусь… А где нав ваш?

– Вон он, – на ворона киваю. – Это Октавий.

Тот кракнул.

– О-о-о, вальравн! Да с виду не земляк.

– Нет, он рийн… тут тоже, знаешь, такая история! – уселись мы все за костром. – Всю ночь, весь день сказывать.

– А ничего, провожу вас, куда б не шли. Что делать теперь, я ещё не выдумал. Как со Степи вернулся – тебя стал искать, и вот только что и нагнал.

– Мы тоже в Степи побывали, да такого с нами там случилось!.. Вот я с Горицветой по дороге в Степь и познакомилась.

– А ты, Горицвета, тоже невеста Тёмнова, верно?

– Да, мы две невестушки-подруженьки.

– Это хорошо! Ну, что подруженьки, что невестушки – не очень-то, – улыбается. – А вальравн с вами откуда? Я их в наших-то краях нечасто видал. Обычно они людей не трогают, так за ними и не охотятся. Октавий, а чего ты не у костра? Я не кинусь. Я хоть лютый, но по себе знаю, что не вся нечисть зла людям желает.

Тот только глянул и клювом по ветке ударил, даже не сказал ничего.

– Он сторожит. Охранитель наш. Тут вышло такое… Слыхал про Князя Ворон? – Фёргсвард кивнул, а я продолжила: – Оказался он батюшкой моим.

Горицвета головой качает, мол, давай, каждому рассказывай.

– Да шуткуешь!.. Не шуткуешь? Вот дела… И что же теперь?

– Ничего такого, стража вот приставил, но трожить меня не будет, в дела свои тянуть. Вроде могу дальше делать, что хотела.

– А что делаете?

– Идём невестушку одну из Тёмнового царства вызволять, – говорю. – Нам бабка марька поможет.

– Врана! Ну как тебе верить! – засмеялся даже, а на нас глядит – и перестал. – Вот же ж! Богато у вас на вести, от которых глаза по солнышку полновесному делаются, ничего не скажешь. Давайте и я с вами. Не пускать же вас одних к Тёмну.

– Тебе не страшно? – Горицвета спрашивает.

– А чего мне. Я – лютый-оборотень, ни кола, ни двора, домой не воротиться, любимую сгубили, месть свершил. Я же прям готов для таких-то дел…

Переглянулись мы с Горицветой – ну а что, целый волк-то не лишний, когда в темна-навь скакать собираешься.

– Идём, если уж хочешь… А про себя сегодня расскажи, – прошу. – А то как спать, не узнавши? А мы тебе завтра рассказывать начнём, у нас надолго.

– Пожалуй, у меня поменьше будет, – кивает.

(Дальше словами Фёргсварда).

Как расстались мы с тобою зимой, я сразу дальше в путь, мне-то морозы и вовсе не страшны. До Степи дошёл безынтересно, всё больше обернувшись волком, с одёжою в зубах. После того, как ты там поколдовала над кровью моей, здорово Хальвард со следу сбился, так что ушёл я невредимый. Снег ещё таять не начал, а я добрался. По пути на лунном свете лишь, людей я вообще не трогаю, хоть кровь и пью – у колдунов беру. Нечисти наловлю, волком-то оно тоже сподручно, а местами и легче, потом колдуну её потроха, да клыки, да шерсть несу. Колдун на кровь меняет. Ему-то люди часто кровью платят, когда монеты нет. Ну вот. А тут я по-хольски не очень, даже не спросишь, где колдун у вас, а ещё налегке, в Степи морозной. Выйдешь такой красивый к людям, они сразу поймут, что нечисть ты какая-то. На лунном свете жить можно, только не будешь никогда такой же сильный, как тот, кто кровь в три горла хлещет. А хлестать будешь —человеком быть перестаёшь.

Стал я по степи глядеть, нюхать, слушать, где нойоны становятся, искать, как ты мне сказала, с птицами на стяге. Хорошо, что неутомимый я, спать не надо часто. Лучше бы, чтобы я неутомимый был, а волком не был, ну тут уж волку дарёному в зубы не смотрят (можно ж волка подарить, да? Ну, если ты Тёмн, к примеру). Долго пробегал, много стягов с птицею видал. Хорошо, что в зиму и весною, пока Степь не высохла, холы в становищах сидят, по два раза на одного и того же нойона не натыкался. Весна под конец калльпутлемна шла, это ваш месяц котий, как нашёл я нужное становище. Осторожен я был, следил, с подветренной стороны вечно, чтобы анаит меня не почуял. От того и сам не почуял, как сзади ко мне Хальвард подкрался. Я думал, он отстал, потерялся, но нет, за местью, небось, и в темна-навь пошёл бы.

Ночь то была, но луну нечисть целиком к тому дню выпила, даже глоточка света нет. Ох, и сцепились мы с ним. Я ему талдычу, мол, гляди, вон в том вот лагере убивец, волк чёрный, а он как оглох. И сборол бы меня Хальвард, если бы не ухнуло нам обоим на головы заклятие колдунское.

Учуял нас анаит, услышал даже, скорее. С нойоновским колдуном явился, улыбка от уха до уха, довольный. Колдун-хол с ним, волосы распущены, косточки птичьи в них и черепки вплетены. Я его чуял, но и не думал, что он с волком заодно. Видать, не так я хорошо прятался до того, узнал анаит, что кружу рядом, с колдуном сговорился.

Заклятье нас сперва расцепило, с ног посшибало, а потом запел хол, глубоко так, одним горлом – и сон на меня навалился каменным одеялом.

Проснулся уже в человечьем обличье (видать, дал мне покой-травы колдун понюхать или колдовством меня вернул) от боли жуткой, хол мне руки и ноги верёвкой Хальвардской связал, а она колдовская, золотая, жжёт огнём. А верёвку к гвоздю длинному позолоченному, в землю вбитому, привязал. Порвать попытаешься, гвоздь выдрать или обернуться, без рук останешься, а бежать – без ног, пережжёт. А без ног плоховато бегать.

Хотел тут же заклятье крикнуть, верёвку развязать, а понимаю, что языка у меня нет, золотым мечом срезали.

Гляжу, тут же, но не рядом, в цепи Хальвард закован, рот завязан, чтобы тоже не колдовал. Ему язык оставили, чтоб не помер, с языка знаете, сколько крови, о-о-о.

Мы в шатре каком-то, шкурами вокруг завешено, земля шкурами застелена, тут же травы разные, ножи… такими с медведя шкуру снимают, только серебрёные, с письменами, колдовские.

Тут я и понял, чего не убили нас на месте, видал я такое один раз. Колдун волка словил, посадил его у себя на цепи, да шкуру с него снимал, а после кровью поил, чтобы новая скорее отросла, а у волка только на шкуру сил с той крови и хватало, не сбежать. Так и было у него много шкур волчьих, столько волков, мож, окрест-то не было. А Хальварда, видать, на кровь и приберегли.

Хальвард на меня глядит, зло так, но и с беспокойством – не ждал такого. Я ему глазами делаю так вот, мол, говорил я. А сам думаю, что не выбраться нам. Без лап далеко не убегу, верёвку не снять, у Хальварда рот закрыт, не отзовёт её…

Но и оставаться никак, позор и смерть потом.

Я зубы стиснул, что затрещали, стал гвоздь тянуть. До кости мне пальцы прожгло, но вытянул. Подкатился к Хальварду, мычу ему, на рот его киваю. С одного взгляда понял, чего хочу, не даром на многие охоты вместе ходили. Извернулся, наклонился, голову мне подставил, чтоб рот ему развязать. Руками мне не дотянуться, ну там уже и пальцы не слушались, зубами стал грызть – тоже тяжко, не волчьи. И то ли возню нашу услыхали, то ли время шкуру снимать настало, а слышим – идёт кто-то к шатру.

Понимаю – не успею я его освободить, не перегрызу ткань, а оковы точно не сорву.

Я напрягся и руки дёрнул. Верёвка и так жгла нестерпимо, а тут в плоть врезалась, как нож раскалённый в масло, длани мне отожгло. Светловой помощью или силой Тёмновой не взревел, тут же обернулся и перекусил повязку.

– Освободи, – Хальвард скомандовал.

Верёвка сама собой развязалась, а я давай скорее цепи грызть, да не так-то быстро выходило, а шаги уж совсем рядом, остановился кто-то чуть не на пороге, по-хольски другого зовёт.

– Кусай меня, иначе сгинем, месть не свершим, – тихо Хальвард сказал.

Понял всё.

Я ему в ногу вцепился, крови хлебнул. Сразу сила по мне разлилась и ярость, цепи скусил, и тут же колдун с анаитом явились. У анаита – меч золотой наголо, Хальвардский. Бросился я на колдуна, анаит – на меня, а Хальвард с верёвкой – на анаита, на шею ему верёвку накинул, стал душить.

Только я клыками в руку колдунью впился, тот вскрикнул по-хольски что-то, и зубы мои соскочили. Пытаюсь его укусить – а никак, закрылся от меня заклятием. Но Хальвард быстро сообразил – верёвку с анаитовой шеи на хольскую перекинул.

– Души, – приказал.

У хола дыханье спёрло, не поколдовать, а анаит освободился, сразу обернулся и в Хальварда вцепился, в шею метил, но Хальвард руку успел поставить, кости затрещали. Мне и не оторвать его без рук, что силы есть волка толкнул и обоих повалил туда, где гвоздь золотой лежал. Хальвард его схватил и прямо анаиту в глаз воткнул, заклятье выдохнул:

– Глубже!

Зарычал волк ужаснейше, стал по полу кататься, пытаться гвоздь вырвать – да тот на заклятье крепко сидел. А колдун позади хрипеть перестал, задушился.

– Души чёрного! – прохрипел Хальвард.

А в нос мне запах крови ударил нестерпимый. Поглядел, весь живот анаит Хальварду разорвал. Верёвка же змеёю золотой шею волчью обвила, теперь уж наверняка. Я лапой его придавил, и всё глядел, как шею ему жжёт, покуда не замолк анаит, а волчья голова в сторону не откатилась.

– Теперь всё. Прости, Фёргсвард, меня.

Я ему кивнул только, язык так отрасти и не успел.

– Не затянуть мне эту рану, колдовством только и жив ещё. Не хочу волком становиться, людей губить, хочу доченьку в Светловых садах увидать. А тебе ещё прочь бежать, там люди оружные, толпой с волком ослабшим справятся. Возьми кровь мою, всю до капли, за то, что я тебе причинил. И будь милостив, костёр мне сложи. Я Сване расскажу, как ты отомстил за неё.

Мне бы отказаться, голову под мечи подставить, и уж обоих бы нас сожгли… но дрогнул. Вспомнил, что шкуру тебе обещал…

Ох, Светл-батюшка, прости.

Склонился, давай кровь пить. Хальвард меня по плечу похлопал, да отошёл скоро. А меня такая сила наполнила от крови его, страшная. Длани себе обе на место прирастил, раны золотые схватились, заживать начали, язык отрос. Поднял я Хальварда в одну руку, подхватил пояс с мечом, другой анаита за ногу ухватил – и пошёл.

Взвыл навьим воем, глазами сверкнул – все, кто рядом были оружье побросали, без оглядки прочь кинулись – такой уж страх у человека пред волком…

Хальварду я голову его мечом отсёк. Костёр сложил из шиповника и тёрна, колдовством заставил его жарче гореть. Душу отнёс на перекрёсток, оставил у камня путевого. Шкуру с волка снял, порубил его, бросил чортям на поедение.

Так вот я за Свану отомстил.

Мы сидим, слушаем, у Горицветы слёзы катятся, и даже Октавий вроде прислушался, глазом в нашу сторону косит.

– Вот я думаю, неверно я сделал? И меч, и жизнь у Хальварда себе забрал.

Фёргсвард сидит, полешки в костёр кидает, взгляд тяжёлый. Смотрю, на руках у него шрамы, там, где, видать, руки оторвало.

– Так он же сам сказал! Не каждый волком быть готов, но и не каждый помирать совсем хочет! Сколько ты ещё добрых дел мечом этим свершить сможешь! – Горицвета аж вскочила, Фёргсвард удивленно на неё глядит, глазами хлопает.

– Всё верно говорит, – киваю. – Если на сердечке тяжко, ты правда думай, скольких людей мечом этим спасёшь.

Помолчал Фёргсвард:

– Спасибо, Горицвета, Врана. Вот и буду людям пуще прежнего помогать, с вас начну.

И улыбается.

А я думаю – страх это, волком с человечьим сердцем быть.